Как он тебя называет?

      Заботиться о нём — всегда означало оберегать свой мир. Мелочами он показывал истинное и тёплое: когда до отхода ко сну оставалось около часа, в который вмещались водные процедуры, то он вешал полотенце, выдавливал пасту на зубную щётку и клал рядом с зеркалом, подготавливал ночную сорочку и доставал мази с перчатками, пока за пару комнат от их спальни шумела вода. Любовь, будь она проклята, пронизывала его насквозь: Бутхилл давно смирился со своей привязанностью, а потому, ведомый маленькими прелестями и желаниями, его строптивость укротилась рыцарской благодатью. В конце концов, Аргенти так был похож на давно потерянное. Все эти крохотные крупицы воспоминаний, застывшие в его сознании сродни пыли, подсвечивались, когда Аргенти, совершенно не задумываясь, произносил вслух какие-то фразочки. Он был мечтой, которой дали обличие: яркое, как первое воспоминание о рассвете. Он звучал голосом прошлого: ласковым, как покрывало из детских сказок. Он был запредельно честен: не выдавал ни одного ложного слова. Судьба передала столь ценный подарок, перетянутый красной атласной лентой, Бутхиллу в руки лично, нарекая быть счастливым. Стрелок, пощекоченный мягким кончиком внимания, не мог сопротивляться долго; Аргенти, прорвавшегося сквозь время и боль, очистил осуровевшую душу. И мог ли Аргенти догадываться, как сильно он будоражит охотничью суть? И как становилось сладко от осознания, что Бутхилл стал его первой явной любовью и первой тайной страстью? Стоит Аргенти пройти в спальню, как Бутхилл ощущает выточенную годами любви слабость; они вместе такое длинное количество дней, что пора бы привыкнуть, а стрелок всё так же, как в первый раз, чувствует овладевание своей сутью. И в этом широком смысле слова «любовь» он вязнет, будто слои земли поглощают его заживо, и вместе с этим он стремится вглубь себя, минуя множество раз отреставрированные одноцветные органы, трубки, швы и болты, словно у него затесалась между сиянием докторского разума и злобой мягкая мышца, с которой начинается всё. Рыцарь, как обычно, выглядит превосходно: располосованный багровыми ранами и с расползающихся буграми ноющими синяками. Сколько в этих геройствах смысла? Аргенти рассказывал: много, долго, едва ли повторившись в своих словах. И Бутхилл действительно слушал, но голос спутника быстро размывался и стекал как набравшаяся силы капля испарины на бокале, а потом стрелок обращался к своей строгой и сформированной твёрдой сути. В целости он рыцарю не уступал. Неустанно возвращался к мысли, говорившей ему разными словами одно: помнить, держать, никому не выдавать и не отдавать. Не предавать — тем более. Ни самому, ни земле. Поэтому когда Аргенти сел на край кровати, то латекс намертво облегал металлическую кисть со звонким хлопком. В мягком свете, с арсеналом в виде заживляющих бальзамов и избавившись от всех своих одежд, создававших специфический образ, Бутхилл выглядел совсем ласково. На нём домашняя одежда и ничего сильно вычурного: лишь шорты и чёрная футболка с рисунком, который у неподготовленного человека вызовет вопросы. Так и не скажешь, что он один из самых разыскиваемых преступников. Столько ли в нём мести, сколько любви? Столько, правда?       — Подставляйся, — произнёс стрелок, присаживаясь по правую сторону от Аргенти. Молча и с едва заметной улыбкой, тронувшей уголки губ, рыцарь поддался навстречу возлюбленному, чуть наклонив голову вбок; Бутхиллу вновь открылось его любимое место — шея с россыпью родинок, которые он пересчитывал поцелуями нескончаемое количество раз. Аргенти, кажется, сам не знал о существовании некоторых из них, зато о них был в курсе стрелок: тяжко не запомнить, когда обилием поцелуев Бутхилл превосходил даже величину своих ругательств. Любви — уймища. Поэтому охотник с удовольствием ведётся на мелкую проказу: его губы коснулись рыцарской щеки, вслед за чем последовал ещё один поцелуй — чуть ниже, в мягкий изгиб, где начиналась шея. И от этого крохотного жеста наравне с мечтательным рыцарским видом и его порозовевшими щеками Бутхиллу думается, что Аргенти всё же перенял некоторую дольку его игривости, развинтив её и собрав по-своему. Собрав сердечно и трепетно, в своей уникальной манере.       — А теперь руки, — с аккуратным нажимом произнёс стрелок, следом откручивая колпачок и выдавливая прозрачный гель на ладонь, — Иначе мы долго будем возиться. А не залатаешься вовремя — и привет, ты уже в могиле. Мы же не хотим, чтобы ты кормил собой червей, правильно?       — Предупреждение от самого Галактического рейнджера? — Аргенти послушно выставляет руки вперёд, чуть хмуря аккуратные брови, когда холодный гель касается кожи.       — Лучше, сладкий, — усмехнулся Бутхилл, осторожно проводя ладонью по ярким синякам, — От твоего кавалера. Это имеет больший вес.       — Вне всяких сомнений, — кивнул рыцарь, прижавшись щекой к холодному плечу и прикрыв глаза, — Ты как обычно прав, Яжи. Годы, поистине бесконечные и тягучие, на манеру красной нити, разнежили их: мог ли Бутхилл представить себе, что будет обрабатывать чужие раны и целовать в это время кого-то в макушку, шепча всякую поддерживающую чепуху? Даже думать не смел: после трагедии у него и мечт не находилось, какие представления о человеке рядом? Лишь одиночество, помноженное на ненависть, разъедающие то оставшееся светлое и чистое. На обедневшем на радости душевном трескающемся просторе не хватало целительства: чтобы кто-то помог Бутхиллу как следует проплакаться за столько тихих пожирающих изнутри лет. Чтобы кто-то расколол эту скорлупу, повредил герметичность и все копившиеся чувства хлынули наружу. Аргенти, вопреки ожиданиям, уложился в кротчайшие сроки и Бутхилл неожиданно к нему прикипел, хотя, если поразмыслить об их узах подольше, то можно наткнуться на кучу мелочей, на которые Бутхилл не мог не среагировать. Их первая встреча оставила неизгладимое впечатление: невозможно было игнорировать изменение пространства и яркую искру притяжения, вспыхнувшую меж ними. Мудрый человек не гасит доброты своего сердца, а Бутхилл, невообразимо падкий и сентиментальный до семейного тепла, поддался искре и влюблённости в рыцаря. И это, как можно судить, одно из самых верных решений на пути его существования. Вернулись даже кое-какие грёзы, поистине мизерные, но грандиозного не добиться, если учитывать обстоятельства, подкосившие стрелка. Он погряз в тяжбах сильнее, чем говорил сам и только с Аргенти заметил, как же долог будет его путь оживления. Но процесс был запущен: планы начали вырисовываться неаккуратными штрихами и размытыми фразами, нёсшими в себе неуловимые смыслы. Стрелок опомнился в моменте, когда рыцарь вёл «Свет Клином» по неизвестным координатам, успокаивая и приговаривая, что в месте, где они приземлятся, есть нечто драгоценное. Не солгал. Никогда не лгал. После того полёта в Бутхилле что-то поменялось и нечто, у чего ещё не было названия, жалобно заскулило, умоляя никогда не отпускать рыцарской руки. С тех пор Бутхилл проявлял к рыцарю непонятную, почти пугающую нежность. Аргенти безоговорочно силён и выносливость его вызывала трепет, но крылось нечто личное и заботливое в том, чтобы подбадривать своего человека несмотря на всё, что он пережил. Бутхилл никогда не умалял его достижений и иногда даже считал, что рыцарский внутренний стержень крепче, чем его собственный. Только вот воля формируется под накалом и поистине жестокими ударами по сути; стрелок по себе знает, как жжёт изнутри, когда всё то аморфное нечто наконец обретает свои стороны и грубеет, образуя то, что называется характером. Вероятно, сама жизнь брала пример с рыцарского характера, когда подбирала черты алмазам — иначе Бутхилл не мог понять их схожести. Но даже у самый крепкий алмаз при неправильном обращении расколется ровным острым срезом. Или, быть может, обнажая хрупкость графита.       — Нам нужны миллиарды лет союза, — невпопад выпаливает Бутхилл, проводя пальцами с остатками геля по последнему синяку, — Не думал тоже сменить тело на механическое? Человеческий век короткий.       — Излишне прямолинейно, — улыбнулся Аргенти.       — Не вижу смысла ходить вокруг да около.       — Хорошо, — рыцарь убрал голову с плеча возлюбленного, с той же нежностью глянув тому в глаза, — Красота заключается как в рождении, так и в смерти. То, что мы можем продлить свою жизнь — невообразимое чудо, данное великими умами, но поддаваться на соблазн я желанием не горю. Пусть всё идёт своим чередом, без обмана природы.       — Не нравится мне твой ответ, — Бутхилл со вздохом встал со своего места и опустился на корточки перед рыцарем, вновь выдавив гель на ладонь.       — Он может тебе не нравиться, это нормально и имеет свой резон. Но ты не можешь меня осуждать за мой выбор, — произнёс Аргенти и сразу же поёжился, когда Бутхилл мазнул холодным гелем рану на бедре.       — Не могу, — оставив руки на рыцарских бёдрах, Бутхилл поднял на спутника взгляд, — Значит я, по-твоему, обман природы? Забавно получается.       — Ты — выдающееся творение, идущее своим путём. Пока твоё сердце бьётся от ярости и ей же диктуется маршрут, не забывай, что мой путь иной. Мне, вероятно, суждено погибнуть трагично и как подобает рыцарю, я принимаю эту роль с гордостью, — Аргенти приулыбнулся своей той самой улыбкой, от которой у Бутхилла внутри всё замирает на миг, — Не будем путать судьбу.       — Развёл драмы как обычно, — хмыкнул стрелок, от чего Аргенти улыбнулся чуть шире, продолжив обрабатывать раны в тишине.       В конце концов, они это обсуждали не раз. Изначально Бутхилл задал столь неудобный вопрос от снедающих его разум тревог; а кому не хочется продолжить жизнь близких, разделяя счастье? Глупо отказываться от возможности, когда грудь жгло желание провести все доступные секунды вместе лишь от одной мысли о смерти. Живое тело, каким бы прекрасным и любимым оно ни было, хрупко и уязвимо. Оно само не в силах отрастить новые кости и усовершенствоваться до необходимых черт, многие вещи возможны лишь искусственно. Разница их природ стала камнем преткновения: стрелок периодически наседал на своего возлюбленного с убеждениями, что механизация спасёт их обоих и как же сильно в первые разы его злили отказы. Бутхилла всегда отличал темпераментный нрав: он частенько выходил из себя, ему не нравились мнения и взгляды, нахождения с некоторыми людьми стоили ему всех доступных стараний или же он исчезал под острую фразу, оставляющую после себя горький и тяжёлый осадок на целый день. И на Аргенти стрелок не мог не злиться: как он, обладая таким большим и добрым сердцем, не улавливал его желания остаться вместе? Он просто не мог уйти. Он вложил в Бутхилла свою душу. И он не может забрать её обратно.       — Ну, вот и всё, — несколько бодро произнёс Бутхилл, — Свободен. Приходите завтра в наш лазарет, мы будем Вас ждать.       — Я обязательно вернусь, — Аргенти, аккуратно перехватив руки возлюбленного, принялся стягивать с них перчатки. Плотный латекс с тихим шуршанием оказался вывернут наизнанку, обнажив упрятанную под ним металлическую заботливость. К ней же Аргенти приник губами, оставив на имитации костяшек беззвучный поцелуй, после чего раболепно и доверчиво прижался к тыльной стороне его рук. И Бутхиллу действительно казалось, что не существует в мире ничего более хрупкого.       — Так много любви помещается в моих ладонях, — тихо отозвался рыцарь, поглаживая руки стрелка, — Ты слишком хорош для негодяя.       — Клянись, сладкий, — усмехнулся Бутхилл, сжав руки Аргенти в своих.       — Клянусь.       — Чем клянёшься?       — Чем пожелаешь, — наконец Аргенти поднял голову, упёршись подбородном в чужие кисти.       — Хо-хо… — сипло хохотнув, Бутхилл прищурился, — Пожелать можно много чего.       — В пределах разумного, естественно, — Аргенти выждал паузу, прежде чем продолжить, — Нет, клясться достопочтенной богиней нельзя.       — Тьфу ты! — с напускным раздражением ругнулся стрелок, закатывая глаза и кривясь лицом, — Так же неинтересно совсем!       — Тогда я клянусь своим сердцем, — просто сказал Аргенти, словно для него это было в порядке вещей.       — Сердцем? — Бутхилл мгновенно растерял весь свой азарт, поддаваясь серьёзности под взглядом Аргенти, наполненным исключительной верностью. Вероятно, не было нигде во вселенной более преданного человека, — Значит, сердцем.       Бутхилл столь ценным органом похвастаться не мог — он обесточен на всякие разные бестелесные понятия вроде морали и нравственности. Совесть была зажата под его каблуком, а стыд — под подошвой. У него не было сердца, но зато была любовь. И в миг, когда «Аргенти» перестало для него звучать как имя, которое он слышал от незнакомцев, стрелку показалось, что он споткнулся о душевную неурядицу. Следовало бы отсечь от себя эту ванильную сладко пахнущую лиану, поднимающуюся вверх, оплетая позвонки и расцветая в голове отвлекающей романтичной чепухой. Это была короткая мысль, из которой впоследствии распалилась искра, поведшая за собой череду ситуаций, по которым он оказался в столь любовном промежутке времени. Что поделать, важные вещи не добиваются просто. И без этого опыта любви стрелок бы никогда не вырос. Только вот уходить на миссии, целуясь как в последний раз, шепча, что это всё не займёт так много времени, оказывалось излишне нелегко. Потому что это было самой очевидной ложью на свете. Прекрасно осознавая, что под фасадом красивых признаний, наполненных романтикой, не имелось каркаса, они вновь и вновь поддавались утешениям друг друга, потому что не находилось ничего иного. Ни одной действительно крепкой колонны, служившей опорой для их возвращения домой. Мысль о тепле — единственное, что у них было. И заряжая револьвер, внутри Бутхилла вздрагивало впечатление, что он вот-вот вернется в неостывшую постель, схватит возлюбленного за предплечья и притянет к себе ближе. Фантазия настолько близкая, будто ровно одна секунда и Бутхилл сможет ощутить нежное прикосновение Аргенти на шее и как ладони поглаживают лицо. Ему нравилось думать об этом перед высадкой на Золотой Прерии — планетой, приютившей их, и которая недолго была свободна, поскольку совсем скоро оказалась прибрана к грязным рукам Корпорации.       Второй трагедии не пережили бы ни они, ни жители, скудно населявший их крохотный рай. Всегда радует ощущение, что есть куда вернуться, особенно после долгих скитаний; Аргенти не мог привыкнуть дольше Бутхилла, так как с самых ранних лет у него не было никакого постоянства. Какая стабильность со свистящими над головой пулями и замирающим сердцем, когда слышится глухой удар совсем рядом, а следом — поднимающиеся вверх искры и дым? Тогда даже никаких животных и растений не осталось, сплошные трупы, зола и воронки от бомб, вгоняющие юный разум в безнадёгу неописуемого масштаба. Дикие картины бесчеловечности осели в рыцарской душе воспоминаниями о копоти и о том, как просто конечности людей отделяются от остального тела под воздействием гниения; Аргенти тогда впервые прикоснулся к выживанию любой ценой — прикрывался трупом, рука которого оторвалась у локтя прямо у Аргенти, на его наполненных ужасом глазах. Уцелел он чудом: практически не дышал, поскольку трупный смрад драл горло наравне со страхом быть замеченным, а из-за недостатка кислорода в крови у него начинала кружиться голова. К счастью, его посчитали мёртвым. А обчищать его было бессмысленно — нечего найти у ребёнка, тем более мальчика. Мерзость войны с неписанными законами и размытыми границами добра и зла воспитали в рыцаре разительного масштаба добро и человеколюбие — он считал, что понюхавшие однажды порох, должны стремиться к лучшему миру, свободному от уродств и мрака души. Это и стало ответом на вопрос Бутхилла, почему Аргенти хочет сохранить их маленький, но такой любимый мирок.       Подгоняемый ласковостью о возвращении в объятия, Бутхилл совершал ужасные вещи: охранник, который самым первым попался ему на глаза, был свежевылупленный. В смысле его впервые отлупили, да как! Ни один самый умелый врач с надроченными на хирургию руками не сумел бы собрать его лицо в одно целое. Бутхилл был большим мастером — умел профессионально причинять боль. Стрелок знал, что причина всех его бед сидит где-то глубоко внутри корабля, где-то среди множества коридорных пролётов и комнат, заполненных ерундой, которая ему, в самом деле, неинтересна. Где-то среди остальных гнилых мелких сошек, которые использовались в качестве щита для сокрытия цинизма. Но стрелок более безжалостен, чем его враг, более закалён страданиями и ненавистью, что долгие годы наслаивались на его израненную душу. Чем дальше Бутхилл спешит по маршруту, возводившемуся в голове проекцией, тем меньше у него остаётся добрых мыслей. Лишь нефильтрованная месть, без примесей, однородная чистая ярость, от которой почти колет в груди и дрожат поджилки. Жаль, что все его ощущения фантомны и вся злость копится в тесноте черепной коробки — поразительно, как она ещё не лопнула от столь серьёзного напора черноты, которую Бутхилл ощущал практически ежедневно. Сложен он был на славу — не сгорал, не умирал, лишь тонул, но даже это можно исправить при желании. Идеальная машина для убийств, заждавшаяся своего часа.       