Смотри на меня

      — Ну же, Ки-ини-ич...       До ушей Кинича доносится язвительный шёпот напарника, сквозь полуоткрытые веки охотник подмечает его движения: жёлто-зелёный хвост плавно ползёт по сухой земле вслед за своим обладателем, извивается, подрагивает самым кончиком, будто высматривает что-то и живёт своей собственной жизнью.       Почему он стоит здесь, привалившись к стене между каким-то домами? В каком он вообще клане?.. Ни черта не видно: облака затянули обычно звёздное в это время суток небо, сокрыли собой слабый свет луны, и Кинич может только вспоминать да догадываться.       — Кинич, не засыпай!..       В его волосы грубо врываются пять пальцев, с нажимом давят на кожу, под глухой стон заставляют поднять голову и посмотреть в змеиные глаза напротив. Кинич инстинктивно хватает его за запястья, морщится и злится от неприятного осознания, что тело шатает, еле слушается, не подчиняется в полной мере. И Ахав... Ахав ещё ни разу не поспособствовал тому, чтобы сделать его жизнь проще.       — Да-да! Вот, хоть что-то! — Ахав напротив него забавляется, его губы искривляются в довольной улыбке, рот открывается в предвкушении. — Ну давай, давай же, скажи мне те слова ещё раз, Кинни... Кинни, Кинни... Ты знаешь, о чём я. Дай мне это!       Он повторяет снова и снова — снова и снова! — или в голове Кинича его голос уже настолько отпечатался, что оставил след, превратившийся в бесконечное пронзительное эхо.       — Ахав, отвали! — Кинич стискивает зубы, злобно смотрит из-за руки Ахава на этого придурка, что в очередной раз возомнил себя королём всего Тейвата.       Он предпринимает попытку пнуть его, оттеснить, но Ахав уже заблаговременно метнул хвост в его сторону — тот скользнул по голени, шустро забрался до самого бедра и скрутил обе ноги вместе. Кинич нелепо дёргается, едва не падает, а Ахав, придерживая его, иронично посмеивается.       — Неужели я мало тебя спаивал? Тогда иди сюда, Кинни. Ох, ты у меня заговоришь, ты будешь говорить, Кинни...       Кинич хочет огрызнуться, хочет стукнуть его хотя бы лбом за такой поступок и своеволие, но его впечатывают спиной в стену, запрокидывают голову, больно дёргая за волосы, и в охнувший и раскрытый от удивления рот Кинича уже помещается узкое горлышко бутылки.       Глаза расширяются, губы в первую секунду машинально обхватывают бутылку, а в следующую — он не успевает среагировать, сообразить, как на язык попадает горячительная терпкая жидкость. По горлу против воли прокатывается алкогольный напиток, прогревает внутренности и будоражит мысли. Ахав! Чтоб этого ящера Бездна забрала!       — Пей, Кинни, пей, — шепчется Ахав, слушая его сбитый кашель и хлюпающие гортанные звуки.       Он запрокидывает его голову ещё немного, с жадностью поглощает его ненависть своими ярко-зелёными глазами, проводит языком по собственным губам.       Он ждёт, на удивление терпеливо выдерживает каждую секунду, затем ещё несколько, и ещё, и когда Кинич, захлёбываясь и содрогаясь всем телом, не справляется с поступающим в рот алкоголем, роняет между ними тонкие струйки жидкости — Ахав наконец отнимает горлышко от его влажных губ и, не давая опомниться, заменяет холодное стекло своими горячими губами. Что-то просто щёлкнуло в голове, просто было необходимо это сделать — так посчитал Ахав, заглядывая в его удивлённые глаза своими пронзительными, изучающими.       Кинич громко стонет, поскуливает от столь неожиданного и жадного кусачего поцелуя, продолжает удушливо кашлять из-за остатков жидкости, что терпкими огненными каплями неприятно осели на стенках собственного горла, вынуждая его содрогаться и сжимать пальцы то на руке Ахава, то на его раскрытом воротнике. Он с замешательством, злобой, и с нелепым при данных обстоятельствах оттенком наслаждения смотрит на дурашливого Ахава, в эти прищуренные до маленьких ядовитых полумесяцев яркие в полутьме глаза, в выразительные жёлтые радужки вокруг расширяющихся зрачков.       Чёртова самоуверенная ящерица, чёртов опьянённый действием спиртного и этого ящера собственный организм, который даже имеет наглость наслаждаться таким к себе отношением!..       Горло скручивает от жжения. Ему с трудом удаётся проглотить и с шумом выдохнуть через раздувшиеся от возмущения ноздри, в последний момент чуть снова не подавившись из-за невозможности сделать нормальный глубокий вдох и выдох.       Язык Ахава в последний раз пробирается в рот Кинича, толкается меж мокрых губ, чтобы натолкнуться на его язык в попытках навязать ему своё желание. Но поняв, что происходящее ему до невозможного безумия нравится, он со смешком отстраняется. Кинич... Кинич в его руках просто восхитителен! С этим острым, но плывущим от алкоголя расфокусированным и вместе с тем цепким взглядом, с этими ручками, ни на что в данный момент не способными, с язычком, с ленцой пробегающим по нижней губе и скрывающимся внутри рта, в котором только что хозяйничал его собственный язык.       Глаза Ахава загораются от новых возможных идей.       — Как голова, Кинни? — сиплый, вкрадчивый шёпот приходится в раскрытые, дрожащие губы, тогда как рука не даёт отодвинуться, лишь надавливает и вжимает затылком в стену, чтобы не дай Всевышний Ахав тот опустил взгляд на землю. Только он, никто другой не должен быть удостоен его внимания. Кинич должен смотреть только на него.       Хвост скручивает крепко, надёжно, словно настоящая змея, не желающая отпускать свою добычу, но возжелавшая её задушить, переломать все кости и целиком проглотить, не оставив после себя ни кусочка, ни воспоминания. Ахав жаден, до безумия жаден.       