Один проклятый вечер

Я стояла в дверях, даже не желая заходить. В этом не было нужды. Это больше не наша с ней квартира, а нечто странное, видоизмененное, чуждое мне. Чужие кеды в прихожей. Чужая куртка на крючке. Чужой аромат духов веет из квартиры. Само существо, которому это все принадлежало, было где-то внутри. Оно тоже было чужим, омерзительным. Возможно сейчас оно лежало на когда-то нашей кровати. Что же происходило тут в мое отсутствие? Шептало ли оно ей те же слова, которые шептала ей я? Любила ли малышка это существо так же сильно, как я любила ее? Неизвестно. По крайней мере мне уж точно неизвестно. Известно только то, что в квартире — нечто неродное, на пороге — она, перед ней — я. Казалось, весь мир внезапно окутала противно-липкая тишина, которая пробиралась в организм через нос, препятствуя нормальному течению мыслей. — Малышка, ничего не хочешь мне объяснить? — вопрос-обязанность сам собой вырвался из моих уст. Она смотрела на меня очень беспомощно, с мольбой во взгляде. Она знала, что я злюсь. Знала, что все скорее всего будет кончено. Знала, что объяснения мне не нужны, вопрос был простой формальностью. Но при этом… При этом она надеялась на то, что все еще можно исправить. В этом проявлялась глупая детская наивность, которую я в ней очень ценила. Сейчас же это было совершенно не к месту. Это смотрелось жалко. Шаги откуда-то из квартиры заставили ее отвести взгляд и отвернуться. А я продолжала смотреть на нее. Было абсолютно наплевать на то существо, что сейчас выйдет. Оно просто белый шум, нежелательный гость, который никогда не должен был появляться. Третий лишний. Оно уйдет, забудется, растворится во времени. А мы с малышкой останемся. — Карин, ну, я пойду, наверное. Вам тут есть что обсудить и без моего присутствия — существо быстро собралось и, задев меня плечом, направилось к выходу из подъезда. — О, по имени тебя зовет. Как это мило! — гнев кипел внутри и я не желала его сдерживать. Малышка потупила взгляд и сделала шаг назад, пропуская меня в квартиру. Входить прямо сейчас я не собиралась, а хотела бы войти — прекрасно справилась и без этого жеста. Теперь он не важен. Мне не важен. Но она все еще соблюдает правила. Все еще считает меня Мамочкой. Своей Мамочкой, что очень важно. А значит соблюдать установленные правила — ее обязанность. Смысл жизни. Но послушание в сложившейся ситуации вызывало лишь кислую улыбку. Что ж. Отвечу вежливостью на вежливость. Делаю шаг. Еще шаг. Еще один. Оказываюсь в когда-то нашей квартире. Закрываю за собой дверь. Бросаю сумку на пол. За ней летит пальто, за ним — ботинки. В прихожей царит бардак. В квартире — тяжелая тишина. Интересно, кто первый ее нарушит? Шум вещей не считается. Он скорее отягчающее обстоятельство тишины. То, без чего она не может существовать. Без шума — сухое безмолвие. С ним — гнетущая тишина. Перевожу взгляд на пока еще свою малышку. Она не смотрит на меня. Стоит, пытаясь срастись со стеной, вжимаясь в нее всем телом. Ее трясет. Она не знает, что будет дальше. И от этого она в панике. Неизвестность она всегда такая — устрашающая, грозная, жуткая и нежеланная. Другой она будто бы и никогда не была. Меня же неизвестность не пугает — лишь раздражает. Именно поэтому я пытаюсь рассмотреть малышку. Пытаюсь понять, что в ней изменилось. Однако в квартире — полумрак, малышка — довольно далеко. А значит состояние ее внешности — неизвестно. Но позволить неизвестности взять верх я не могла. Шаг. Шаг. И еще три. Стою почти вплотную к ней. Брожу взглядом по телу, пытаюсь найти зацепку, хоть какое-то доказательство того, что малышку не трогали чужие руки. Что это существо не успело ничего сделать. Однако ее внешний вид буквально кричал о том, что я занимаюсь бессмысленной херней. Следы от укусов на шее кричали красными отметинами. Губы пухли от переизбытка поцелуев. Волосы небрежно растрепаны. Ее тело было против сокрытия произошедшего. И я, по идее, должна быть ему благодарна. Но мне хотелось кричать. Хотелось вернуть малышке ее прежний вид, стереть тряпкой следы, оставленные другим существом. Но лучше — не видеть их вовсе. — М-мамочка, между нами н-ничего не было. Это все… Это не то, что Вы думаете, правда! — малышка выдавила из себя подобие улыбки, несмотря на то, что голос выдавал ее истинные эмоции. Я ухмыльнулась. Ненавижу ложь. Ложь от нее — вдвойне ненавижу. Она не может лгать, нет. Это что-то невозможное. Что-то, что не должно происходить. И несмотря на все это — все же