***
4 апреля 2025 г., 14:47
В ту пору Москва умывалась дождями, как царь Крез – золотом, а Царевна-Несмеяна – слезами. Мастер мог бы посостязаться и с первым – по обилию бесценных перлов, в которых фигурировал как "необуржуазный политический недотёпа" (всего и интересов что "собачья свадьба вокруг какой-нибудь рыжей жены приятеля" да "оперетка с большим кровопролитием"), – и со второй – в отношении поклонников, обивающих пороги (свита и сам Воланд брали не количеством, но качеством и частотой посещений).
Однако Мастера решительно не устраивало то плачевное состояние, в котором оказалась его обитель в дни потопа: журчание воды в тазиках и вёдрах, выставленных в пристройке, было далеко от переливов соловья и фальцетов солистов Большого театра, а подвальный пол был неотличим от кабацкого переулка – до того густо он был усеян размокшими газетными ошмётками, что создавал однозначные ассоциации. Запах их только подкреплял.
Взмолившись Алоизию, Мастер не ожидал многого. Удастся выбить скромную комнатушку на окраине или стащить ключи от шваберной в публичке – и на том спасибо. Чего Мастер не ожидал ни в коем разе (хотя стоило бы, с нынешними-то комариными связями его друга), так это отдельной (sic!) квартиры, пусть и малогабаритной, и на четвёртом этаже. Да не где-нибудь, а в доходном доме Перцовой на Пречистенской набережной. Для Мастера она навсегда останется Пречистенской, Кропоткинская – разве это звучно? Пошло.
На его вкус, подгоревший пряничный домик тоже слегка отдавал чем-то площадным и подобострастным, но ему ли было жаловаться. Миновав порядком облупившуюся, будто краплёную золотом, решётку со львами, Мастер с опаской открыл дубовую дверь. Подспудно он ожидал, что на него тут же вывалится пёстрая базарная толпа, зазывая на праздник Ивана Купалы, только не в лес, а в тундру. Уже заходя на третий круг винтовой лестницы и ощущая, как в духоте терема влажный костюм облепляет тело ещё сильнее, он принялся насвистывать мотив из Стравинского, но тут же себя оборвал. Взгляд зацепился за гражданина на площадке этажом ниже, скользнул по ладным плечам (спортсмен?), грациозному изгибу спины (военный?) и опустился на крепкие бёдра.
"Неженка", – подумалось Мастеру при виде лица обладателя этих видных достоинств. Гражданин, или – лучше будет сказать – потомок персидских шахов, будто почувствовал на себе насмешливый взгляд, и, вскинув острый подбородок, с вызовом уставился в ответ. В эту минуту, как по указу, в пасмурное окно брызнуло солнце и поделило аристократичный лик на стороны дня и ночи. Дневная сторона игриво сощурилась, а ночная наблюдала за ним спокойно и неотрывно прозрачным оазисом из-под вздёрнутой брови. Мастер прочистил горло, вежливо поклонился и поспешил ретироваться, тем более что зонт к тому времени образовал у его ног маленький пруд.
Обустроившись, Мастер старался лишний раз наружу не показываться. Во избежание искушений и труда неблагодарного и скорбного ради. Когда в один день у него закончился и хлеб, и чай, и водка, делать было нечего. Что было страшнее (или смешнее, тут как посмотреть) безудержный зуд после столкновения с незнакомцем от голода только усиливался. Оглядываясь, перебежками, как тать в ночи, Мастер умудрился добыть пропитание в рекордные сроки, несмотря на обеденный час. На обратном пути ему озорно подмигнула райская птица с барельефа над главном входом – диковинные игры со светом устраивала погода.