Однако сейчас Ахав не такой, ему нужно другое, но Кинич не собирается идти навстречу этому глупому ящеру. Ахав вертит головой, и зеленые пряди рассыпаются, ниспадают на уши. Он сохраняет хитрую улыбку, снова приоткрывает рот и, чуть опустившись, ведёт губами по чужой линии челюсти. Он пробирается до самого уха, вызывая дрожь в коленях у прислонившегося к холодной стене Кинича.       — Скажи. Мне. Кинни.       Нос трётся о хрящик, вкрадчивый шёпот заставляет член в штанах отвратительно пульсировать, а всё потому, что Ахав невыносимо близко.       — Д-да что тебе надо, при... придурошный?.. — он старается звучать равнодушно, но голос против остатков воли выходит надломленным, слабым.       Ахав беспечно смеётся. Он обхватывает мочку губами, нарочито медленно посасывает, влажно причмокивает как можно громче — или Киничу просто кажется, что он прикладывает к этому все свои силы, дабы позлить его ещё больше — подмечает, как несколько раз покачнулась длинная клык-серёжка и снова легла вдоль вытянутой шейки, когда Кинич наконец-то перестал крутиться... Он скользким юрким язычком ведёт чуть выше, внутрь, и жадно вталкивает кончик как можно глубже.       Кинич прилагает силы, подавляет возможный жалкий всхлип, не даёт мурашкам сбегать с затылка и распространяться по всему телу. Его сердце начинает отбивать с невероятной скоростью: его мутит от алкоголя, от внезапной близости с этим придурком, от языка, из-за которого Кинич цепляется уже не за руку Ахава, по-прежнему удерживающую его голову, а за его одежду. Он хочет оттолкнуть, но вместо этого лишь заводит руку за него, вплетает пальцы в копну волос, притягивает к себе, словно он...       — Ах, Кинни! Ты нуждаешься во мне?.. Вы только посмотрите! Я просто счастлив!..       Закончив игриво шептаться, он ехидно смеётся, заставляет Кинича, едва не забравшегося на него сверху, вздрагивать и покрываться румянцем, но виной тому, конечно же, были исключительно и только несколько выпитых им бутылок алкоголя. Да к тому же Ахав и сам пьян: Кинич видел, как тот сидел во время общего ужина и вливал в себя один стакан за другим, да косо посматривал на стоявшего в окружении Оророна и Ифы Кинича, словно пытался выжечь в нём дыру, только бы он снова обратил внимание на Великого и Всевластного дракона.       — Я заставлю тебя повторить те слова, Кинни, и ты мне их скажешь. Скажешь, искренне раскаиваясь в своём поведении, моля меня о снисхождении... — шепчет он снова, с нажимом проговаривая каждое слово, окрашивая свою речь в не просто угрозу, где он изъявляет желание властвовать и покорить этого глупого слугу, а в угрозу, наполненную каким-то собственничеством. — Или же... ах, сейчас посмотрим, что ещё я могу от тебя получить, приспешник.       Должно быть, изначальный план был другим, но увидев, в каком состоянии находится Кинич, Ахав не сдержался и пошёл дальше. И плевать. Ох, он всё равно добьётся от него тех слов, ведь уже скоро, скоро!.. Этот жалкий человечишка сам жмётся к нему, недолго трёт пальцами слегка приоткрытые ключицы, подцепляет шероховатую на ощупь одежду, и в конце концов укладывает руки у основания шеи.       Когда Ахав ощущает нарастающее давление от больших пальцев, он растягивает губы в очередной скользкой ухмылке. Кинич переминает кожу чуть ниже кадыка, прилагает усилия, чтобы не поддаться одному из своих соблазнов... Но которому?       — Но что-то мешает тебе это сделать, верно? Слабый, слабый слуга!.. Просто сдайся! — ехидничает Кухул Ахав, словно услышал его волнение, его нерешительность, в отместку отпустив его голову и отзеркалив жест.       Он обхватил его шею и надавил с той же силой. Кинич, Кинич!.. Ахав ощущает этот бьющийся под тонкой кожицей пульс, видит проблеск эмоций в этих невероятно выразительных глазах изумрудно-янтарного цвета. Плевать, что это за эмоции, главное, что он наконец-то их показывает, и показывает исключительно ему, Ахаву! Дракон ликует, ведёт пальцами немного выше, пробегает по натянутым впадинкам и надавливает под челюсть.       Кинич стискивает зубы, порывисто облизывает покусанные Ахавом губы с остатками на них алкоголя. Его ведёт, пьянит, но он ещё держится, слышит. Постоянно слышит его насмешливый, но до одури возбуждающий голос.       — Хочешь играть по таким правилам, Малипо Кинич? Хочешь, чтобы мы наконец-то задушили друг друга?       Его шёпот давит на уши, создаёт своеобразный вакуум, в котором есть только Ахав. Ахав, Ахав, Ахав... Он буквально повсюду в жизни Кинича с тех пор, как тот его обнаружил и заключил с древней сущностью один несчастный контракт.       — Помолчи...       — Ты просишь помолчать меня?       Ахав снова смеётся, фыркает ему на ухо да трётся о него моськой так, словно испытывал истинное и небывалое доселе счастье. Кинич не хотел узнавать причину, но мог о той догадаться: Ахаву всегда нравилось видеть его эмоции, любые эмоции, но замешательство и благоговение — даже если последнего он так и не увидел, но очень хотел бы — больше всего на свете. Он бы, лишь немного поразмыслив, даже отдал свой стакан сока, если бы была такая возможность!       Кинич злится, и хотя близость Ахава неожиданным и невероятным образом сказывается на нём, он сипло процеживает:       — Да, заткнись. Просто заткнись, пока!..       Кинич вздрагивает, замолкает, его зрачки резко расширяются. Он даже вертит головой, стараясь не поддаться наслаждению, но не получается, и он порывисто, глухо скулит и стонет, разбавляя тишину переулка своим голосом. Кто-то вообще может услышать? Конечно же может, но Кинич сейчас об этом не думает.       — Что такое, Кинни? — наигранно обеспокоенный Ахав уже тут как тут.       — Убери его...       — Кого? И попроси как следует, слуга! Не забывай, я ведь...       — Вытащил свой грёбаный хвост из моих штанов! — цедит Кинич сильнее надавливая на его шею.       От его взгляда Ахаву ещё больше хочется смеяться, и поэтому он прыскает, чуть качнув головой в сторону и разметав по лбу несколько светло-зелёных прядей. Кинич хмурится в недовольстве, пропускает меж пальцев волосы на его затылке, крепче хватается, наверное, дарит некоторую степень сладкой боли, раз Ахав выгибается, запрокидывает голову и в пьяном бреду подаётся навстречу, чуть левее, чтобы ощутимо прикусить зубами выступающий кадык. Где тут, чёрт возьми, кончаются его личные фетиши?       Ахав почти мурчит, сжимает губы в тонкую полоску с подрагивающими вверх уголками. Хищный взгляд сверху вниз прожигает до костей, проникает в самую душу... Но Кинич уже не смотрит, точнее, не хочет смотреть, но когда он приподнимает голову, чтобы в отместку цапнуть Ахава за слегка высунутый язык — тот останавливает его, нагло положив ладонь на его губы.       Кинич снова хмурится, но в голове уже настолько сильно плывёт от влитого в него алкоголя, что даже этот жест воспринимается им как очередная игра.       — Хм? — Ахав, кажется, тоже это заметил. Он медленно убирает руку и коротко целует. Его вкрадчивый шёпот снова приходится на губы Кинича:       — Извиняйся. На коленях.       Кинич вздрагивает, его щёки пуще прежнего наливаются румянцем, когда до него доходит смысл сказанных им слов.       — Я не!..       — Что?       Он обрывает его раздражённую смущённую речь да вдобавок елозит кончиком хвоста по крепкому бедру, оплетает гармоничную группу мышц. Кинич ёрзает, но Ахав изучает его, сам того не понимая. Сколько раз он уже видел Кинича на растяжке, банальной зарядке и исчерпывающих эти слабые человеческие силёнки тренировках! О-ох... Он ловит себя на мыслях, что хочет не только извинений на коленях, он хочет вдавить Кинича лицом в стену, вставить ему в задницу и долбить его до охрипших стонов, до дрожи во всём теле, до стянутого в тугой комок нервов в паху, до... изнеможения. Да-а... Такое Ахаву по нраву. Ахав даже заулыбался еще шире.       Кинич, с силой стукнув его по плечу и куснув за сосок, смеряет ойкнувшего напарника взглядом полным смущения и злости.       — Ахав, блять, прекрати!       Ахав моргнул пару раз и, наконец, немного пришёл в себя. Ах, ну да.       — Кхм, Кинни? — он сбито посмеивается, вытаскивая хвост, который чуть было не трахнул Кинича по собственной пьяной воле. Кинич мелко вздрагивает, когда кончик проезжает меж ягодиц и щекочет чувствительную кожу у копчика, а затем удовлетворённо выдыхает.       — Я не собираюсь говорить. И стоять... стоять тоже.       — Ну нет, ты скажешь! — Ахав продолжает настаивать на своём, и протолкнув колено меж его ног, которые Кинич так и норовит свести, трётся об его стояк. Занятно, очень занятно! Ахав в нетерпении! — Говори, давай же!       — М-м!.. А-Ахав, мы на улице, ты не думаешь, что это?!..       — Безрассудно? Дико? А тебе не плевать ли? Или... Хах, а что если тебя именно это и заводит?       Честно? Киничу плевать. Ему — или его пьяной голове — давно стало плевать, и, быстро оглянувшись по сторонам, он мнётся ещё немного, раздумывает какую-то секунду, после которой неустойчиво припадает на колени и быстро дёргает Ахава за пояс, пока какой-нибудь здравый смысл не нагнал его и не дал смачного пинка под зад, чтобы он пошёл отсыпаться. Он сошёл с ума, раз собственный член уже давно затвердел, как он пульсирует и почти до боли покалывает, отзываясь на того, кого он знает уже довольно долгое время, но кого никогда не подпускал к себе прежде.       Пальцы беспокойно вытаскивают кожаный ремешок под смешок Ахава и его шёпот:       — Да, Кинни, давай же! Извиняйся, как и подобает слуге!       — Ахав, заткнись, — Кинич отталкивает от себя чужие цепкие пальчики, что уже пытаются зарыться в волосы и натолкнуть губами на набухший в трусах член. — Я не... я не настолько пьян, чтоб следовать твоим приказам.       — А сейчас ты разве не?.. — Он прерывается, переваривая слова Кинича, но вскоре перестаёт думать о причинах такого поведения у охотника. — Пф, и что ты хочешь сделать? Откусить?       Кинич поднимает хмурый, хотя и расфокусированный взгляд на этого придурка с улыбкой от уха до уха. Вот нет освещения на улице, тьма! Но не-е-ет, Его Высочество Суверенный правитель страны огня непременно будет сиять, словно самая яркая звезда перед глазами Кинича, а всё из-за одной несчастной полосы от фонарного столба с янтарного цвета флогистоном.       Кинич раздражённо цокает, понимая, что пока он будет пытаться его куда-нибудь подвинуть, Ахав уже насадит его на свой член и начнёт долбиться в рот прямо так, на ходу. Лучше уж он сам постарается контролировать его движения.       Он закрывает глаза, вынимает из трусов его член и... ещё один член. Блять, точно! Ахав грёбаный дракон, который, заметив замешательство в ломанных действиях Кинича, не смог сдержать очередного незатейливого смешка. Откусить бы ему и один, и второй...       — Это называется "полноценный", Кинни.       — Это назыв... — язык заплетается, бегает по пересохшей полости рта, неуверенно двигается по щекам и нёбу в поисках необходимой сейчас слюны, — ...называется "я так компенсирую".       — Хм? И что же?       — Отсутствие мозгов, Ахав.       — А по-моему, кто-то просто комплексует, — он бессовестно просовывает свою ногу меж его, нажимает на твёрдый как кол стояк, заставляет поёжиться, в то время как сам он забавляется, продолжает тереть, пока Кинич, наконец, не проводит по головке верхнего члена языком, и Ахав, судорожно втянув воздух в лёгкие, не оставляет его в покое.       Надо взять себя в руки. Не опускаться до исполнения приказов, не...       Блять, губы смыкаются на члене Ахава, язык во всю вылизывает его головку, а пальцы давят на нежную мошонку, перебирают тяжёлые яйца, и он с причмокиванием ему отсасывает. Стыдливо пряча глаза, отсасывает ему, вбирая член на треть и привыкая к заполненности и солоноватому привкусу, мускусному запаху, но поскуливающему от наслаждения Ахаву такой расклад дел всё равно кажется недостаточным. Ему мало.       — Смотри на меня, — он запускает руку в волосы на затылке, дёргает его за чёрные как смоль пряди, но боль отдаётся приятным покалыванием тысячей маленьких иголочек по всему телу. Он сипло шепчет: — Смотри, открой глаза, ну же...       И он медленно, с ленцой размыкает веки, сомкнув губы вокруг толстого упругого ствола и вскинув расфокусированный взгляд поверх другого члена, который он с каким-то не свойственным ему наслаждением и нетерпением надрачивает. Нуждается. Как же стыдно это осознавать! Он нуждается в нём!.. Но только сейчас, только в эту ночь. На большее Кинич просто не согласен.       Ахав сглатывает. В его руке что-то есть, на что Кинич не обращает внимания, потому что ему становится плевать окончательно. Лишь корка стыда на подсознании, принятие ситуации и её решение. Плыть по долбанному течению, потому что сейчас ему безумно хочется этого придурка.       — Ну и лицо у тебя... — посмеивается Ахав, но тут же содрогается, когда Кинич поджимает зубы вокруг головки и елозит языком по краям вертикальной щёлочки. — Аккуратнее! Но... Хах... Продолжай, Кинни. В этой позе ты смотришься идеально, словно наконец-то попал на своё место!       Киничу в один момент даже становится интересно, а если и вправду откусить ему этот твёрдый с выпирающими венками член, или вон тот, что нетерпеливо подрагивает и так хорошо ложится в ладони, словно был для неё создан — он через некоторое время отрастёт заново?.. Или это работает только с хвостом, который?..       Да чтоб его, этот чёртов кончик хвоста внезапно уткнувшийся ему в щёку! В первую секунду он даже пугается, но расфокусированным и недовольным взглядом перехватывает насмешливый взгляд Его Охреневшего Величества. Ахав глумится, посмеивается, с нежностью запрокидывая голову Кинича. Член выскальзывает изо рта, оставляя между ним и припухшими губами тягучую нить слюны, и едва Кинич успевает сделать глоток свежего воздуха — как в рот лезет тонкий лишь на самом кончике, но увеличивающийся с каждым сантиметром по всей длине хвост.       — Слюнявь тщательней, Кинни, тщательней. Обсоси его!       Кинич давится, жмурится от слишком юркого хвоста, от его нетерпеливых движений, от того, как тот едва ли не заползает ему в глотку, но Кинич преждевременно его останавливает, вцепившись в расширяющийся в диаметре до пары сантиметров хвост возле рта обеими руками.       Чешуйки кажутся гладкими, плотно прилегающими к телу дракона и даже приятными на ощупь: они странным образом действуют на него как успокоительное, и его реакция на них только снова веселит и заводит Ахава, когда Кинич немного расслабляется. Это не его заслуга! Киничу просто... просто это нравится.       — Да, вот так, Кинни... А теперь снимай штаны.       Кое-как подавив в себе инстинкт самосохранения, он отнял одну дрожащую руку от хвоста и принялся расстёгивать все многочисленные замочки.       — Какой ты послушный! — вновь забавляется Ахав, после чего даже удостаивает своего слугу взаимной лаской. Кинич смыкает губы на утолщённом хвосте, смотрит то на стены противоположного дома перед собой, то вскидывает затуманенный взгляд на лицо Ахава и его поблёскивающие в темноте чёрно-зелёные рожки.       — А теперь скажи: "извините, Ваше Величество, что я относился к Вам слишком сурово и пренебрегал Вашими интересами, о Великолепнейший!"       — Хмпф... Мм!..       Ах, ну да, хвост. Он выскальзывает из тёплого влажного местечка, надеясь вскоре оказаться в другом не менее интересном, но дерзкий жест Кинича со средним пальцем заставляет его вновь усмехнуться. Штаны, однако, тот всё равно приспускает, переминается и садится на корточки, очевидно устав стоять на коленях, и продолжает отсасывать.       Верхний член скрывается в горячем ротике, в то время как нижний при каждом движении проезжает по подбородку и скользит по линии челюсти, оставляя после себя белёсый след от предсемени. Блядская картина... которую Ахав, дыша через рот, с удовольствием для себя лицезрит.       В глазах Кинича под ним смешиваются усталость, опьянение, вожделение и ненависть, которые он старательно прячет, но полностью скрыть не может, и это только распаляет.       — Брось, всего пара слов! — никак не угомонится Ахав, кончиком хвоста хлестнув Кинича по упругой ягодице. Тот вздрагивает и подаётся ему навстречу, но больше никак не реагирует. Придётся снова постараться...       Поглощать эмоции Кинича, словно нечто живое, шевелящееся, невообразимо вкусное и сочное — Ахав просто обожает это. Он с придыханием наблюдал, как стоило кончику хвоста пройти по копчику и лечь меж идеально округлых ягодиц, как Кинич уже сам под ним заёрзал. Не терпится, Киничу не терпится отдаться ему полностью.       