Я сижу за шахматной доской и играю в шахматы с тобой

Все началось с письма. Силко даже не должен был оказаться в тот день в шахтах. Он пришел случайно, из постыдной тоски, которая толкала на глупости — образы во сне, обрывочные и всегда яркие, как солнечные лучи, мучительно его дразнили, были мучительными по своей природе. Силко рассматривал письмо — помятая бумажка с заломами, будто ее не раз сминали и затем старательно разглаживали — пляшущие, широкие буквы. «Проклятый Вандер», — думал он, мечтая смять это жалкое письмо, разорвать на миллион частиц и разбросать по шахте, чтобы его сожаление — дурацкое, бесполезное, никому не нужное сожаление — навсегда потерялось в угольных тенях каменных сводов. — Чертово письмо, — прорычал Силко, ткнув бумажкой в широкую, мощную грудь Вандера. — Ты думал, что этого будет достаточно? Что я найду это письмо, прочитаю твои глупые слова и что? Прощу тебя? После всего?.. После всего, что ты сделал?! Силко перебирал каждое слово в голове, смачивал змеиным ядом, изучал буквы, силясь разгадать тайные смыслы. Вот только их не было. Вандер всегда был прямолинеен и прозрачен, он не стал бы закладывать в свою жалкую просьбу о прощении — которую он даже не смог сказать лично! — текст между строк. Вандер и сейчас смотрел прямо, не спокойно — разве они могли теперь быть спокойны друг с другом? — но дышал ровно и глубоко. Силко рвался кричать, ранить, сделать что-нибудь, чтобы его боль была отомщена. Он чувствовал себя диким зверем, которого искололи до полусмерти ножами и копьями. — Давай поговорим, — предложил Вандер, и в его голосе слышалась мольба. — Я поступил неправильно… — Неправильно? — взвился ярким пламенем Силко. — Ты называешь это «неправильно»? Всего лишь… Он не договорил, порывисто сделав шаг назад. Болезненно часто билось сердце. В горле першило от горечи, от яда, от чувства, о котором Силко совсем не хотел думать. «Я доверял тебе», — сказал мысленно то, что не мог произнести вслух. Потому что тогда это прозвучало бы жалко. Обнажило бы его уязвимость и слабость. «Я рассказывал тебе свои секреты». «Я доверил тебе свою жизнь». И что Силко получил в ответ на свою обнаженную преданность? — То, что я сделал — непростительно, — сказал Вандер. Он выглядел виноватым и полным раскаяния, но Силко больше не верил языку его тела, Силко знал, сколько ярости скрывало в себе это мощное тело, и помнил, когда эта ярость обернулась против него. — Я не могу себя за это простить. — И что ты хочешь? — горько усмехнулся Силко, хотя хотелось плеваться пенящимся на бледных губах ядом. — Чтобы я тебя простил, раз ты сам себя простить не можешь? В груди выло, ворочалось и скреблось. Письмо жгло ладони. Силко хотел разжать пальцы, позволить бумаге медленно упасть на землю, затоптать ее, чтобы грязь скрыла все мольбы о прощении, но сплавленные из чугуна пальцы отказывались слушаться. Вместо этого Силко следил за Вандером с жадностью и сам эту жадность проклинал. И себя проклинал. И его. — Давай поговорим, — вновь попросил Вандер. — Пожалуйста, просто поговорим. Силко не мог отвести от него взгляд — широкий подбородок, отросшие волосы, карие глаза. Все такое знакомое, до непрошенной боли, до зуда в теле, до понимания, что это однажды обернулось против него. «Уходи», — сказал Силко самому себе. Плюнь в лицо и иди прочь. Сохрани достоинство. Вандер предал тебя раз, предаст и второй. Уничтожит. Закончит то, что не смог завершить тогда. Не будь дураком. Иллюзорное ощущение ладони на горле, вода, заливающая нос и рот, металлический привкус крови на прикушенном зубами языке. Силко прочистил горло, сжал кулаки. Он уже знал, что не сможет отказать.