Доступные карты закончились, отчего стрелок шёл почти вслепую. Но чем дальше Бутхилл следовал, тем меньше ему начинали попадаться противники и злости совсем некуда было деться, отчего он срывался на бег и с ноги выбивал двери с хрупкой надеждой наткнуться в одной из комнат на разыскиваемое. Находил лишь офисные столы с кожаными стульями за ними и множество стопок документов и так чуть ли не в каждой комнате, двери которых Бутхилл с удовольствием срывал с петель. Когда одна из дверей не поддалась, то внутри стрелка промелькнула радостная мысль: «вот, наконец, этот подонок умрёт!». Приложив чуть больше усилий, то и запертая дверь оказалась вскрыта и внутри оказался лишь бедолага, охранявший сейф; Бутхилл бегло и без интереса проскользнул по субтильной фигуре, после удаляясь искать дальше. Не нужны ему ни камни, ни драгоценные металлы, ни бумажки. Месть — вот что его радует. И только когда перед стрелком открылась металлическая дверь, тяжёлая и прочная, больше похожая на крышку одного из хранилищ, Бутхилл понял, что пришёл верно. Он сделал пару выстрелов на пробу в замок, как он сам предположил; но не могла же бронированная дверь, способная выдержать наплыв целой армии, поддаться пулям, даже если необычным? Разумеется, нет. Поэтому стрелок решил действовать грубо. Схватившись за металлическую ручку обеими руками и уперевшись ногой в косяк, он потянул дверь на себя, наращивая мощь с каждой секундой. Чем сильнее он тянул, тем больше сигналов ему отправляла система о излишней нагрузке: его тело, крепкое и отлично сложенное, не могло выдержать своих же амбиций и желаний. Бутхилла не остановил ни один сигнал. Не остановило даже то, как у него повредилась мембрана на руках и мизинец отошёл от остальной кисти, держась на хлипких тонких проводах, истекая синей жидкостью. Неудача заставила Бутхилла приложить лишь больше усилий и тогда, в знак маленькой победы, дверь издала металлический скрежет, ознаменовав сдвиг в правильном направлении. Боли он не чувствовал, но когда начала отрываться кисть и затрещали шарниры, а из стыков имплантов начала капать синева, то все эмоции, вся ярость и вся любовь, смешанные воедино, вышли из него зверским криком. На нём же Бутхилл и выложился на максимум, скрутив ручку и выгнув полость под ней дугой, образуя необходимый зазор. Большего ему не нужно. Дверь уже поддалась. Подобие крови, заполнившей рот, Бутхилл сплюнул на ворс дорогого ковра, когда попал внутрь метафорического тайника. Ничего драгоценного и важного для мира там не находилось — лишь подонок, с ужасом забившийся в угол, чья алчность унесла множество невинных жизней. И стрелок бесчисленное множество раз смаковал столь желанную картину, где наконец разорвёт на части свою добычу. Боялся лишь одного — что просто растерзать Освальдо ему будет мало. В темноте Бутхилл шагнул вперёд, наступая на разбитое стекло и жидкость, впитавшуюся в ковёр тёмным пятном; они с Аргенти неплохо встряхнули эту будущую гробницу, прежде чем Бутхилл отправился на поиски. Разгром был в порядке вещей. И шорох жалкого животного, почему-то одетого в костюм и владеющим целым отделом, тоже был естественен. Страх Бутхилла позабавил, особенно такой яркий и с быстрым сердцебиением, которое стрелок слышал благодаря своему усовершенствованному телу. Сделав ещё пару шагов, Бутхилл осклабился; Освальдо, со всей своей вспыльчивостью и страстью, завопил.       — Не убивай меня! — голос твари сорвался до хрипоты, — Чего ты хочешь?! Деньги? Я дам тебе денег! Оставить планету в покое?! Я оставлю! Только не убивай!       — Трахал я твои деньги, — сипло ответил Бутхилл, улыбнувшись, когда кольцом холодного дула он прижался к запотевшему лбу, — И предложения я твои тоже трахал.       — Пожалуйста, — тварь попыталась увернуться от револьвера, но Бутхилл прижал его лишь сильнее ко лбу, — Пожалуйста… Пожалуйста, не убивай… Я сделаю всё, что ты хочешь!.. Клянусь, всё, что пожелаешь!       — Пожелать можно много чего. Я вот всегда мечтал, чтобы ты подох, — стрелок, наслаждающийся своей скорой победой, и чувствовавший безнаказанность, постучал по чужому лбу дулом, от чего тот задрожал, — Что-то спокойно здесь, а? Выделю тебе пару секунд на последние слова.       — Как он тебя называет? — спустя пару мгновений произнесла тварь, отчего у Бутхилла отхлынула вся кровь, точнее её имитация, от лица.       — Что? — в мрачном исступлении спросил Бутхилл, прежде чем серьга на его ухе издала протяжный писк. Рыцарь, на все руки мастер, встроил в их серьги функцию сигнала бедствия. И ковбой себя останавливал, чтобы не пользоваться важной опцией зря; иногда он не мог усидеть на месте от желания вытянуть Аргенти из его невообразимо важных дел и единичные разы хитростью заманивал рыцаря в свою ловушку. Баловства ради. Только вот сам Аргенти никогда не пользовался сигналом, постоянно приговаривая, что поддаться слабости на поле битвы — уже означало проиграть. Если он потерпит поражение, то кто защитит всё дорогое его сердцу? Этого звука Бутхилл боялся больше всего на свете. Долгий гудок, предвещающий ужас. Лишь подняв взгляд на тварь, подло улыбавшуюся, в голове Бутхилла все вещи встали на свои места. И зажатый между любовью и ненавистью, ему предстала необходимость сделать выбор. Он всадил в Освальдо весь барабан. Сначала это была одна пуля, пущенная прямиком в грудину, и которая не добралась до сердца из-за защит, но чем сильнее Бутхилла иссушала злоба и она же заставляла дрожать его органы, тем больше выстрелов он совершал. Следующими целями стали неприкрытая шея, и здесь уже тварь издала крик, полный боли. Тогда Бутхилл сжал чужие волосы в кулаке, удерживая голову на месте. Плотно сомкнутые зубы стали причиной, почему тяжёлая холодная сила врезалась в челюсть. Одного столкновения металлического кулака с живым телом было достаточно: дуло охотничьего револьвера мгновенно миновало разбитые губы и прижалось к окровавленному нёбу. Последовал выстрел, после которого не выживают: Бутхилл стрелял по отточенной годами траектории, где пуля прорезает мозг и мгновенно уничтожает его ствол, прерывая процессы ещё до того, как организм успеет осознать боль. А мгновенно обмякшее в руке тело стрелок скинул на пол, выстрелив в черепушку последние запасы. И этого, как казалось Бутхиллу, слишком мало. Суки должны платить по счетам и просто смерти недостаточно. Никогда не будет достаточно.       Спеша по знакомым маршрутам, в голове Бутхилла лихорадочно крутилась лишь одна мысль: «он не мог забрать всё снова». За желание стрелок цепляется так крепко, что не замечает ни криков толпы, ни того, что он бежит против неё. Если крысы мчатся спастись с корабля, значит, где-то пробоина; он расталкивал всех, кто хотя бы минимально мешал ему пройти вперёд и чувствовал нутром, если его можно так обозвать, что любовь живёт где-то там, вдали, через гул двигателей и жар, подозрительно ощущавшийся на коже лица. Ему необходимо было пробраться через всю свою спесь и пекло, протянуть Аргенти руку и увести домой. Необходимо было лечь с ним снова в постель, необходимо подарить так много утренних и вечерних поцелуев, необходимо сказать так много слов и любовных признаний, необходимо поспорить и помириться, необходимо снова сжать его руки в своих. Необходимо. Такая простая истина, разрушаемая мощным взрывом, показавшая Бутхиллу реальность — их лайнер раскалывался на части в высоте. Пламенный ад, заходившийся в хвостовой части, который стрелок успел заметить лишь на миг, оторвался и тут же скрылся за тяжёлыми тёмными облаками. С ним же и увлекло всякую надежду. Не прошло и секунды, как в разлом хлынул ледяной воздух, закручивая в образовавшуюся воронку всё, что только находилось близ. Подхватывая тяжёлое металлическое тело, Бутхилла сорвало с палубы вместе со всем остальным оставшимся мусором и выбросило в открытое небо, откуда не было пути обратно. Сквозь бьющий в лицо ветер и зажмуренные глаза он с трудом пытался смотреть в сторону, где умерла его душа.       Свет неприятно ощущался сквозь тонкие веки, но стоило Бутхиллу открыть глаза, как стало лишь больнее — лампы, холодные и белые, ослепили его и пришлось на миг вновь закрыть глаза, постепенно привыкая. Вместо бескрайних стылых небес стрелка встретила стерильная, практически родная комната; в ней его латали бесчисленное количество раз, особенно на ранних порах, когда он, падкий на лишний риск, ввязывался в ненужные авантюры. Здесь всегда было тихо, сухо и прохладно. Бутхилл об этом помнил, но ощущать этого не было сил. Ему даже двигаться не хотелось.       — Ну, вот и всё, — произнесла женщина, стягивая со своих рук перчатки и после бросая их в урну, — Целый, как будто ничего и не было.       — Добей меня, — устало выдохнул стрелок, когда перед его глазами вновь пронеслась картина падающего хвоста лайнера, — Просто добей.       — Ещё чего, — скучающе ответила женщина, присаживаясь на стул и принимаясь что-то записывать в тетради, — Ещё бы я убила венец своего творения. К тому же, что я буду делать, когда тебя придёт проведать кучка этих дурачков?       — Мне всё равно, — прошептал Бутхилл, будто такое обычное действие, как движение губ, отнимало у него все силы его упрямого тела. Даже дышать не хотелось: горе, метафорическое, душевное и глубокое, стало его новой кровью. Не то чтобы он нуждался в дыхании — было жаль, что от его отсутствия он не умрёт, а просто придёт в неисправность из-за недостатка охлаждения системы. К тому же, с Аргенти он научился безусловности — дыханию. Множество уставше-нежных вечеров Бутхилл провёл на рыцарской груди, вслушиваясь в размеренное сердцебиение и чувствуя холодной щекой, как вздымается и опускается крепкая грудь. Потом Бутхилл и сам начал повторять столь бесполезный процесс, сливаясь с человеческим всё сильнее. Без Аргенти ему больше ничего не нужно. Лишь уснуть, так сильно хотелось спать. Пожертвовав своим настоящим телом он заплатил большую сумму за вендетту, но потеряв свою любовь — выплатил ли баснословный ценник с лихвой?       — Не спать, парень, — потребовала женщина, свернув тетрадь в рулон и хлопнула по металлической кушетке, — Я уже сказала, я не собираюсь за тебя отчитываться перед этой кучкой балаболов.       — О ком ты, блять, вообще говоришь? — нахмурился брови Бутхилл, раздосадованный тем, что ему мешали убиваться болью. Умереть рядом с такой стервой нельзя — она его как обычно выдернет с того света.       — О Рыцарях Красоты, — она развернула тетрадь и положила её на столешницу, — Именно они нашли меня и передали тебя в мои руки. Иди им хоть спасибо скажи, нечего дурью маяться попусту. Стоило лишь услышать про адептов Идрилы, как в Бутхилле открылось второе дыхание; он подскочил с кушетки, словно напружиненный, с широко распахнутыми глазами принявшись рыскать по кабинету в поисках одежды. Он знал в этом помещении каждую трещинку и в каком порядке на разных полках лежат инструменты, поэтому найти свои вещи не составило особого труда и его докторша, несмотря на остроту языка и внешнюю прохладу, оставалась невероятно заботлива; привела его одежду в порядок и подлатала некоторые прорези, полученные в процессе приземления. Вообще-то, она хороша, если пообщаться с ней побольше, но сейчас у Бутхилла нет времени отблагодарить её даже самым обычным словом, он слишком торопится, натягивая на себя свой родной бандитский образ. Может, Аргенти всё ещё жив? Может, беда обошла его стороной и он, наконец поняв непрочность человеческого тела, решился на импланты? Это спасло бы их от лишних переживаний впредь и Бутхилл бы точно меньше беспокоился за него, зная не понаслышке, как прочен бывает сплав в отличие от кожи, мышц и костей. За глухими отравляющими разум беспокойствами он вырвался из кабинета, как только только проверил револьвер и надел на голову шляпу. Её корабль всегда был крохотным: даже Бутхилл с его среднестатистическими параметрами едва ли не расчерчивал макушкой полоток, ещё коридорчики назывались уменьшительно-ласкательными не просто так, а потому что действительно были узкими. Именно в столь важный миг разум стрелка предавал и ему показалось, как стенки куцего коридора сокращаются и зажимают его между собой, мешая пройти дальше и выбраться наружу. Он не мог опоздать, не мог позволить себе размозжить черепушку в этой клетке, пока есть шанс вернуться домой. Подстёгиваемый желанием увидеть Аргенти, он перешёл на бег, чтобы как можно скорее вырваться на дорогую ему свободу. Мог ли он мечтать о чём-то помимо жизни? О жизни, одной конкретной жизни. Свобода встретила его тёплым ветром, приносящим ароматы распаренного солодового зерна, бродящих дрожжей и кислинку скошенной травы; их горячо любимая пивоварня никуда не подевалась за время охотничьей комы и, к счастью, стояла на своём месте. За ней же расфранченный донельзя и с гордостью возвышался «Свет клином», внушавший стрелку огромные надежды. В короткий промежуток бега к кораблю уместились совсем нехарактерные для Бутхилла вещи: отрицавший множество раз достопочтенную богиню, он обратился к ней с мольбой. Он был плох в балладах, что обычно составляли Рыцари, даже отдалённо похожее он бы не сумел сочинить, но зато он очень сильно хотел, чтобы Аргенти жил. Пусть Идрила пустит его железную тушу на служение во благо и он играет роль хоть книжной полки, будет без возражений держать сотни рыцарских трактатов. Его пылкий нрав укротило горе. Потушило всю злобу крупной солью. Больше нечего терять и делать, только молиться о чуде. О том, чтобы Аргенти просто остался в живых. Лишь пред тем, как взойти на борт, Бутхилл застыл в страхе перед неясным; даже тот тлеющий уголёк надежды готов был окончательно померкнуть, а ведь так хотелось, чтобы он жил. Стрелок долго не мог себя пересилить, но что хуже: неизвестность или возможное счастье? С тяжёлой от горестных мыслей головой стрелок всё же поднялся на борт дорогого его душе корабля.       «Он здесь. Он обязан быть здесь»: неуёмно твердилась и вертелась мысль в голове стрелка, раздваиваясь и распластываясь на множество других, разных, но говорящих об одном в своей сути. С каждым совершаемым шагом он всё больше верил в преклонность судьбы перед божественным и обширным, чувствуя практически физическое давление от нуминозного. Человеческое было, есть и будет ограничено, а Божество — нет. Она всесильна и неподвластна. И Бутхилл вторил мольбы, слышимые неоднократно; повторял неаккуратно, карикатурно, но с чистым сердцем. Горечью изламывалась душевная структура и стрелок сам не заметил, как Её логос звучал его устами. Если Её наставления спасут любовь, то Бутхилл готов к обращению принципов в нечто податливое — такое же гибкое, как морские узлы. Такое же тонкое, как гипюр. Неужели он просил о многом? Одна жизнь — это много? По сравнению с чем? Разве сохранение его родственной души после смерти всего его мира невпотяг Богине, обладающей недюжинностью талантов? Стрелок не мог в это поверить. Миновав некоторое количество кают, Бутхилл заметил открытый вход в оранжерею и сразу же бросился внутрь, встречаясь встревоженной кучкой Рыцарей Красоты. Удивительно, так много похожих лиц, но ни одного родного.       — Вы здесь что забыли? — накинулся Бутхилл на незваных гостей, — Здесь вам не проходной двор!       — Галактический Рейнджер, — начал один из Рыцарей, держа в руках красный поблёскивающий в свете ламп мешочек, — Рады видеть Вас в бодром расположении духа.       — Где он? — прохрипел стрелок, смотря в упор на говорящего Рыцаря, стоящего поодаль от всех. Вопрос тяжестью повис в воздухе; Рыцари мгновенно сделались все глубоко опечаленными. Бутхилл одним хмурым взглядом приказал объясниться.       — Пламя беспощадно к самым смелым и доблестным, — начал Рыцарь с тяжким вздохом, — Внутри ткани немногое, что оставил огонь от нашего брата Аргенти. Его смерть — великая трагедия для Рыцарей, и вместе с этим великое достоинство. Его останки мы должны предать земле как подобает истинному воину: возвести эффигию, увековечив его отвагу и красоту. Не говорил ли он Вам случаем, как следует поступить с…       — Закрой свою пасть! — не выдержав, взорвался криком Бутхилл; как они так просто могли говорить о смерти? Неужели не чувствуют, как внутри с каждым звуком рвётся по нерву? Неужели он один это ощущает? — Закрой, блять, свой рот, слышишь меня?! Замешательство растворилось, уступая место яростному и первобытному: гневность ослепляюще действовала на стрелка и он ощутил преданность Богами. Столь жуткая и яркая ненависть осела в нём, сделав будто в сотню раз тяжелее. Может ли душа, обременяемая трагедиями, лишать физической лёгкости? Бутхиллу казалось удивительным, как прямо в эту секунду он ногами не проминает пол от жалящей его мозг обиды, впрыскивающей в мягкие складки тонкие струи отравы. Идрила никогда не могла ему помочь. И никто не мог обратить время вспять, чтобы всё исправить. И как же сильно раздражают расфранченные пуритане, готовые на всё, даже наплевать на горечь потери, лишь бы сделать всё правильно. Бутхилл приставил дуло револьвера ко лбу Рыцаря быстрее, чем у того сжалась сердцевина, отгоняя кровь от мышцы.       — Ты сейчас же мне его вернёшь, ясно тебе?! — с животной дикостью потребовал стрелок, — Вытаскивай его! Живого! Здорового! Мне всё равно, как ты это сделаешь! Мне плевать, какую магию вы все для этого примените! Мне плевать, хоть сами сгорите ради него, мне плевать! Если эта сучья тряпка, набитая грязью — единственное, что от него осталось, то никто отсюда не уйдёт живым! Только я! И я найду вашу Богиню, и она лично вернёт мне его! И я всё для этого сделаю! Крик отскакивал от стен оранжереи и отдавался эхом в коридоре. Ему на корабле Аргенти можно всё, «Свет клином» — их дом, здесь произошло неисчислимое множество вещей, теплом отзывающихся в помрачневшей ковбойской душе. Аргенти растопил его сердце. Забрать Аргенти из его же дома и тем более у Бутхилла — вот истинное, самое настоящее кощунство.       — Я чувствую Вашу горечь, господин Бутхилл, — тихо произнёс Рыцарь, даже не дрогнув, как только дуло коснулось его лба, — Как бы сильно нам ни хотелось верить в лучшее, огонь уже забрал его. Мы не смеем обнажить оружие против тех, кого брат Аргенти считал своей роднёй. Поэтому молим Вас о благоразумии: не позволяйте уродству поглотить Вашу душу. Если Вам тяжело бороться с бедой, то Вы можете присоединиться к Ордену. Аргенти всегда видел в Вас ту красоту, которую Вы сами не замечали поистине долгие годы. Оставьте позади прошлое, что ставит Вас в повиновение перед яростью. Достопочтенная Богиня — не жестока. Её благодатью исцелялись самые измученные души. Позвольте помочь Вам. Начните путь очищения с похорон брата Аргенти, проведём их как сулят традиции. Какая невероятная глупость — предлагать очищение души, забрав её при этом. Злость никак не могла выпутаться из мыслей ковбоя, лихорадочно ища выход. И нашла — в дрожи револьвера. Взглядом он впился в красный атлас, хранивший так много мало одновременно; как жаль, что стрелку ничего из происходившего не мерещится и всё это не страшилки, сгенерированные его больным разумом. Ему бы очень сильно хотелось оказаться на металлической кушетке и чтобы докторша покопалась в его мозгах, вычленив заразу и приведя его в покой. Жаль, что ничему подобному не случиться: стрелок может разорвать тончайшую нить между ним и Рыцарями, положив начало битве и выиграть то, что осталось от возлюбленного, но был бы он этому рад? Если бы стоял рядом, похвалил бы за безумство, ведомое злобой? Бутхилл на миг задумывается, всё ещё холодя рыцарский лоб дулом. Силы покинули его в одночасье. Рука с оружием в истощении потеряла своё напряжение и опустилась, а револьвер со звонким стуком упал на мозаичную плитку. Бутхилл покачнулся, словно подкошенный, и рухнул перед Рыцарем на колени, низко опустив голову. Рыцарь никак не отреагировал на столь жалкий и наполненный грустью жест, даже не смотря на то, как оранжерея мгновенно наполнилась безмолвным состраданием остальных, стоящих чуть поодаль.       — Пожалуйста… — задушено и измученно прошептал Бутхилл, — Пожалуйста, отдайте его мне… Бутхилл медленно поднял голову, глядя на Рыцаря снизу вверх. От прежней злобы не осталось и намёка — теперь в нём находилась только яркая в своем горе мольба, она настолько чиста и ужасна, что тяжело верилось в неё.       — Вы не понимаете, — его голос на миг дрогнул, а сам стрелок протянул руку к Рыцарю, словно ища подаяния, — Он заслужил лежать там, где его дом. Я… Я так сильно его люблю. Прошу вас, отдайте его мне… Просто… Просто позвольте мне самому проводить его. Рыцарь, державший прах, долго хранил молчание, смотря на распластанного стрелка у своих ног. Прозвучал тяжкий вздох и нечто порошкообразное и мягкое, как считал стрелок через гладкую холодную ткань, оказалось у него в ладони. В оранжерее они наблюдали самоотверженную и истинную любовь, не знавшей гордыни. Сокрушающую самый стойкий характер преданность. Эта же картина стала ясным доказательством, что Бутхилл имеет на этот прах больше прав, чем каждый из рыцарей и все они вместе взятые. Стрелок тут же сжал атлас в руках, прижимая их к своему лбу и согнулся, едва не касаясь головой плитки. Он не выдержал, да и не хотел: тяжёлые слёзы скользнули по щекам, тут же разбиваясь о пол. В его руках помещалось так много любви, поистине много любви. Никогда в жизни он столько держать не будет.       