Ахав пробегает языком по сухим губам, не знает, за что лучше зацепиться взглядом: не то сосредоточиться на своих членах, поочерёдно исчезающих во рту Кинича, на его покрасневшем лице, на заднице, которую так и хочется трахнуть... Прикусив губу своим левым клычком, он вводит кончик хвоста в анус.       Кинич тут же издаёт заглушённый стон, отчего губы и язык вокруг головки вибрируют, посылая ответные восхитительные волны. Ахав медленно и прерывисто выдыхает, снова пробегает языком по клычкам, стараясь держать себя в руках. Он просовывает хвост немного дальше, ощущает, как плотно смыкаются чувствительные края ануса, но после — интереса ради, конечно же — выскальзывает полностью.       Кинич не успевает возмутиться от потери лёгкой наполненности и растяжки, как в следующий миг гладкий чешуйчатый хвост совершает рывок и оказывается погружён куда глубже, чем был до этого.       — Мм! — он хочет выпустить член изо рта, но Ахав судорожно выдыхает, надавливает на затылок, двигает его головой вперёд-назад и заставляет отсасывать нижний член дальше.       — Не отвлекайся...       Хвост шевелится, извивается в такт пульсации тугой дырочки, делает поступательные движения, желая как можно скорее расширить и разработать мышцы, напряжённые даже под действием спиртного. Хвост изгибается петлёй в поисках слабого местечка, затем резко распрямляется, пробиваясь глубже.       — Мхм!..       — Ах? Попал? — ехидничает Ахав, пропуская черно-зеленые топорщащиеся во все стороны волосы меж своих пальцев. — Ну-ка посмотри вверх и немного вправо, Кинни, посмотри вооот сюда...       Кинич дёргается под грубоватой лаской, размыкает веки, колеблется, и нехотя, лишь благодаря бушующему в крови алкоголю, сподвигнувшему его на всё это безумие, поднимает невозможно красивые изумрудно-янтарные глаза.       — Восхитительно... — кратко комментирует Ахав. Пальцы давят на затылок Кинича ещё сильнее, вынуждают взять член глубже, пока в заднем проходе того во всю продолжает хозяйничать чужой хвост.       Кинич давится, когда округлая головка члена щекочет нёбо и проталкивается в узкое горлышко, и перед тем как он снова зажмуривается, он наконец успевает — в этой полутьме, в свободной от его головы руке Ахава — заприметить чёртову технику. Осознание достигает его моментально.       — Что? — Ахав разражается ехидненьким смехом да подносит камеру ближе к лицу смутившегося и дёрнувшегося Кинича. Он снимает его. Всё это время снимал.       — Разве я не говорил, что хочу записать тебя на камеру, забывчивый служка? О-ох! Я покажу тебе потом, обязательно покажу, как ты выглядишь в моих глазах, мой верный приспеш... Ай! Ммх...       Кинич надавливает зубами, прикусывает член сильнее положенного, хотя дракона, как оказалось, это подстёгивает только сильнее. Камера дрожит в его руках, мышцы живота сводит приятной судорогой, блеск в зелёно-жёлтых глазах из-под трепещущих век становится ещё более хищным.       Глаза блестящие, полные страсти и желания; змеиная радужка почти полностью покрывает белки́, чёрные зрачки на несколько мгновений становятся вертикальными, а в следующее мгновение расширяются, когда Кинич срывается на череду гортанных хлюпающих звуков.       — Г-глотай... — приказывает он.       Кинич скребёт короткими ногтями по оголённым бёдрам, жалобно скулит, не узнавая собственного голоса, извивается от фрикций в заднем проходе. Самый кончик хвоста раз за разом непрерывно дёргается и настойчиво толкается в чувствительную точку. Ему приходится глотать вязкую горько-сладкую сперму Ахава, и вокруг не ощущается никого, кроме него. Ахав сейчас является всем его миром, и даже ненависть начинает отходить на второй план, перевоплощаясь в вожделение.       Ахава трясёт. Он сгибается над Киничем, передвигает ногами по сухой земле, только бы от пережитого оргазма и гуляющей в голове чрезмерно приятной дымки от выпитого алкоголя не завалиться прямиком на него.       Он совершает ещё несколько фрикций, отодвигает его голову с размазавшейся по чёлке спермой от второго члена, оставляет внутри один мокрый кончик, сохраняет на камеру самые красочные и развратные моменты на лице Кинича и с рывка снова насаживает на всю длину. Тот сдавленно всхлипывает, давится, снова жмурится, сжимая в узком горлышке толстый член, пока смесь из слюны и спермы по-блядски стекает по его губам и срывается на массивную обувь Ахава.       — Я тебя сейчас выебу... — глухой шёпот заставляет Кинича замолчать и напрячься; переулок снова погружается в звенящую в ушах тишину.       Сердце Кинича пропускает ещё один удар, хотя ему казалось, что за это вечер он уже привык к Ахаву, к его грязным словам и к изменившемуся отношению к своему напарнику. Он бросает взгляд на камеру, но тут же отдёргивает себя, не желая думать о том, что будет, если эта плёнка попадёт в плохие руки. А руки Ахава можно считать предусмотрительно плохими?.. Но при этом... При этом он не хочет её откидывать, не хочет, чтобы Ахав прекращал его снимать. Ещё один тайный маленький извращённый фетиш...       — Встань, Кинни.       Он вытаскивает всё ещё набухший член изо рта Кинича, хвост выскальзывает из сжимающейся дырочки, хлёстко взмахнув им, избавляясь от лишней влаги, и Ахав наконец помогает ему подняться — хотя больше это напоминает очередное желание доминировать и как можно скорее вставить. Он отводит камеру в сторону и сохраняет момент с их развязным поцелуем, от которого лёгкие Кинича снова надрываются в попытках выдержать чрезмерное внимание, оставившее его без воздуха.       