***

Силко скучал по разговорам с Фелисией, по шуткам и остротам, резво отскакивающим с ее языка. Она всегда знала, что ответить. И сейчас Фелисия перекинула бы свою темно-синюю косу на другое плечо и сказала бы с блеском в глазах, что он поступает правильно. Только это дало Силко сил решиться. Встречались они на нейтральной территории — в шахтах. Силко не хотел идти в бар, а пускать Вандера в свое убежище он тем более не желал. Шахты пахли пылью и плесенью, прошлым, где они были вместе, где они верили — тоже вместе — в общие идеалы, где они были чем-то, что так хотелось сохранить. Силко знал, что не сможет смотреть на Вандера и сохранять спокойствие — злость, злость, злость, Силко состоял из дикой, звериной злости — поэтому было нужно отвлечение. Он знал об одной пилтоверской игре, научился ей из упрямства и желания быть лучше жителей Верхнего города, даже добыл через перекупщиков доску и фигурки. И Силко решил — это выход. Говорить и не смотреть, передвигать фигуры пальцами и думать о стратегии, а не о том, что человек, сидящий напротив него, пытался его убить. Фелисия быстро бы разобралась в правилах — она всегда любила головоломки и загадки — и с задорным удовольствием оставляла бы Силко раз за разом в дураках. Вандеру не составило труда уяснить правила, но без опыта он пока проигрывал, позволяя Силко тешить свою гордость. Они приходили вновь и вновь. Играли. Говорили. Много. И каждый разговор был новым витком напряжения, которого невозможно было описать. Слов бы не хватило, звуки бы закончились раньше, смысл бы соскользнул с губ каплями крови. — Это ты во всем виноват, — нарочито спокойно сказал Силко, пока внутри него все рвало и металось, болело, болело, болело, и он задавался вопросом, где же проходила граница этой боли. — Ты предал меня. Силко помнил, что у них было — проклятая память! — что успело расцвести и казалось сокровенным, правильным, хрупким, как скованное стеклом небо. Оно и разбилось в тот день руками Вандера и ушло вместо Силко на речное дно. Силко помнил, как он ударил ножом по запястью Вандера в попытке себя спасти. Должен был остаться шрам. Силко бы провел по нему пальцами, надавил, коснулся бы языком шершавой, неровной поверхности, он бы… — Мы оба виноваты, — сказал Вандер, выводя его из похожих на чернильные кляксы мыслей. Силко промолчал, прикусив внутреннюю сторону щеки. Вандера всегда бесило его молчание, вот он и будет молчать до скончания веков в напряженной тишине. Вандер тяжело вздохнул. Конечно, он понимал, почему Силко так себя ведет — они слишком хорошо друг друга знали — и, конечно, он не пошел на попятную. Иначе Силко бы его не уважал. Иначе Силко бы не приходил на эти встречи (не ждал их, не прокручивал в голове, не придумывал, что мог сказать и как ответить). — Признание вины не может изменить то, что уже случилось, — спустя время сказал Силко. Хотелось выпить или закурить, сотворить что-то, чтобы невидимая веревка соскользнула с шеи. Серебряные тени ползли по поверхности шахматной доски, но Вандер не делал следующий ход. Он смотрел мягко и скорбно — что-то в Вандере изменилось после того, как он взял на воспитание дочек Фелисии, и Силко ненавидел, что заметил эти изменения так поздно — и его взгляд казался среди мрачных бликов единственным светлым пятном. — Но это может помочь измениться. Не совершать одни и те же ошибки. Силко фыркнул, закинув ногу на ногу. Эти слова показались ему смешными — ошибка Вандера заключалась в попытке его убийства. Ошибка Силко… о своих ошибках он не любил говорить. Хотелось перевернуть шахматную доску, встать и уйти, но Силко оставался на месте. Впился пальцами в локти обветшавшего от времени кресла. Вандер провел пальцами по своим волосам — мягким, Силко помнил, какими мягкими они были на ощупь, и в бездну чертову память! — что-то хотел сказать, но не решался. На памяти Силко он никогда не был нерешительным. Это тоже сводило с ума, потому что Силко привык его знать и предсказывать поведение, а новые детали в привычной мозаике приводили в состояние холодного бешенства. — Говори, — процедил он. — Мое убийство… оно бы принесло тебе облегчение. Мир, — сказал Вандер. Он не предполагал и не спрашивал, утверждал, будто знал о Силко все, и Силко из последних сил сдержал очередной прилив раздражения. — Мир, — прошипел он. — Никогда не был вариантом.

