Им так скучно

Валентин ненавидел, когда Захваткин целовал его в заднюю часть шеи и затылок с особой нежностью после ночи. Он мог позволить Руслану Максимовичу овладеть им в закромах летнего лагеря «Буревестник», но не мог позволить ему проявить хоть малейшую ласку и заботу. Руслан же напротив, всегда цепко сцеплял руки на теле доктора Носатова, носом подбираясь к уху и оставляя там несколько сладких поцелуев. Валентин дернулся, когда теплые губы Руслана снова коснулись чувствительной кожи за ухом. Он хотел резко отстраниться, сбросить эти цепкие, сильные руки, обвившие его торс, но что-то — то ли утренняя слабость после беспокойной ночи на узкой лагерной койке, то ли глухое, неосознанное желание продлить этот момент — удерживало его. — Тише, Валя, тише, — прошептал Руслан низким, чуть хриплым голосом. В этом шепоте не было приказа, скорее — мягкая, настойчивая просьба, почти мольба. — Просто… побудь так немного. «Немного». Это «немного» растягивалось для Валентина в пытку. Каждый мягкий поцелуй, каждое ласковое прикосновение ощущались как клеймо, как насмешка над тем животным, первобытным желанием, которое свело их вместе в этой пыльной, пахнущей старым деревом подсобке вожатых. Страсть — да, он мог ее принять, даже искал ее временами, эту слепую, разрушающую силу, которая позволяла забыться. Но нежность? Забота? Это было слишком интимно, слишком опасно. Это рушило стены, которые он так старательно возводил вокруг себя. — Руслан, — тихо произнёс его имя Носатов, голос прозвучал непривычно хрипло, почти сломленно. Он тут же ощутил, как дрожащее дыхание Руслана снова коснулось его уха, щекотно и интимно до дрожи. — Ты смеёшься там надо мной? — У тебя мурашки по шее пробегают, — ухмыльнулся физрук, и Валентин почувствовал, как кончик носа Руслана чуть потерся о чувствительную кожу за ухом, прежде чем губы снова мягко коснулись того самого места, где только что пробежал предательский холодок. — Смеюсь? Нет, Валя. Скорее… наслаждаюсь реакцией. Валентин резко дернул головой, пытаясь увернуться, но Руслан лишь крепче прижал его к себе, одна рука все так же обвивала его талию, вторая легла на плечо, не давая вырваться. — Перестань, Захваткин! — рявкнул Носатов, злость наконец прорвалась сквозь броню паники и смущения. — Это просто… холодно здесь! — Холодно? — Руслан тихо рассмеялся, низкий вибрирующий звук прошелся по спине Валентина новой волной мурашек, — Вчера ночью тебе было совсем не холодно, доктор. И сейчас, кажется, тоже. Ты весь дрожишь, но не от холода. Пальцы Руслана скользнули с плеча Валентина вниз по руке, легко очерчивая напряженные мышцы, останавливаясь на запястье, где бешено бился пульс. Он мягко обхватил его, большой палец лег на вену, словно измеряя ритм. — Вот здесь, — прошептал Руслан ему на ухо, — точно не холодно. Горит. Он коротко поцеловал его в ухо снова и закрыл глаза: — Лагерные отношения — это прекрасно, — мечтательно произнёс Захваткин, его голос был тихим, но наполненным какой-то необъяснимой для Валентина нежностью. — Пионеры постоянно вместе носятся, парочками, за ручки держатся… Умиляюсь, но виду не подаю, конечно. Дисциплина. Валентин напрягся еще сильнее. Эта идиллическая картинка, нарисованная Русланом, звучала как издевательство в контексте их собственной тайной, сумрачной связи. Сравнение с невинными пионерскими влюбленностями резануло по нервам. — Между нами нет никаких отношений, кроме сексуальных, — цокнул языком Носатов, резко и холодно, пытаясь отгородиться этим заявлением, как щитом. Он чуть приподнял голову, чтобы тот не мог не услышать или не понять. Руслан медленно открыл глаза. Мечтательное выражение исчезло, сменившись знакомой смесью упрямства и чего-то похожего на разочарование. Он не убрал руку, но его пальцы чуть крепче сжались на теле Валентина, словно напоминая о своем присутствии. — Правда? — тихо спросил он, глядя в потолок, но вопрос явно предназначался Валентину. — Только