Язык пробирается внутрь, пьяно елозит и сталкивается с языком Кинича. Ахав смыкает с ним губы, заставляет податься назад и слабо стукнуться затылком о стену. Кинич шипит, в то время как Ахав, глухо посмеиваясь, прищуривается от вкуса собственных вязких соков на языке. Рука Ахава проскальзывает по тяжело вздымающейся груди, задевает вставший торчком сосок — чей силуэт виднеется сквозь ткань тонкой обтягивающей майки — не торопясь доходит до паха, и вдруг обхватывает член.       Кинич дёргается от навязчивой ласки по мокрому чувствительному о́ргану, от этих пальцев, стимулирующих головку, пока Ахав довольно посмеивается в поцелуй да щурится от осознания. Ну и ну! Кинич кончил пока сосал ему!.. Такие последствия тоже стоит сохранить! Это же просто сенсация! Такое надо помещать на главную во всех газетах!       Когда камера оказывается чуть ли не на носу Кинича, он окидывает Ахава раздражённым взглядом с оттенком смущения, а в следующий момент напирает сам, обхватывает его голову и запускает язык в рот удивлённого напарника. Кинич не спускает с него своего опьяневшего испепеляющего взгляда, потому что ему нравится. Тоже нравится видеть на лице этого дурня смену эмоций, особенно когда их причиной является он единственный.       Когда чужой язык пробегает по острым клычкам, Ахав сладко мычит, прерывает мокрый поцелуй и быстро разворачивает его лицом в стену.       — Бездна тебя побери, Кинни... Таким ты мне даже нравишься, мой верный слуга!       Пальцы надавливают на лопатки, а колено, бесцеремонно всунутое меж ног, заставляет Кинича, уложившего ладони и локти на стену, расставить стопы шире. По копчику трутся два измазанных в сперме члена, пока головка нижнего не втискивается меж упругих ягодиц, не надавливает на края сжимающейся и вновь призывно открывающейся дырочки, и с рывка не входит в неё на всю длину.       Кинич порывисто вскрикивает. Нежные ткани мышц крепко обволакивают твёрдый стояк, пока камера то и дело крутится рядом с лицом, раздражает и возбуждает, а стоявший позади Ахав протяжно и с наслаждением выдыхает прямо на ухо. Кинич не сомневается в том, что Ахав сейчас просто счастлив, ведь "Его верный слуга" наконец-то пошёл ему навстречу!       — Ох, Кинни... Кинни!.. — он трётся носом о его затылок, жадно, глубоко и до дрожи в коленях вдыхает его запах: тёплый, густой аромат... не резкий пот, а что-то глубокое, почти как запах древесины с оттенками подсохшей после охоты крови и сладким ароматом фруктов и алкоголя после ужина. Он смешивается с собственным терпким запахом семени и необыкновенно возбуждает... Ахав в самом настоящем раю.       — Кинни, ты отпадно пахнешь!.. Я хочу съесть тебя и выебать, и желательно одновременно. Ммм... Бездна тебя... побери!       Закончив свою речь на повышенных тонах, Ахав выходит из него по самую головку и снова рывком проскальзывает внутрь. Кинич беззвучно стонет, сдерживается, широко открыв рот, дрожит, передвигает ноги для большей устойчивости, когда вся длина члена начинает в рваном ритме — раз за разом — долбить его в тугую дырку.       Перед глазами — одна лишь шероховатая стена, что сквозь плотную ткань перчатки всё равно неприятно впивается в кожу, но вскоре она сменяется на физиономию Ахава, когда напарник тянет его за волосы, вынуждает до боли натянуть шейные мышцы, прогнуться в пояснице, чтобы повернуть голову набок... и всё ради того, дабы его губы накрыли в очередном требовательном поцелуе.       Поцелуй выходит быстрым, рваным, лишь чтобы заявить свои права на Кинича, на каждую его клеточку тела, на каждую эмоцию, на саму душу, а после, насытившись, Ахав возвращает его на позицию, со всей дури хлопает свободной от камеры ладонью по ягодице, хватается за столь мягкую, соблазнительную плоть, отчего Кинич вскрикивает и сжимается. Безумная скорость, которую так жадно поддерживает Ахав, лишает его всех мыслей, не останется ни одной. Ахав заберёт все. Все, что есть. Всё, что Кинич ему предложит, и всё, что останется у него после. Ахаву он нужен весь, целиком, со всеми изъянами, ведь они...       Изъяны?.. Ахав принюхивается снова, и даже когда первые капли дождя падают с неба и стараются смешать, освежить кружащие рядом запахи, он слышит один-единственный, особенный. Он прихватывает Кинича за шкирку и рывком тянет всхлипнувшего парня на себя.       — Ахав! — Кинич шипит, дёргается, когда нос Ахава оказывается то прижат к его уху, то зарывается в макушку.       — Шшш... Постой спокойно!       — Да чёрта с два я буду стоять сейчас спокойно. М-м... Продолжай, глупая ящерица, чтоб тебя!..       — Да помолчи!       Хвост скользит по груди, обхватывает так, словно обнимает, пока кончик не пробирается в раскрытый от шока рот Кинича.       Кинич скулит от такого обращения, от переизбытка ощущений в собственном теле, от того, как ему не хватает ещё немного фрикций, тогда как Ахав за каким-то чёртом принялся его во всю вынюхивать. Член Ахава пульсирует в нём, и он старается сам насаживаться, войти хоть в какой-то ритм и снова натолкнуть головку так, чтобы она промчалась по простате.       — Не вертись, — ругает его Ахав, но не может не подметить за собой и своим собственным желанием, что уже давно пора бы вставить в Кинича иначе.       Он направляет объектив вниз, туда, где его член — за которым так тянется Кинич, хотя Ахав его притормаживает, не даёт приблизиться вплотную — медленно выскальзывает, вытягивается из тела, пока не покидает его полностью, под конец мазнув головкой по столь жадной до чужого члена дырочке.       