***

После встреч Силко хотел вынуть свое сердце из груди — бесполезное кровавое месиво — и спросить у куска мышц, задать вопрос, ответ на который ему никогда не будет известен. Эта тайна обводилась тенями бессонных ночей, ложилась на кожу синяками, пробуждала мысли, растоптанными цветами гниющие в его теле. Почему, даже после всего, что произошло, что Вандер сделал, он не мог не стремиться к нему? Сердце молчало. Силко стискивал зубы.

***

— Ты должен с ними встретиться, — сказал Вандер в одну из их встреч. Обычно они обсуждали попытки изменить Заун или ругались сквозь стиснутые зубы, но сейчас Вандер внезапно решил поднять эту тему. — Она была их матерью. Силко это знал, Силко неловко и боязно держал их на руках, когда Фелисия была жива. Сейчас это сделать было невозможно — противный скрежет ножа по стеклу при одной только мысли, чтобы увидеть на их детских мордашках ее лицо. Силко не умел отпускать — он лелеял свои потери, заботился о них, кормил. Силко предпочитал остаться со своими призраками и их пыткам, чем отпустить. Ему не стоило быть для девочек кем-то большим, чем незнакомцем с изуродованным лицом. — Нет, — отказался Силко. Он не объяснял, но Вандеру не нужно были объяснения, Вандер, отлично его знающий, сразу пошел с козырей. — Фелисия бы хотела, чтобы ты присутствовал в их жизнях. Силко до боли стиснул деревянного ферзя в ладони, смотрел исподлобья на спокойного Вандера — взгляд у старого врага-друга был проницательным, и Силко захотелось рявкнуть, чтобы он прекратил смотреть на него так. Прекратил смотреть вообще. — Она уже мертва, так что какая разница? Вандер мгновенно помрачнел — в его глазах мелькнули веерообразные тени. Силко всегда знал, что в Вандере скрывается монстр — ярость и лава, пламя, которое не остановится ни перед чем — и что Вандер стыдился своей сущности, прятал ее, сажал на цепь и голодовку. Силко бы так не делал, Силко бы кормил своего внутреннего зверя, позволял расти и крепнуть, Силко бы самолично снял цепь и отпустил на волю. И вот смотрите, где они оказались теперь. Монстр Вандера однажды вырвался и обернулся против Силко. — Это не повод так себя вести, — понизив голос, сказал Вандер. По спине и шее Силко поползли мурашки, и он не был уверен, по какой причине — из-за страха или неуместного волнения. В тот день — затянутое тяжелыми облаками небо, привкус речной воды во рту, горящие от нехватки кислорода легкие — Силко впервые испугался Вандера, и страх неприятно колол в груди. Он чувствовал себя беспомощным перед чудовищем, и как сильно Силко ненавидел эту беспомощность! — Как себя вести? Но возненавидеть само чудовище — абсолютно и беспредельно — так и не смог. — Будто тебе плевать, — объяснил Вандер. Силко скучал по Фелисии, по ее смеху, по тому, как она всегда была рядом именно в те моменты, когда Силко это было нужно. Он приходил на ее могилу и не мог вымолвить ни слова, а раньше, наоборот, все не мог наговориться… Силко скучал по Вандеру — по тому Вандеру, который наливал ему выпить, травил шутки и прикрывал на работе, позволял себя касаться и смотрел на Силко как на что-то, что хотелось сохранить. Силко не любил выглядеть в глазах других хрупким, но ему нравилось, что Вандер прикладывал усилия ради него. А потом все изменилось. Силко хотел огрызнуться, спрятать свою боль и тоску так глубоко, чтобы не демонстрировать даже намеки на раны и шрамы, засохшую кровь и следы от постыдных слез… но Фелисии это бы не понравилось. Она бы покачала головой и сказала, что они оба идиоты. — Я по ней скучаю, — признался Силко тихо и глухо, в груди кровью обливалось его сердце. Взгляд Вандера смягчился, и это было тяжело — понимать, что они делили общую боль, и что Вандер был единственным человеком во всем мире, кто мог его понять. — Я тоже.