Когда рыцари покинули «Свет Клином», то в Бутхилле постепенно укладывалась мысль, что он больше никогда не увидит любимого лица в ореоле пышных алых волос, не увидит ярких зелёных глаз, напоминающих дом, не увидит ничего, чем он так безумно дорожил все те долгие годы. К сожалению, прах не единственное, что удалось собрать рыцарям: за толпой, отсоединившихся от говорившего с Бутхиллом всё то долгое, наполненное горем, время, скрывался аккуратный и маленький гроб, наводивший на стрелка мысли самое разные. Бутхилл мешал в своей голове позывы сорвать крышку и найти там пустоту с безумием, заключавшимся в тревоге, что его возлюбленного, живого, но обессиленного, затолкали в деревянный ящик по какой-то неведомой и гнусной причине. Прижимаясь к гробу щекой, Бутхилл, с удовольствием поддаваясь своему сумасшествию, почти слышал тяжкие вдохи и выдохи по ту сторону лакированных досок. Факт о наличии костей не убеждал стрелка и он, твёрдо уверенный в стиснутости своего любимого темницей и не знавшего, как воззвать к помощи, был готов выдернуть мешающую дощатость прямо с гвоздями. В конце концов он действительно это сделал и наткнулся внутри на отсутствие жизни с подтверждением слов рыцарей; стрелку правда мерещилось, что Аргенти зовёт его и скребёт аккуратными ногтями по древесине изнутри своего тесного склепа. Ничего живого от него не осталось. Не осталось ни одной отмеренной ему секунды. Ясностей дней Бутхилл больше не воспринимал и никто не смел ему мешать: все, кто хотя бы отдалённо знал его на Золотой Прерии, огибали или отходили в сторону, провожая вздохами и печальными взглядами. Стрелок мало на людей обращал внимания: в нём и без того денно и нощно разрасталась скорбь, поглощая как ненормальная оставшиеся силы. Нельзя было из растрачивать зазря. Все множество раз наблюдали великую нежность между ним и Аргенти, их необъятная любовь ни для кого не была секретом. И смерть Аргенти тоже секретом не стала. Некоторые совсем неравнодушные люди звали его смочить горло чем-то крепким, вдруг облегчит страдания, но Бутхилл отказывался — ему больше ничего не было нужно. С каждой новой минутой он всё больше распадался на части, не зная, как бы собрать себя и склеить воедино. Да и надо ли? Ему, по ощущениям, правда ничего больше не надо было. Ничего, за исключением тяжёлой мраморной плиты, которую он возведёт над могилой любимого. За могильную плиту Бутхилл отплатил своим револьвером; ему он всё равно больше не пригодится, но ценность его оружие имело невообразимую, хотя бы потому, что сам Бутхилл далеко не простая личность. Револьвером он лишил множество жизней и также множество спас, но сейчас это не имело значения — если им можно покрыть расходы на мрамор, то пусть будет так. Будет жаль лишь одну вещь: Аргенти оставил на нём свою гравировку. Небольшую и аккуратную витиеватую линию с повисшими на ней бутонами и острыми листьями. Бутхилл на миг улыбнулся, зацепившись взглядом за рисунок, когда клал оружие на деревянный прилавок. Это был предпоследний раз, когда стрелок улыбался. Каменщик распорядился, чтобы плиту доставили скорее, но Бутхилл перестал различать часы и минуты и секунды: всё для него обратилось одним тягучим днём, где непонятно есть солнце или нет его, всё в одночасье стало серым. Все краски выгорели, всё покрылось плотным слоем мелкодисперсной пыли, оседавшей на тщательно омытую любовью душу. Он вернулся к тому, откуда начал — с тоски, поглотившей его целиком. Когда ему всё же привезли плиту, то Бутхилл удивился, что она полностью пуста, но злиться сил очевидно не находилось. Тогда он спросил, где хоть одна фраза, посвящённая Аргенти и каменщик неловко передал стрелку резец со словами, что Бутхилл сам хотел высечь на мраморе необходимое. Бутхилл вспомнил, что это действительно было одним из его главных пожеланий тогда, во время оформления покупки. Память его подводила всегда, но сейчас особенно, как и силы, которых предательски не хватало, чтобы сдержать слёз. Только зачерпнув лопатой землю, так пришлось смахнуть влагу с подбородка и моргнуть пару раз, чтобы слёзы не застилали обзор. Погода стояла ясная. Наверное. Вполне вероятно. По крайней мере, дождь не размывал горсток, которые образовывались, пока Бутхилл копал могилу. Он нередко подобным промышлял, но никогда это не казалось столь отягощающим, как сейчас. Ему даже приходилось брать перерыв, чтобы вернуться к своей работе без одолевавших его мыслей, но чем глубже становилась яма, тем больше хотелось бросить лопату и уйти. Неужели он действительно заслужил всё то горе, которое на него возложили? Как судьба могла распорядиться так, чтобы он похоронил всех, кого любит? Погрузив небольшой гроб в яму, Бутхилл со слезами на глазах засыпал его землёй обратно и похлопал лопатой, утрамбовывая плотнее. Теперь оставалось самое трудное — вычертить всё то, что он думал про Аргенти все долгие, наполненные любовью годы. Он начал с малого — с буквы «х», и тут же остановился, прижимаясь лбом к холодному камню, словно он способен отнять всю боль. Выдержав некоторые секунды, Бутхилл вернулся в вырезанию фразы. Между словами, а то и буквами, нередко происходили перерывы, но после столь трудного морально дела Бутхилл наконец смог закончить фразу: «Хрестоматийный Рыцарь Красоты Аргенти. Вечно верный Красоте». Посмотрев на слова, стрелка даже на миг взяла гордость; окажись Аргенти рядом, ему бы точно пришлась по вкусу данная фраза. Ёмкая, но передающая всю полноту его человеческой сути. И эти же мысли придали Бутхиллу сил, когда он приподнял плиту над землёй, удерживая её равновесие у головы могилы.       — Ну, вот и всё, — прохрипел стрелок, не отпуская плиты и огибая её, после, всё так же придерживая мрамор, аккуратно укладываясь поверх могилы, — Я должен был постараться лучше. Надеюсь, ты простишь такого ублюдка, как я. И надеюсь, что для меня, там, где сейчас ты, найдется местечко. Увидимся на другой стороне, Роза. Улыбнувшись в последний раз, Бутхилл отпустил могильную плиту и та, шумно упав наземь, размозжив голову стрелка насмерть.