Медленно опустив руку по спине Кинича, дав ему ощутить эту лёгкую щекотку по всем позвонкам и закончив её на копчике, Ахав прихватывает оба своих члена и, надавливая на расширяющиеся от давления края дырочки — вжимает обе головки внутрь.       Разработанные хотя и одним, но толстым членом внутренние мышцы по-прежнему нехотя раздвигаются под давлением двух твёрдых членов. Кинич хотел бы вскрикнуть, но выходит только жалобно скулить, ведь хвост в свою очередь не даёт ему быть чрезмерно громким: тот извивается, заполняет всю ротовую полость своим объемом, давит на язык, и, уже не стесняясь, самым кончиком проскальзывает в горло.       Ощутив рвотный позыв Кинич дёргается, скребёт по гладким чешуйкам хвоста, но лишь поневоле выпячивает задницу, подставляет себя под два невыносимо твёрдых и горячих, как калёное железо, члена. Ахав одобрительно урчит, снова что-то там себе нюхает и снова погружается глубже, снимая на камеру каждый момент того, как члены со временем скрываются в теле Кинича, как пропадают из виду, и как Кинич, морщась и кривясь в лице, давится его хвостом.       Ахав стоит, жадно смотрит на столь восхитительную картину с красным следом от ладони на заднице. Он перехватывает другой рукой, снимает с новых ракурсов и никак не может насытиться. Запах заставляет сердце отбивать безумный ритм в тяжело вздымающейся груди: тот будто синхронизируется с дождём, который становится всё сильнее и сильнее, пока их покрытые испариной тела под свежими каплями не становятся окончательно мокрыми. Но запах стоит, Ахав его не теряет.       — Мхм! — Кинич мычит, пытается хотя бы зубами сдавить этот наглый хвост, но Ахаву то ли плевать на боль, то ли потуги охотника действительно тщетны, и дракон не реагирует, лишь пытается снова, по основание и по самые яйца, наполнить его своими членами.       Ахав, просунув руку под чёрную прилипшую к телу майку и скользнув рукой по напряжённому голому животу, усмехается в затылок, вжимает бёдра, чтобы войти полностью, находит губами ухо и с неясной Киничу нежностью прикусывает за хрящик.       — Судя по твоей реакции, Кинни, — вкрадчиво шепчет он, — тебе нравится, когда я заполняю обе твои дырки, когда я буквально повсюду. Мм... Ну давай, дай мне какой-нибудь знак, покажи мне, что я прав!       От переизбытка ощущений и невозможности сделать нормальный глубокий вдох Кинич жмурится, собирает в кулак все свои силы, желает выплеснуть всё это на Ахава!.. Пока не опускает руку ниже и не хватается за свой член, начиная нетерпеливо надрачивать.       — Да, вот так, Кинни!       Ахав, глухо посмеиваясь и поощряя его отзывчивость, глубоко вбивается в его тело, делает темп рваным, быстрым, безумно быстрым по мнению скулящего перед ним Кинича. Головки, прижимаясь друг к другу, раз за разом растягивают внутренние нежнейшие мышцы под свои немалые размеры. Частые попытки вдохнуть воздух оканчиваются гортанными мычащими звуками: они разрезают шум дождя, наполняют уши прижимающегося грудью Ахава к мокрой спине Кинича такой замечательной симфонией, от которой хвост, подёргиваясь в предвкушении скорого оргазма своего хозяина, хищно проскальзывает ещё глубже в глотку охотника.       Ему кажется, что его тело не справляется, когда перед глазами начинает стремительно темнеть, когда ярких точек, похожих на множество волшебных звёзд, становится до того много, что они застилают собой всё, горят настолько ярко, что вытесняют само понятие ощущений. Он скулит и надрачивает, активно скользит сжатой в кулак ладонью по всей длине и смыкает пальцы под головой, пока, наконец, его тело не пробирает крупной дрожью, и он, содрогаясь, не кончает прямо на стену.       — А-а-ах, Кинни, д-да, да!.. Сожми ещё, сожми ещё, Кинни!       И Кинич, сквозь пелену наслаждения, сжимает. Напрягает все давно уставшие и замученные мышцы в теле, пока пальцы, скребя по хвосту, не расслабляются, теряя остатки своих сил. Ахав поворачивает его голову, подтягивает к себе и пытается снова утянуть в поцелуй, но выходит только смазанное касание, напоминающее неудачный клевок носом. Ахав стонет и содрогается, изливается в Кинича с двух членов сразу, пока из уст последнего раздаются сдвоенные прерывистые вдохи и выдохи.       Капли дождя холодят разгорячённую кожу, колени неустойчиво дрожат, но упорно держат своих обладателей, а щека Кинича тем временем страдает от ещё одного укуса. Он шипит, предпринимает вялые попытки вырваться из сдавливающей его хватки, но, кажется, что хвост, вместо того чтобы наконец-то отпустить его, поначалу шевелится, двигается ещё немного глубже и щекочет тонкие стенки глотки.       — Вот, ещё... ещё немного... — шепчется Ахав, пока перед глазами Кинича мелькает какая-то яркая вспышка, прежде сознание его погружается в темноту.