***

«Самое ужасное, — думал Силко, — так это сны». Не те, где Вандер держал его под водой, не давал выплыть, и легкие Силко горели от нехватки кислорода, а тело беспомощно барахталось, пытаясь спастись. Не те, где Силко побеждал, кинжалом рисовал по телу Вандеру — удар, штрих, удар, штрих — покрывал кожу красными тонкими облаками. Не те. В самых ужасных — сладкие иглы, воткнутые в тело, зуд в сердце — снах Вандер целовал его, смотрел, как на что-то прекрасное. В таких снах то, что у них началось до восстания, драгоценное и хрупкое, разбившееся так быстро — цвело и крепло. Силко ненавидел такие сны. Или Силко ненавидел просыпаться после таких снов. Он не мог разобрать.

***

Однажды Вандер не пришел. Силко знал, почему — он успел услышать о происшествии в Пилтовере. Взрыв, погибшая девочка. «Бедный ребенок», — шептались по Зауну, и шепот, подобно волнам, поднимался выше. Силко мог управлять этой волной, склонить ее на свою сторону, повелевать ей. Но Силко думал о Вандере, о девочке Фелисии, о том, что так и не пришел, о пустоте в груди и вине. Потери ломали их всех. Он должен был быть рад, что его враг — старый друг — был сломан чувством вины. Силко не был. Он пришел к нему сам. Вандер выглядел потерянным, как разбитое стекло, чьи осколки невозможно было склеить. Силко смотрел на него внимательно и цепко — опущенные брови, покрасневшие глаза, сероватый цвет лица, даже волосы растрепанные, словно в них не раз запускали пальцы. Он должен был упиваться чужим горем, ведь Силко хотел этого, представлял, что его враг — величайший, старый, другдругдруг — предстанет перед ним разбитым, и Силко посмеется над ним, растопчет, а потом развернется и уйдет. Силко не ушел, не смеялся и не растоптал. Он забрал у Вандера стакан и повел наверх. Силко помнил последний раз, когда они поднимались вместе, собирая спинами все углы, чуть не упали и не покатились вниз по ступенькам, и Силко было щекотно и приятно-колко, когда чужая щетина терлась об его шею. Теперь трепета в груди не было, только горечь и сырой ветер вечернего полумрака, истлевшие в пепел угли. — Говори, — приказал Силко. Он не знал, как справляться с горем и скорбью, как их переживать. Горе для Силко было любовницей, гнев — верным другом. Он возносил им похвалы, словно молился, приглашал в дом и никогда не гнал прочь, он прятал их в тенях, где никто бы не смог отыскать те его уязвимые части, которые можно было разрушить. Вандер говорил — тихо, серьезно и глухо — о Вай, о Паудер, о том, как подвел Фелисию. Вандер всегда был трезв, когда ему было плохо, и сейчас мрак расползался по его посеревшему лицу тенями. Силко хотел поймать эти тени и намотать на пальцы, наблюдать, как кружево расползалось бы по его ладоням. — Мы отомстим им, — пообещал он. Раскрытая ладонь Силко лежала, как приглашение. Вандеру стоило только согласиться, и они сожгут весь Пилтовер, теперь Силко знал, как нужно поступить, чтобы от ненавистного Верхнего города не осталось ни песчинки, у него были Мерцание, ресурсы и люди… — Не так, — покачал головой Вандер. Силко хотел возмутиться — вот он я, перед тобой, и ты отвергаешь?.. — но Вандер положил свою ладонь поверх его, переплел их пальцы, смотрел мягко и грустно, как-то невыносимо больно-сладко — нежно, нежно, нежно, — и Силко выдохнул.