происходит. Происходит самый настоящий апокалипсис в масштабах наших жизней. Нарушение правил, нарушение клятвы, нарушение ее самой. Скорее даже разрушение. Глобальное разрушение всего, чего только можно. Поэтому я ненавижу. Ненавижу троекратно. Ненавижу ее, то существо и всю сложившуюся ситуацию. Удар. Еще удар. На щеках быстро образовались красные отметины от пощечин. Она начала дрожать, прислонив ладонь к месту удара. В глазах малышки — страх, непонимание, обида. В моих — одно лишь непонимание. Почему она решила все разрушить? Почему прибегла к лжи? Эти сотни других «почему» разъедали разум, причиняли моральную боль, наполняли душу гневом. Этот гнев не выразить словами, ударами или жестами. Только взглядом. Исключительно глаза смогут передать всю ту ярость и боль, из которой состоял мой гнев. Поэтому я смотрела в глаза малышке, буквально внушая в ее сознании все то, что бушевало внутри. Она стояла напротив меня, расстояние между нами было ничтожно маленьким. Тряслась как загнанный в угол зверек. В глазах стояли слезы, которые были готовы в любой момент потечь по ее щекам. Щеки наверняка очень жгло. Прежде она никогда не получала пощечины от меня вне секса, как и любые другие удары. Они отличались от тех, что она получала во время бессонных ночей. В те шлепки по лицу были вложены страсть и любовь. Что было вложено в недавние пощечины она понять не могла, ну или же просто не хотела. А неизвестность, как уже было сказано, пугает. Наверное, она видела меня монстром, который ничего не попытался решить мирно. Который сразу начал показывать свое истинное лицо. Но мне было плевать на то, что она думает. — М-мамочка, но зачем? За что В-вы меня удари… Я, не желая слышать ее дрожащий голосок, грубо впилась в ее губы поцелуем. Не было желания доставлять удовольствие — я кусала, пропихивала язык в ротик, время от времени сдавливала горло рукой. Мои губы, мои руки — своеобразный ластик, который должен был стереть с тела малышки следы другого существа. Ногтями я пыталась соскрести следы укусов. Губы заставляла распухнуть еще сильнее, но уже от своих поцелуев. А рот вычищала от соков другого существа. Понимала, что ничто из этого не уберет чужие следы, но продолжала. Грубо и жестко пыталась заменить чужое на свое. Малышка попыталась оттолкнуть меня ногой. Я прекратила поцелуй, резко схватила ее запястья и одной рукой прижала их к стене. Она начала беззвучно плакать, я — рассматривать ее тело. Было плевать на то, что чувствует она. Плевать на боль, страх и что-либо еще. Она нарушила правила как только чужое существо переступило порог квартиры. Я буду нарушать их здесь и сейчас. Несмотря ни на что. Буду пугать, заставлять страдать, вскрикивать и стонать. Она должна понять, что поступила ужасно. Даже несмотря на то, что нарушение было единоразовым. На ней был топик и трусики. И больше ничего, никакой лишней одежды. Это злило и заводило одновременно. Когда я уходила по делам на малышке было больше тряпья, но пришло оно. Существо раздело ее, видело ее без одежды, трогало то, что принадлежало мне. Я провела рукой по выступившим соскам, после — спустилась к животу. Она несильно вздрагивала когда пальцы касались эрогенных зон, но плакать не переставала. Будто бы думала, что это меня остановит. Что я остановлюсь, пожалею ее, отнесу в спальню и укрою пледом. Ни за что. Эти мысли так разозлили, что я с силой крутанула ее сосок и впилась зубами в шею. Ни за что не сделаю ничего подобного. — А-ах, М-мамочка! Прекратите вакханалию, мне б-больно… — проскулила малышка. Вакханалия… Наше с ней стоп-слово. Сигнал прекратить действия. Она никогда не использовала его, ни разу за все время отношений. Но сейчас решила применить. Я отпустила ее шею, ухмыльнулась, глядя ей в глаза. Она с облегчением выдохнула. В следующее мгновение я с силой полоснула ногтями по ее животу, отчего малышка вскрикнула и сильнее заплакала. Следы мгновенно заалели на белоснежной коже. На шее пульсировал укус, крови не было, но уже наливался синяк. Губы выглядели как после укуса пчелы. И все равно чувствовалось вмешательство того существа. Я продолжала видеть его следы на ее теле. Она не смотрела в мою сторону, сверлила глазами стену. Видимо, пришло осознание того, что нет больше никакого стоп-слова. Нет правил. Нет границ. Нет нас. Нет больше ничего. Понимала ли малышка, что разрушила это все своими руками? Вряд ли. Я думаю, что она винила меня или то существо — но никак не себя. Не умеет она признавать