***

      Под боком что-то шевелится, но Кинич не торопится открывать глаза. Под другим боком тоже что-то шевелится, но и тогда он не хочет ни о чём знать. Он устал, устал настолько, что даже когда хвост вдруг оплетает его и дёргает на себя — он не сразу размыкает веки, но всё-таки инстинктивно пытается осознать ситуацию.       — Хэй! Руки прочь! — прикрикивает Ахав.       — Что?.. — не понимает Кинич, привалившись к плечу этого дурака, благо, почему-то накрытого каким-то покрывалом, а потому стеснение достигает его головы не сразу.       — Да я не тебе, а ему!       Тогда Кинич вертит головой и пытается осознать ситуацию повторно. Вот справа — Ахав, Ахав и его хвост, от которого ему очень хочется сейчас освободиться, дабы избавиться от чрезмерно настырных воспоминаний. А слева — пушистые длинные ушки Оророна.       — Я покрывало принёс, — невозмутимо отзывается Оророн. — Вы холодные.       — И...       — И пытался согреть вас своим теплом, — он даже раскрывает объятия, словно к нему сейчас кинутся двое его знакомых, но те явно не торопятся... И если Кинич, с едва надетыми на него штанами, ощущает себя как дурак, то Ахав скалится на Оророна да сильнее прижимает к себе своего служку.       — Не нуждаемся! — прикрикивает Ахав, отчего в голове Кинича начинает звенеть от боли и похмелья.       Точно! Этот паршивец напоил его на вчерашнем ужине!       Кинич скрипит зубами и хочет дать ему по морде, но вместо этого лишь нелепо замахивается, укладывает руку на воротник и притягивает его ближе. Он ведёт носом, принюхивается, не совсем понимая что происходит. Ахав, кажется, тоже мало что понимает, но в ответ немного расслабляется и кладёт руку на талию Кинича.       — Хах, наконец-то ты успокоился, Кинни.       — Заткнись, поговорим потом, — Кинич снова хмурится, резко отворачивается, о чём сразу же жалеет, когда голову снова мутит, но всё-таки напрягает зрение и благодарит дёрнувшего ушками Оророна:       — Спасибо за заботу.       — Если бы вы зашли в дом, было бы лучше, но этим утром, когда я вышел полить своих друзей, я чуть было не полил вас, хотя... хотя вы уже были мокрые. Вы попали под дождь?       Кажется, отвечать на вопросы Оророна Ахав ну очень не хочет, а потому Кинич пихает его локтем и снова обращается к Оророну, подтягивая покрывало до самого носа.       — Мы немного посидим и пойдём.       — Я не гоню, вы не подумайте, — он вновь шевелит ушками, улыбается, отворачивается и продолжает заниматься своими делами.       Кинич выдыхает и теперь требует хоть каких-то ответов от самого Ахава, но Ахав тоже от него отвернулся и зачем-то шарится по карманам.       — Я не... эй! Где?       — Что опять не так?       — Кинни, камера! Каме... ах, вот она! — он тянется через грядку — благо, на той даже ничего не росло — и подбирает технику. Он снова что-то щёлкает, что-то хмурится, и пока Кинич клюёт носом дальше, он вдруг выкрикивает:       — Всё пропало!       — К-куда пропало, балда? Дай сюда.       Найдя в себе ещё немного сил, Кинич выхватывает у него камеру и смотрит сам. Ахав рядом дёргается, не может усидеть на месте, но, кажется, он даже доверяет Киничу и его попыткам вернуть их ночное видео.       — Ты где её взял вообще?       — Хм? Торговец из Фонтейна, кажется.       — Кажется, Ахав, ты вообще не знаешь, как она должна работать.       Он щёлкает ещё что-то и протягивает аппарат Ахаву. Ахав хмурится, непонимающе смотрит сначала на Кинича, а затем — на экранчик, на котором кое-как видна расплывчатая после дождя плёнка.       — Это... а где ты?!       Кинич вздыхает и поправляет покрывало.       — Идиот, он делает фото, а не видео, и я не знаю, под каким углом ты его повернул, что умудрился заснять свою расплывающуюся от кайфа рожу.       — ...Кинни, надо повторить!       Кинич вздрагивает, и от прошлого покоя не остаётся и следа. Ахав снова лезет к нему, снова поваливает наземь едва успевшего привстать с грядки Кинича.       — Лучше скажи, как мы вообще здесь оказались?! И отцепись уже от меня! — он шипит, бегает смущённым взглядом то по спине напевающего себе под нос Оророна, то по нетерпеливой моське Ахава.       — Ах, ну, это... Я нёс тебя домой.       — Ох, Шбаланке, у тебя ещё и топографический кретинизм, раз ты унёс меня в противоположную от нашего дома сторону...       — Эй, я хорошо ориентируюсь! Просто...       Кинич не готов с ним больше спорить. Он всё ещё не отдохнул, всё ещё чувствует как между ягодиц мокро, как горло жжёт от чрезмерного внимания Ахава, да и... Он никак не может избавиться от запаха в носу, от сладковатых не то лесных свежих ягод, не то грибов с характерным оттенком земли. Где-то, когда Ахав обхватывает его за шею и вжимает зубы в мочку уха — слышится его естественный запах тела. И всё это — от Ахава.       — Кстати, интересное тату, — вдруг вставляет своё слово Оророн, про которого Кинич уже успел забыть с этими ароматами.       Нет, Оророна вообще не смущает, чем они занимаются на его грядках, пока не трогают овощи и вон то дерево, да и Кинич не собирается позволять Ахаву идти с ним до конца. Он просто отпинывает его, дерётся, но больше это похоже на нелепые игрища маленьких завриан.       — Кхм, что за тату? — сипло вопрошает Кинич, выглядывая из-за плеча Ахава.       — На твоей щеке. Такое, знаешь, красивое зелёное сердечко.       Кинич инстинктивно трогает свою щёку, но по понятным причинам ничего не ощущает. Он окидывает раздражённым взглядом такого же как и он ничего не понимающего Ахава и ждёт очередных ответов на свои немые вопросы.       — Ну... думаю, это судьба, Кинни! — Ахав беспечно посмеивается, вгоняя Кинича в краску своей лучезарной улыбкой. А ещё он наконец-то смотрит на Ахава, на его лицо, и тоже замечает какое-то нелепое сердечко на правой щеке, под прищуренным глазом. — Мы наверняка свя...       — Мы НЕ связаны! Я не хочу быть связанным с тобой до конца своей жизни.       — Так мы ведь уже, разве нет?..       Киничу больше нечего ответить. Он смущённо утыкается носом ему в шею и, скользя по груди, вдруг с силой сжимает сосок напарника, будто в отместку за всё то, что ему пришлось пережить этой ночью. Ахав глухо скулит и кусает его в ответ, оставляя новый след от зубов на светлой коже шеи.