***

Теперь он захаживал к Вандеру. Силко познакомился с Паудер — она была настолько похожа на Фелисию, что при первой встрече его будто ударило под дых. Казалось, сейчас подруга подмигнет ему и протянет заговорщицки, что она узнала тааакооое, Силко, тебе срочно нужно услышать! Паудер так, конечно, не делала, только плакала, смеялась, ее настроение менялось так часто, как стеклышки у калейдоскопа, и Вандер со своим горем за ней не поспевал. Но Силко такой темп устраивал. — Ты ей нравишься больше, — однажды сказал Вандер с добродушной улыбкой на лице. Силко не понимал, почему — он не умел сидеть с детьми, не знал, как себя с ними вести, не был тактильным, — но Паудер показывала ему первому свои изобретения и всегда что-то рассказывала. Силко пожал плечами под внимательным взглядом Вандера, который обжигал лопатки. Вандер теперь всегда осторожничал, будто боялся, что Силко сбежит в любую секунду. Часть Силко хотела — не сбежать, а величественно вернуться в свое убежище, где можно было вечно думать над своими обидами — но он оставался. Чаще, чем ему бы стоило. Чаще, чем он мог бы выдержать.

***

В тот день они впервые играли другими фигурами, Силко — белыми, а Вандер — черными. И в тот день Вандер впервые победил. Силко долго рассматривал шахматную доску, отбрасывающую блики под желтым светом ламп, прежде чем щелчком пальцев отбросить своего короля за границы нарисованной клетки. Раньше он бы разозлился, думал бы о проигрыше, искал в тенях ответ не на те вопросы. Теперь Силко не чувствовал даже униженной гордости. — Еще одну партию? — спросил Вандер. Он не показывал самодовольства от выигрыша, не выглядел как человек, который бы этим наслаждался, Вандер был таким, каким он был всегда. С темными теплыми глазами, отросшей бородой, широким лбом и голосом — глубоким и мощным. Вандер был довольным, потому что ему нравилась сама ситуация — нравилось проводить время с Силко. И Силко пронзило ужасное в своей величине желание его поцеловать. Он и раньше (всегда) этого хотел, но сейчас желание было ясным, как небо над Пилтовером, и душистым, точно мед. Поцелуи остались во времени «до» — и память не раз повторяла воспоминания — притянуть к себе, коснуться пальцами щек, заставить наклониться. Силко не позволял себе представлять, что было бы дальше. Он и сейчас не позволил — тело тихо гудело, пока разум напоминал о предательстве, которое блекло вечерними красками — только поджал губы, недовольный на самого себя. И непонятно даже, за что именно недовольный — за вспыхнувшее ярким пламенем желание или за свой отказ это желание исполнить? Величайшее наслаждение и величайшая мука. — Давай, — согласился Силко, поднимая с шахматной доски своего низвергнутого короля.

