Превосходство смертности

– Ты совсем ебанулся? Как думаешь, что ты сейчас делаешь? – возмущённый голос Лололошки тонет в глухом вздохе (слишком откровенном, как бы не хотелось признать обратное), когда тот непроизвольно вырывается из упрямо сомкнутых и потрескавшихся в уголках губ. Он весь растрёпанный. Неаккуратный. Такой неряшливый, помятый, потерянный и потерявший. В уголках глаз появились новые хмурые заломы, и лицо стало полем для демонстрации сотни оттенков из спектра унылости. Волосы, обычно причудливо вьющиеся, сбились на один бок, на подборке виднеется полупрозрачная щетина, но кожа, в последние недели почти серая и бескровная, пылает жарким румянцем в полумраке. Есть вещи сильнее любого отчаяния. И имя им – желание. Быть кем-то. С кем-то. Под кем-то. Или даже с кем-то конкретным, у кого есть имя, а у имени – звучание, что вибрирует от силы. Он смущён. Оттого, что это происходит в принципе. Оттого, что он не оказывает толкового сопротивления. И особенно оттого, что ему это нравится. Почти. – Напоминаю превосходство смертности? – рука Джона – тёплая, крепкая, слегка влажная – ощущается очень правильно там, где находится. Словно две неровные частицы складываются в единую гармоничную картинку, словно Сатурн вновь обрастает своими ледяными кольцами, словно бинт впитывает быстро расползающуюся вокруг раны кровь, словно «жить» снова имеет смысл – так ощущается стояк в руке Джона. Словно ему там самое место. Словно член Лололошки был создан для того, чтобы быть в руке Джона. Напряженный, нуждающийся, пульсирующий от желания. Мокро, и оттого неловко скользящий вдоль ладони. – Напоминаю превосходство жизни? – вторая рука ложится на спину Лололошки, заставляя того прогнуться. Уверенный в своём праве, Джон не оставляет маневров для уклонения и держит достаточно крепко, чтобы это было больно. Пальцы не касаются кожи слегка – нет, он впечатывает их куда-то под, к костям, как бы предупреждая: «Ты ещё жив и смертен». – Напоминаю, почему так важно отношаться не только со мной, но и со Временем? Хотя… – задумываясь, Джон прекращает движения, но тут же, словно очнувшись, продолжает с новой силой, заполняя пространство влажными звуками, – как будто это не одно и то же, а? Лололошка кусает губы до крови, чтобы остановить рвущийся наружу истеричный смех. Джон трахает его член и рассуждает о том, что отношения с ним – что бы это на самом деле ни было, – это то же самое, что быть в единении со Временем. Напыщенный ублюдок. Огни бункера мигают все разом. Этот утомительный больничный зелёный, адреналиновый красный и жёлтый, что как синоним опасности. Блядский фейерверк. Какой-то блок в системе У.Т.К.Э.Р. издает навязчивый треск, а в каком-то модуле – не медицинском ли? – слышится настойчивый писк. Поломка. В башке и вокруг. В мире, в ветке, в реальности. Во времени, пространстве, в самой материи существования. Так легко провалиться в эту дереализацию, словить паническую атаку и сорваться. Поэтому Лололошка заставляет себя открыть глаза пошире. Никаких размазанных огней бункера под полуприкрытыми глазами. Он должен видеть это отчётливо. Этот клочок, не поражённый Временем, эту убогую железную обстановку, эту грубую кровать, каркас которой норовит наказать занозой, если неправильно поставить руку. Он должен видеть, должен помнить и не должен поддаваться. Ни слабости, ни желанию. На контрасте с внешним убожеством и безнадежностью прикосновения Джона ощущаются как исцеление. Его грубая ласка остается по-больному сладкой, и Лололошка, пусть и Первый, всё ещё лишь человек. Поэтому он притирается к ладони Джона вплотную, создавая контакт, рискующий перерасти в полноценное Слияние. Плевать. Он делает это, чтобы упиваться