chip de lut

Мать говорит Христу:

— Ты мой сын или мой

Бог?

У Нам Гю нет лица, и это самое ужасное. Синтетика, она же мозг выжигает нещадно, и Су Бон осознает это прекрасно, закидываясь очередным колесом. Ненавидит себя за свою же слабость, за желание забыться, намертво сцепленное с боязнью забыть, но ничего не может с собой поделать, когда видит перед глазами мельтешат цветные таблетки. Голубая, желтая, розовая. У Нам Гю нет лица – воспаленный мозг Су Бона не может его воспроизвести в точности. Су Бон помнит хорошо сгусток нервов, ходуном дергающийся где-то в грудной клетке, за ребрами, когда Нам Гю ухмылялся его этой кошачьей улыбкой, заправляя волосы за уши. Помнит глаза, заплывшие зрачки которых были похожи на две сияющие сверхновые, когда он забирался посреди ночи на его койку и отрубался, жарко дыша в шею. Помнит россыпь веснушек, по которым до зуда в ладонях хотелось провести кончиками пальцев. Не решался, провел лишь один раз, первый и последний, когда банально и пошло закрывал чужие хищные глаза перед тем, как безликие охранники забрали его и уложили в ящик с праздничным бантом. И даже свернутая шея не убавила тогда чужой красоты в глазах Су Бона. Только не сходилось что-то. Кошки, они же гибкие, не должны они гибнуть так легко. Но все же у Нам Гю нет лица, а Су Бон плачет мерзко, навзрыд, привычно раскусывая таблетку. Третью, розовую. Он ненавидит розовый цвет. *** Затем Нам Гю лишается голоса. Это вам не рэперок, чьи демки уже вторую декаду летают по всему интернету. Это MD клуба “Пентагон”, давно прикрытого за неимением хозяина. Никаких записей в интернете, а соцсети, если и есть, наверняка закрытые. Странно так, едва ли неделю он слушал чужое ехидное мурлыканье на ухо, а жалеть теперь всю оставшуюся жизнь. Умом Су Бон понимает, что чужой голос, на деле-то, был довольно характерным. Чуть манерный, обычно тихий. Ни слова не звучало без насмешки – неважно, над кем-то или над ситуацией. Этим же умом он не может воспроизвести ни слова чужим голосом даже у себя в голове. Сам уже не знает, в чем причина, в таблетках цветных (голубая-желтая-розовая-еще раз голубая), или в долгих месяцах, прошедших с бойни, в которой Нам Гю свернули шею. Еще бы хоть раз услышать, как Нам Гю раздраженно бормочет на выдохе “Нам Гю, не Нам Су”. Голубая-желтая-розовая. *** У призрака нет имени. Забылось с течением времени. У призрака черные волосы, глина вместо лица, и треск разбитой вазы вместо голоса. Су Бон все никак не может вспомнить его имя, и это режет где-то глубоко за грудиной, а может и дальше, глубже. Призрак приносит с собой фантомную боль в шее с четырьмя одинаковыми отметинами, запах пота и крови, и смутные воспоминания о чужом теплом дыхании в плечо. О зеленых спортивных костюмах. Зеленый цвет Су Бон, кстати, тоже не любит. Призрак всегда касается нежно. Привычно цепляется за плечо, проводит рукой между лопаток, глина трещит и сыпется – призрак говорит ему: “Неужели забыл?”, призрак смеется и говорит, что не обижен на “наркошу”, призрак касается сухими – глиняными – губами чужой щеки и опаляет запахом крови и тех таблеток, которые раскусывал острыми зубами вместе с ним – голубых-желтых-розовых. Он пахнет как асфальт после дождя. Су Бон не помнит ни лица, ни голоса, ни имени. Помнит одно. Кажется, когда-то он его любил.