сексуальных? А вот это, — он едва заметно пошевелил рукой, очерчивая контур тела Валентина, прижатого к нему, — И то, как ты сейчас дрожишь, хотя отрицаешь это. И то, как ты вчера ночью… Он запнулся, подбирая слова. — Как ты смотрел. Это тоже просто… секс, Носатов? Валентин стиснул зубы, чувствуя, как краска заливает щеки. Он ненавидел, когда Захваткин вот так выворачивал все наизнанку, заставлял его сомневаться в собственной броне. — Физиология, Захваткин. Не более, — отрезал он, стараясь, чтобы голос звучал как можно более ровно и отстраненно. — Реакции тела, которые ты так любишь препарировать. К «отношениям», как ты их называешь, это не имеет никакого касательства. Руслан усмехнулся, но смех прозвучал невесело. — Ты можешь называть это как угодно, доктор. Физиология, химия, черт в ребре. Но отрицать, что между нами что-то есть, кроме простого… трения, глупо. Носатов нахмурился, ощущая, как нос Руслана касается его собственного носа. Легкое, почти случайное прикосновение, но оно заставило все внутри Валентина сжаться. Воздух между ними стал густым, заряженным. Он чувствовал тепло дыхания Руслана на своих губах, видел вблизи каждую ресницу, темные искорки в его глазах. Кажется, сейчас его поцелуют. Сердце заколотилось где-то в горле, мешая дышать. Паника смешалась с чем-то другим, тягучим, запретным — ожиданием. — Что ты… — начал было Валентин, инстинктивно пытаясь отстраниться, но голос сорвался, а тело не повиновалось, скованное этой внезапной, удушающей близостью и пристальным взглядом Захваткина. — Я? — Руслан чуть склонил голову, их лбы почти соприкоснулись. Он не поцеловал. А вот Носатов поцеловал. Это было не мягкое, нежное касание. Скорее, резкий, почти злой рывок вперед. Словно плотина внутри него, сдерживающая все противоречивые чувства — страх, отрицание, раздражение и это предательское, неосознанное влечение — наконец прорвалась под напором пристального взгляда Руслана и удушающей близости. Губы Валентина врезались в губы Захваткина требовательно, почти грубо, в этом поцелуе не было ни капли той нежности, которую он так яростно отвергал мгновение назад. Это был акт отчаяния, капитуляция перед собственным телом, перед тем «чем-то», что Руслан так упрямо видел между ними. Руслан замер на долю секунды, его глаза широко распахнулись от удивления. Он явно не ожидал такого поворота после категоричных заявлений про «физиологию». Но ступор длился лишь мгновение. Затем он ответил — с той же силой, но иначе. Его рука со спины Валентина скользнула вверх, пальцы зарылись в жесткие волосы на затылке, притягивая ближе, не давая отстраниться, даже если бы Валентин этого захотел. Другая рука крепче обхватила талию. Поцелуй из резкого выпада превратился в глубокое, жадное исследование, в котором смешались удивление, триумф и накопившееся напряжение. В голове Валентина царил хаос. Он сам не понимал, зачем это сделал. Злость на себя смешивалась с паникой от потери контроля. Он чувствовал, как Руслан отвечает ему, как его тело реагирует на этот ответ — новой волной дрожи, но уже не от холода или страха, а от чего-то другого, более глубокого и пугающего. Он целовал Захваткина, и в то же время ненавидел себя за это, ненавидел его за то, что тот заставил его это сделать, за то, что оказался прав. Наконец, собрав остатки воли, Валентин резко отстранился, оттолкнувшись руками от груди Руслана. Дыхание было сбитым, губы горели. Он смотрел на Захваткина с вызовом, но в глубине глаз плескался страх. Руслан смотрел на него в ответ, его дыхание тоже было частым. Удивление в его взгляде сменилось понимающей, чуть кривой усмешкой. Он провел языком по своим губам, словно пробуя на вкус только что произошедшее. — Простая физиология? — хрипло прошептал Руслан. — Да! — рявкнул Валентин, голос сорвался от смеси злости и смущения. Он судорожно пытался восстановить дыхание и контроль над ситуацией, над собой. — Просто… рефлекс! Ответная реакция на твое… давление! Ты