Распахнув дверь в свою квартиру, он застыл на пороге. Из кухни как раз выплывал непрошеный посетитель – та самая голубоглазая лань, облачённая в прозрачный платок, косо повязанный на талии и путающийся в свободных шароварах. Обнажённый торс не скрывал ни тугих мышц, ни резных ключиц, и это при том, что фигура немного плыла и двоилась в тени против света из окна. Между точёными пальцами были зажаты невесть откуда взявшиеся хрустальные бокалы. Мастер не глядя сбросил башмаки и сделал шаг в сторону. Открывшийся с этого ракурса вид на комнату тоже был поразительным, хотя и гораздом менее приятным. Единственный в комнате стол, с которого все черновики и книги перекочевали аккуратной стопкой на подоконник, был накрыт как скатерь-самобранка. Среди тех яств, которые щекотали ноздри и первыми бросились в глаза, красовались креветки в чесночном соусе, рябчик с ананасами, изумрудный рахат-лукум и выдающиеся грозди бананов и винограда.
Рядом, на софе, сидело ещё двое импозантных гостей. Вернее будет сказать, то многорукое и текучее нечто, что состояло из одного мужчины на коленях другого, не совсем сидело: оно почти накренилось и угрожало принять вызывающее горизонтальное положение. Узнать со спины главного виновника внепланового торжества не составило труда.
– Надеюсь, не помешал? – хозяин наконец опомнился и даже придал голосу необходимую суровость.
Оторвавшись от своего спутника, Воланд стрельнул в его сторону глазами с поволокой и подставил бокал для вина, бутылка которого уже покачивалась в руках молчаливого соседа снизу.
– А-ах, Мастер–Мастер-р, – пропел он с урчанием, – Как Вы долго! Мы начали без Вас. Простите эту шалость.
Дьявол пригубил вина и расплылся в блаженной улыбке, вжимаясь щекой в чужое плечо и разве что только хвостом (пока воображаемым) не размахивая. Упрекнуть его Мастер не успел – он опешил, всмотревшись в лицо третьего визави, который расплылся под своим мучителем куклой из теста. Дрожжевого, кхм. В животе предательски заурчало. Дело принимало скверный оборот. Воланд не просто удостоил его появлением, блестящим в своей нелепости и нелепым в своей беспардонности – он привёл с собой целых двух восточных принцев. А были эти двое, как в сказке, одинаковы с лица, даром что не из ларца. Впрочем, откуда их вытащили, Мастеру знать не очень хотелось. Разведя руками в жесте радушного гостеприимства близнец – или копия – указал хозяину на стул, сверкнув белозубой улыбкой, от которой тут же свело скулы.
– Пр'исаживайт'ес' – для пущего эффекта принц I отодвинул стул и застыл рядом, готовый обслужить с приличествующим своему сану этикетом.
По всем правилам, в этикет не входило задабривание другими способами, кроме как ухаживание за столом. Но с ним давно обращались без всяких правил и уважения, а выигрыш намечался слишком безнадёжным, чтобы можно было надеяться на лёгкую игру.
– Мы не кусаемся, – добавил Воланд, пустив в голос приторную сладость и гаденько ухмыльнувшись. – Только если Вы изволите.
Ничто не мешало Мастеру подыграть, заодно испытать себя на стойкость и обнаружить, как низко Воланд готов опуститься в своих приёмах. Тем более, если это всё являлось очередным бредом сонного разума, можно будет потом сослаться на неподконтрольное подсознание.
– Представьте хотя бы своих спутников, – уныло заявил Мастер, кивком благодаря юношу, который задвинул под ним стул. – Неровен час, обижу какую-то важную персону.
– Обидите, мой дорогой, – мгновенно отозвался кипучий Воланд, выбросив в его сторону руку и быстро вернув её обратно на затылок принцу II, словно боясь упасть. – Непременно обидите, если будете воротить нос от их лакомств. Помнится, у Вас было странное предубеждение относительно моих предложений... – он опрокинул в себя бокал и облизнул губы. – Так вот, проставился сегодня не я, а мои глубокоуважаемые и весьма успешные предприниматели из мест далёких, но жарких до такой степени, что я трезвею от ностальгии.
Мастер скептично хмыкнул.
– Вам и сейчас не холодно, стоит заметить.