вину. Зато… Прекрасно умеет слушать. — Это наша последняя встреча, малышка. Мамочка сделает с тобой все, что захочет. А потом уйдет и оставит тебя в блядском одиночестве. Потому что после сегодняшнего ты заслуживаешь только его, мерзкая похотливая шлюха! — я чеканила каждое слово, максимально повышая голос. Слова имели большой вес в наших отношениях. Все три года любые непонимания и конфликты решались исключительно словами. Словами выражались все эмоции. Слово было гарантом того, что обещание будет выполнено. И никогда значимость слов не подрывалась. Ни я, ни она не позволяли себе вранья, умалчивания или лести. Поэтому в словах друг друга не было сомнений ни при каких обстоятельствах. Поэтому доверие было. До сегодняшнего дня. Конечно, она еще верила моим словам. Именно поэтому то, что было сказано, поселило пустоту в ее взгляд. После того, как я договорила, она перестала плакать. Потому что поняла, что ничего не изменить. Потому что знала, что я ей не вру. В этом и проявлялась сила моих слов. Моя власть над ней. Я могла позволить себе сказать все, что угодно — и даже если бы слова не являлись правдой, то она все равно поверила бы. Поверила и прислушалась. Может даже выполнила то, что от нее потребуют. Она была куклой, тряпкой для ног и с этой ролью справлялась отлично. До сегодняшнего дня. Видимо решила, что имеет право на нарушение устоявшихся правил. Я вновь прошлась взглядом по ее телу, буквально лапая ее глазами. Много разных желаний и мыслей крутилось в голове. Разнообразные вариации действий поражали воображение. Там было все — от пощечин и укусов до жесткого секса с использованием дилдо и игр с воском. И все это жаждало воплощения в жизнь здесь и сейчас, без каких-либо задержек. Фантазии, несомненно, безумно заводили. Но приступать я не спешила, нет. Это будет не наказанием, а поощрением. Моя малышка — та еще шлюшка. Ее заводит все, может потечь даже от взгляда, от простого жеста. Даже от грубостей. Я не хочу поощрять ее. Не хочу, чтобы проступок сошел с рук и остался незамеченным. Поэтому выбирать надо с умом. Необходимо найти то, что заставит ее навсегда запомнить, что предательство — недопустимость, тяжкое преступления против самой себя. Чтобы в будущем она не занималась подобным. Ухмыльнувшись, я отпустила ее запястья и встала на колени. Перед моим лицом оказались ее трусики. Обычные, однотонные. Без бантиков и рюшек. Ее ноги била несильная дрожь, но она не отходила. Не пыталась сбежать. Она смотрела на меня сверху и ждала действий. Ждала, что я сорву их, начну активно ей отлизывать, может даже использую пальцы в качестве дополнительной стимуляции… Увы и ах, грубый оральный секс в планы не входил. Вместо этого я максимально приблизила свои губы к ее промежности. Так, чтобы до соприкосновения с тканью оставалось не больше нескольких миллиметров. От ее белья пахло стиральным порошком и гелем для интимной гигиены с запахом ромашки. Я медленно провела пальцем снизу вверх, нарочно сильнее нажимая в тот момент, когда под подушечкой находился клитор. Она задышала чуть чаще и закусила нижнюю губу. Так она обычно сдерживает стон, чтобы подразнить меня, заставить ускориться или просто продолжить. Но сейчас мне было совершенно плевать. Я не собиралась трахать ее — лишь преподносила урок. Урок, который она должна будет запомнить. Аккуратно сдвинув ткань в сторону, я всего раз лизнула набухший клитор малышки. Затем остановилась и посмотрела ей в глаза. Там было только одно — мольбы о продолжении. Я вернула трусики на место и встала с колен. Снова посмотрела ей в глаза. Теперь там было разочарование. Разочарование и непонимание. Она хотела большего. Думала, что мы переспим и проблема исчезнет. Что все забудется и мы снова станем добры друг к другу. Эти мысли вызывали лишь ухмылку. И я ухмыльнулась. И продолжила ухмыляться прямо ей в глаза. Она с достоинством приняла эту дерзость. Не стала ничего говорить или делать. Просто неотрывно смотрела мне в глаза, не позволяя скопившимся слезам выйти за пределы глаз. Выжидала финального аккорда. Своеобразной точки невозврата. Точки, после которой мы разойдемся, разъедемся и никогда больше не увидимся. Никогда больше не проведем время вместе. Малышка ужасно хотела, чтобы это «никогда» не наступило. При этом понимая, что оно наступит. И она ждала. Удар. Затем еще один. И еще. Шквал ударов обрушился на ее лицо и тело. Продлился всего секунд десять, не больше. Не причинил видимого вреда. Не повредил ей кости. Более чем