сам спровоцировал! Руслан медленно отвёл взгляд, его усмешка окончательно угасла, сменившись тяжелым, горьким выражением. Он вновь посмотрел на Валентина, на его мечущуюся фигуру, на напряженные плечи и стиснутые кулаки. — Ты боишься меня, — произнёс Захваткин тихо, но в голосе отчетливо слышалась горечь и усталость от этой вечной игры в прятки. — Я не тебя боюсь! — так же прошипел Валентин, резко оборачиваясь к нему. В его глазах на мгновение мелькнула паника, почти животный ужас. — Я ИХ боюсь! — Кого? — Руслан нахмурился, не понимая или делая вид, что не понимает. — Ну, их! — Валентин неопределенно махнул рукой в сторону окна, за которым начинался новый лагерный день, полный пионерских горнов, линеек и бдительных глаз. — Всех! Тех, которые посмотрят на нас и… и всё поймут! Тех, кто донесет, кто растопчет! Ты что, не понимаешь, что с нами сделают, если узнают? Тебя — с физруков, меня — с докторов, да и вообще… из жизни вычеркнут! Позор! Статья! Лагеря, только другие, не пионерские! Ты этого хочешь?! Его голос сорвался на последней фразе, грудь тяжело вздымалась от крика и страха. Он стоял, растерянный и злой, посреди пыльной подсобки, чувствуя себя загнанным в угол. Захваткин сделал к нему небольшой шаг, медленно, осторожно, словно приближаясь к спугнутому зверьку. Он положил руку на плечо Валентина, и тот вздрогнул от прикосновения, напрягшись всем телом. Но рука не сжимала, не удерживала силой. Пальцы Руслана легко легли на ткань рубашки, большой палец начал едва заметно, почти невесомо поглаживать плечо, с какой-то неожиданной, обезоруживающей лаской. — Мне тоже страшно, — тихо сказал Руслан, его голос был низким и серьезным, лишенным всякой насмешки. Он смотрел не на Валентина, а куда-то в сторону, словно признаваясь в этом не только ему, но и самому себе. — Думаешь, не страшно? Но никто не украдёт наше утро. Не позволю. Валентин замер под этим взглядом и этим прикосновением. Признание Руслана в собственном страхе на мгновение пробило брешь в его панике. Он не один боится. Но слова про «утро» снова взметнули волну тревоги. Это звучало так… безрассудно. Так опасно. Руслан просил пять минут, просил просто дышать рядом. Вместо ответа, вместо того чтобы снова отшатнуться или затеять спор, Валентин сделал то, чего сам от себя не ожидал. Он сделал ответный шаг вперед, вплотную к Захваткину, нарушая ту последнюю, спасительную дистанцию. Воздух заискрился между ними. Он встал на носочки, чуть приподнявшись, и коротко, почти невесомо, коснулся губами самого кончика носа Руслана. Это был не страстный порыв, как мгновение назад, не вызов и не отрицание. Это было что-то иное — хрупкое, мимолетное, почти детское в своей неловкой нежности. Касание длилось долю секунды, но в тишине подсобки оно прозвучало громче любого крика. Валентин тут же опустился на пятки, отвел взгляд, уставившись на ворот рубашки Руслана, не в силах встретиться с ним глазами. Щеки снова горели, но теперь уже не от злости или паники, а от смущения, от осознания собственной непоследовательности и уязвимости. Руслан замер, его рука все еще лежала на плече Валентина. Удивление мелькнуло в его глазах, мгновенно сменившись чем-то глубоким и тихим — пониманием, может быть, даже тенью надежды. Легкая, чуть кривая усмешка вернулась на его губы, но теперь она была лишена всякой иронии, став почти нежной. Он не сказал ни слова. Не притянул Валентина ближе, не отстранился. Он просто стоял, позволяя этому мгновению повиснуть в воздухе, принимая этот странный, противоречивый жест как ответ. Тишину нарушил далекий, но отчетливый звук пионерского горна, призывающий лагерь к пробуждению. Их утро, украденное, вырванное у страха и у всего мира, подходило к концу. Но в этот краткий миг, пока рука Руслана все еще лежала на плече Валентина, а в воздухе таяло воспоминание о легком поцелуе в кончик носа, казалось, что они действительно смогли его отстоять. Хотя бы на эти пять минут.