***

Силко не хотел идти сюда с Вандером — это была его личная боль, его горе и скорбь, — но вот они стояли напротив могильного камня. Силко склонил голову. Он знал, что боли нужно было время — она настоится, выйдет из тела пурпурными пузырьками, останется на коже серебряной паутиной шрамов. Что боль до конца так и не исчезнет — знал теперь тоже. — Она бы сказала, что мы идиоты, — тихо произнес Вандер. Он выглядел странно маленьким по сравнению с могильным камнем. — Нет, — покачал головой Силко. Он вспомнил Фелисию: запах машинного масла, шелк темно-синих волос, заразительный, громкий смех. — Она бы металась между нами, прежде чем устала бы и отдалилась. Фелисия не смогла бы выбрать одного из них. Это неприятная мысль, как воротник, натирающий горло, и раньше Силко думал бы с негодованием и обидой, что он здесь пострадавшая сторона и что его чуть не убили, а Фелисия все равно бы не смогла отвернуться от Вандера. «Ты тоже от него не отвернулся», — раздался в голове ее голос. Слова звучали болезненно четко, пусть Силко и начал забывать звучание ее голоса — память блекла, как блекли поздней осенью упавшие с деревьев листья. Силко так много бы сказал Фелисии! Сначала бы разругался с ней вдрызг, потом помирился, признался бы в тихом гудении ночи, пока по небу проплывали серебряные капли звезд, что он не знает, что делать с Вандером. С Вандером, который смотрел так, словно умел читать его мысли. Раньше все было просто. Силко стремился к независимости — для Зауна, для себя. Он вдохновлял речами рабочих, строил планы, делился ими с Фелисией. — Невозможно ни от кого не зависеть, — сказала в один из таких вечеров она, и мягкий желтый свет от лампы красил ее волосы в зеленый. — Я завишу от моих девочек, от Коннела. Ты тоже всегда будешь зависеть от того, кого любишь. Силко тогда резко покачал головой. Любовь казалась ему слабостью, которой легко можно было пренебречь во имя великих целей. Сейчас Силко смотрел на Вандера и чувствовал ледяные оковы на своих запястьях. Они вызывали мурашки, поднимали волоски на руках, вспыхивали розами на коже. — С ней все было по-другому, — признался Вандер. Он был хмур, потому что думал о Вай и о том, что не смог ее уберечь. Силко не собирался его утешать, но и не сказать правду он тоже не мог. Хотелось почесать запястья, где находились невидимые оковы, хотелось найти к ним ключ и зарыть его во влажной после дождя земле. — Фелисия бы тебя простила, — сказал Силко, глядя на могильный камень и игнорируя взгляд Вандера. — Она бы сказала… что ты сделал все, что мог. Вандер отвернулся, и Силко с необъяснимым чувством облегчения кинул взгляд на его крепкую спину. Он не хотел демонстрировать ему свои эмоции, вырывать их из угольной черноты. Силко бы зарыл найденный ключ от оков глубоко под землей, пачкая пальцы в грязи — так, чтобы никто, в том числе и он, не смог бы его найти.

***

Паудер плакала реже, но боль сидела у нее под ребрами и пыталась прогрызть путь наружу — Силко не понаслышке знал о такой боли, и Силко знал, как с ней справляться. Но он не был уверен, что его способ подошел бы девочке с хрупким рассудком. Но Паудер все равно приходила к нему. Силко принимал ее, он бы не простил себе — и Фелисия ему бы не простила — если бы он ее отверг. Паудер показала ему свое убежище, где Силко помог установить защитные ограждения, привела к алтарю, посвященному Вай. Силко рассматривал фотографии, игрушки, вещи, столь бесполезные и драгоценные. — Она бросила меня, — тихо сказала Паудер, шмыгнув носом. — Но не специально. Вай этого не хотела. Они были похожи — Силко тоже бросили, и Силко тоже бросать не хотели. Это было понимание на грани дискомфорта, которое связывало их друг с другом. — Конечно, нет, — согласился Силко. Паудер без предупреждения — она была эмоциональна и от этой же эмоциональности нестабильна — прижалась к нему, обняла руками, как щупальцами. Силко каждый раз чувствовал неловкость от физической близости, и сейчас он несколько секунд не знал, куда деть руки, прежде чем положил их ей на спину. «Надо, — подумал, рассматривая отросшие волосы Паудер, которые Вандер собирал в хвостики. — Научить ее плести косы». Паудер под его руками мелко дрожала — как ветерок перед редким дождем. Она уткнулась носом ему в грудь, насколько хватило ее роста, и призналась приглушенным голосом: — Я боюсь, — Силко промолчал, и Паудер пояснила: — что Вай забрала с собой часть меня, и без нее я не смогу быть собой. «Я разбита, я сломана, я покрыта шрамами и никогда не смогу исцелиться», — вот что понял Силко, вот что он не раз говорил мысленно своему отражению. В зеркале отображался незнакомец с уродливым шрамом и сединой в волосах, с той жестокостью, которая замирала в линиях его улыбки. — Нет, — ответил Силко, и Паудер подняла голову, чтобы на него посмотреть. На ее щеках блестели мокрые дорожки. — Ты в любом случае будешь идеальна.