удовольствием. И всё равно вяло спорит: – Это – не жизнь. Если я отвяжусь, я смогу жить. Смогу исследовать, смогу разобраться, помочь смогу… Я… Тихий смешок, хлюпающий звук, сразу два пальца, которые быстро сменяются бо́льшим. Мягкая ткань светлого костюма Джона постыдно ласкает оголенную задницу, но сил на сопротивление нет. Пока Лололошка лежит, буквально распластавшись, Джон сохраняет контроль. Входит скользяще, чтобы сразу начать трахать его с силой, не давая привыкнуть к себе. – Да что ты говоришь, красавчик? А вот это, – толчок, – не жизнь? Или это? – ещё одно движение и губы Джона на задней стороне шеи. Мурашки. И жалкое желание сказать: «Прекрати выёбываться и начни ебаться». – Это и есть жизнь, придурок, – Лололошка кусает ладонь и слабо мотает головой. – Если ты отвяжешься, меня уже не будет. Потому что Я, в отличие от тебя, не отвяжусь. Толчки Джона болезненные, глубокие и прерывистые, но всё ещё недостаточные. Угол неправильный – и оттого всё слишком остро. Лололошка жмурится. Он не хочет этого, но Джон держит крепко. Не хочет, потому что знает, что Джон прав. И каждое проникновение доказывает его правоту. Ему нечем парировать. Руки – над головой. Лицо – в подушку. Одежду – можно не снимать, достаточно спустить штаны, ноги развести в стороны и уткнуться носом в затылок. И трахать, трахать, трахать, выбивая всю дурь или же скорее втрахивая безнадёжность, чтобы ею пропиталась вся кожа. – Отвязаться – значит признать. Ты слабак, Ло. Но член мой выдерживаешь так, что я тебе даже поаплодирую. Дальше Джон уже ничего не говорит, просто берёт Лололошку жёсткими толчками, как наказание, сжимает волосы, тихо дышит – прямо на ухо, и этого достаточно. Ничего можно не говорить, всё предельно понятно. Лололошка тихо стонет себе под нос, но не вырывается, только раздвигает ноги шире в погоне за удовольствием и за надеждой. Быть нужным. Понять, что есть ещё смысл бороться. Есть в этом что-то, будь проклят мудак-Джон. Появился из ниоткуда, поселился в его голове, в его сердце, а теперь проник в его тело так, как не проникал никто уже сотни, нет, тысячи лет. Трахает, как присваивает, и вот уже мысли о том, чтобы отвязаться не кажутся такими уж правильными. И вот Междумирец – или его тихое эхо – уже почти не слышен в сумасбродстве мыслей. – Ты слышишь меня? Не смей, блять, отвязываться. Отвязаться – хорошее решение. Правильное. Отвязаться – значит развязать себе руки, получить больше контроля, возможностей. Потери? Значительны, но он привык терять. Потерять снова – такая малость. Так думал Лололошка. Думал, пока не начал спорить с Джоном, когда тот в очередной раз появился перед ним без предупреждения. Пока в ходе спора Джон не придвинулся ближе. Ещё ближе. Пока их губы не пересеклись – случайно. Пока напряжение, искрящее ещё в Архее прошлого, не вылилось в сплетение рук. Пока язык Джона не коснулся горла и не очертил бьющийся пульс. Пока сладкая слюна не растворилась на языке. Пока кровать не заскрипела под ними. Пока Джон не посмотрел ему в глаза, бросив: «Какое примитивное решение. Ты как автоматон – следуешь своему алгоритму». Отвязаться – страшно. Но разве это не даст ему выйти за границы позволенного? Разве это не поможет спасти вообще всё? И разве, в конце концов, это не стоит того, чтобы пожертвовать тем, что ценно для него? Лололошка не знает. Но когда оргазм петлей бросается на шею, а пальцы Джона сжимаются в судороге удовольствия, в голове проносится страшное: «Больше не встретимся». И он выдыхает: – Иди ты к чёрту Джон. Я остаюсь. Горячая влага разливается между ног, утопая в игривом: «Хороший мальчик», а холод поднимается с пола, погружая комнату в полумрак. Ледяной взгляд Смотрящего выражает одобрение.