уверена, что и морально ей было все равно. Она не прикрывалась, не пыталась дать отпор. И это было прямым доказательством моего превосходства над ней. Нерушимого, безукоризненного и абсолютно безнаказанного превосходства. Я могла делать что угодно. Могла пользоваться ей, играть с чувствами, трахать при ней кого захочу. Да и в целом… Могла идти куда угодно, делать что угодно. Она ничего не смогла бы с этим сделать. — Это мой урок тебе. За любой проступок следует наказание. Предательство кого-то — это, прежде всего, предательство себя. Пока ты будешь хуево относиться к себе — от других будет ровно такое же отношение. Ты должна это пони… — я запнулась на середине фразы. Меня отвлек звук входящего сообщения. На телефон малышки. Было уже поздно для деловых смс, а значит написал кто-то из… друзей? Ее друзья в такое время обычно уже видят десятый сон. Значит стоило насторожиться и проверить, кому она понадобилась в столь поздний час. Я подняла телефон с пола, открыла текст, пришедший буквально несколько секунд назад. Он был довольно длинным и с обилием смайликов, поэтому на чтение ушло несколько минут. Дочитав, я просто застыла в недоумении. В голове бушевали эмоции. Рука, держащая телефон, разжалась сама по себе. Резко осатаневший взгляд я вперила в нее. Она нервно сглотнула. Поняла, видимо. Я не могла поверить в то, что прочитала. Этого не должно было произойти. Но в итоге произошло. Произошло и буквально ворвалось в мою жизнь без предварительной подготовки. В голове калейдоскопом сменялись хорошие воспоминания с когда-то моей малышкой. Все ведь было хорошо… Почему это произошло? Почему это коснулось именно меня? Она стояла и плакала. Казалось еще несколько секунд и она упадет на колени. Начнет молить о прощении. Пытаться что-либо сделать для сохранения… А, собственно, для сохранения чего? Она все разрушила, сравняла с землей. Превратила наши отношения в пыль, которую спустила в унитаз. А теперь она устраивала дешевый спектакль из слез, не имея в этой ситуации прав даже на одну блядскую слезинку. Шаг. Еще один. Я начала отходить от нее. Не отводила взгляд, не пыталась что-то с ней сделать. Марать руки совершенно не хотелось. Даже мысли о том, чтобы прикоснуться — омерзительны. Она не заслужила меня после всего этого. Не заслужила разговоров. Не заслужила меня. Ничего из того, что между нами было. Весь образ хрупкой и безгрешной малышки был разрушен одним сообщением. Всего одним. Теперь я видела лишь шалаву. Похотливую безвольную сучку. Игрушку для постельных утех. Но никак не ту девочку, в которую я когда-то влюбилась. Она уже не плакала — ревела. Слезы текли по ее лицу, смешиваясь с соплями. И ей было плевать. Потому что шоу должно было продолжаться. Она же жертва. Она же не виновата. Ее истерика должна была внушить мне чувство вины. Я должна по ее мнению подойти и успокоить. Сказать, что все будет хорошо. Но… Успокоения заслуживала моя малышка, когда ударилась обо что-то. Когда обожглась или прикусила язык. Шваль, что изменяла мне на протяжении двух лет, заслуживает абсолютное нихуя. — Если В-вы уйдете — я повешусь! Найду самую крепкую веревку в этом чертовом городе и повешусь прямо напротив Вашего дома! Вам нельзя уходить от меня, нельзя, нельзя. Я ведь Ваша и только лишь Ваша! Любите меня, Вы обещали принять меня любую. В-вы… — она не стала договаривать, истерика захлестнула с новой силой, отняв возможность членораздельно изъясняться. Плевок. Он попал точно в лицо и сразу же начал стекать вниз по щеке, перемешиваясь со слезами. Я не целилась куда-то конкретно. Лишь хотела донести до нее все отвращение, весь негатив что я испытала после ее выпада. Это всего лишь жалкая попытка удержать меня. Неумелые манипуляции. Пустые угрозы. Она слишком слаба, чтобы убить себя. Слишком безвольна и зависима, слишком эгоистична. До сегодняшнего дня она умело скрывала свою сущность. Однако все тайное рано или поздно становится явным. Я медленно надела пальто. Потом ботинки. Подняла с пола сумку. В последний раз посмотрела ей в глаза. Уже не было больно. Не было непонятно. Просто мерзко и отвратительно. Она продолжала реветь, продолжала этот ебаный спектакль. Я лишь ухмылялась. Ведь уже ничего не изменить. Эта шалава уже изменила, причем много-много раз. — Нахуй тебя. — в эти два слова я вложила всю ту грязь, что испытывала. Все то, что она заслужила. Хотя и эти два слова были слишком мягки. Поворот ручки двери в последний раз. Топот каблуков по подъездным ступеням.