***

Приходить сюда было словно ступать по тонкому льду, рискуя в любую секунду провалиться в ледяные объятия реки. Это был его персональный ад, который перемолол, выжал всю слабость и выкинул вон. Силко здесь переродился. В ту ночь небо разлилось кровавыми реками, но сейчас холодная синева мерцала далекими звездами. Силко присел у кромки воды и увидел в отражении себя — со шрамом, расчерчивающим его лицо на две ассиметричные половины. Вот он — чудовище, пережившее предательство. Вот он — скрывающийся за бороздами шрамов, с тревожно-лихорадочным блеском в глазах — настоящий Силко, вернувшийся к своему предателю. Тот, кто не отпускал от себя и не позволял себе уйти. Силко коснулся пальцами холодной воды. Пульс ускорился, страх — иррациональный, похожий на журчащие кровью воспоминания, — пробежал по коже мотыльковой щекоткой. Он чувствовал тяжесть ледяных оков на запястьях. Фелисия сказала бы, что он дурак. Силко, тогда еще вздорный и скорый на обиды, вспылил и поругался бы с ней, но сейчас только бы сухо усмехнулся, поднеся сигару к тонким, перечеркнутым шрамом губам. И правда — дурак. Кто еще добровольно позволил бы надеть на себя кандалы?

***

Когда они добились соглашения о независимости Нижнего города, небо ткалось синими кружевами. Облака плыли по ним, как растрепавшиеся мотки белой шелковой пряжи, и Силко подставил лицо мягким солнечным лучам. Он верил, что добиться результатов можно было только насилием и радикальными действиями, революцией и жертвами, но все оказалось намного проще. Стоило остановиться и подумать, начать действовать по-другому. Начать слушать. Вандер шагал с ним плечом к плечу, нога к ноге — специально ведь замедлялся, Силко был в этом уверен. Он сам посматривал на Вандера украдкой, и думал, много думал. Много месяцев назад эти мысли были бы белым, как иней, пеплом, а сейчас походили на цветущий разнотравьем луг. Вандер был пацифистом и когда-то его другом, Вандер был лицемером и когда-то монстром, обернувшимся против него. Но Силко его не боялся и больше не злился. Обида, змеей обвившая его шею, ослабила свою крепкую хватку. Силко знал, что он зависим и оплетен оковами — и это знание принесло ему освобождение. Силко почувствовал легкость — ту самую легкость, которая хранилась в маленьких тщедушных телах птиц, живущих в золотых клетках. Может, в этом и заключался смысл. В том, чтобы не захотеть уходить, чтобы пожелать остаться, видеть Вандера каждый день и знать, сколько он всего с ним сделал и сколько всего может сделать — какая огромная была у него власть над Силко — и не бояться. Не сбегать. Они остановились у развилки. Дневные краски медленно блекли, Вандер мягко улыбался, но в его глазах бликами мельтешила нерешительность. «Он хочет предложить пойти вместе, — понял Силко без слов, — но он боится, что я откажу». Следовало бы отказаться. Следовало бы. Силко коснулся рукой плеча Вандера. Почувствовал подушечками пальцев тепло даже сквозь слой одежды. Вандер не вздрогнул, только пристально смотрел, и в его глазах — темных, притягательных, похожих на никогда не потухающие угли — мерцала спокойная, огромная сила того чувства, о котором Силко только догадывался. — Пойдем, — сказал он, чувствуя легкость. — Домой.