– Рекомендую и Вам согреться, – Воланд развернулся к курчавому молодцу, по-хозяйски поглаживающему его спину (Мастер немного поморщился), и замялся, как будто пытаясь вспомнить имя. – Свет мой Мехтаб! Ты ли это? Или Мастера не само Солнце встретило?
– Вс'ё в'ерно, ака – с придыханием проговорил нависший справа близнец. – Я Афтаб, – поймав на себе взгляд, он опустил глаза, демонстрируя очаровательно длинные опахала ресниц.
– Моё почтение, – Мастер приподнялся и пожал ему руку, поспешнее, чем требовала вежливость. – Вы можете звать меня Мастером. И совсем не обязательно стоять...
Скрывая удовольствие, разлившееся тлетворным ядом от голоса и близости ходячего греха, Мастер нахмурился и потянулся к своей авоське. Соблюсти приличия могла позволить совместная трапеза. У него там где-то было молоко, сошлётся на аллергию, сразу на всё... Рука дрогнула, и старая недомытая картошка рассыпалась позорно по полу. Он было подорвался, проглатывая чертыхания, но, мягко упреждая, его остановила лёгшая на грудь лощёная рука.
– Прошу Вас, н'е б'еспокойт'есь, я помогу! – c завидной ловкостью прекрасный Афтаб в мгновение ока поймал все картофелины, предоставляя не менее прекрасную возможность оценить вид сверху на филейные части.
Заливистый хохот прервал секунду растерянности, и Мастер, обернувшись, прикипел взглядом к призывно изогнутой шее. Мехтаб, ничуть не смущаясь свидетелей, слизывал смех с ямочки, кадыка и вены. Волосы у Мастера встали дыбом. От гнева, конечно, – нашли где разводить бордель!
– Так чему я обязан?.. – громче, чем следовало, обратился он к Воланду, смотря прямо и только в глаза. – Спасибо за пиршество, конечно, но у меня дела, и если вы явились без повода...
– Как же! – перебив, воскликнул в фальшивом изумлении Воланд, который вовсю накручивал на пальцы смоляные локоны своего пса – ну сколько можно лизаться? – Чтобы мы да посмели Вас тревожить в рабочее время!
Афтаб, который уже сложил весь картофель в авоську и вытер руки атласным платком, бесхитростно пододвинул к Мастеру полный бокал.
– Мои чудесные знакомые, прознав про Ваш талант и безупречный замысел, – продолжил Воланд, подталкивая в его сторону ещё и блюдо с чем-то, напоминавшим жаркое под орехово-гранатным соусом, – всю плешь мне проели, говорят: сведи да сведи! Мечтают издать Вас на родине. А я им толкую: сначала заслужите доверие, он на издателях собаку съел, абы кому не отдаст своё детище.
– Так Вы занимаетесь издательским делом? – светски поинтересовался Мастер, благословляя наличие скатерти, которую можно было натянуть на колени (о салфетках бы лучше позаботились).
Восточный принц, так и мозоливший глаза, не желавший сесть смирно в сторонке, молча поклонился.
– Мехтаб – издатель, а Афтаб – переводчик. Знает семь языков. И, к слову, балуется романами.
Веснушки на скулах юнца покрыло алой краской. Куда делась вся эта гордая стать, и вызов, и дерзновенность, что помнились по первой встрече? А то, что видел он именно Афтаба, почему-то не вызывало сомнений. Воланд пригнулся к столу и заговорщицким тоном сообщил:
– Правда, если бы Вы знали фарси, то быстро бы поняли, почему его романы не подлежат публикации.
На вкус Мастера, сегодняшний Воланд был излишне вульгарен и развязен, но он готов был это терпеть, пока тот не лез, а оставался при (на) своём... наложнике.
– Я считаю, литература, если она является таковой, не должна подвергаться цензуре, люстрациям и забвению, – Мастер обшарил глазами стол, не нашёл пустого бокала и налил молоко в стакан из-под чая, забытый на тумбочке. – Что, если Вы, Афтаб, позволите увидеть одно из Ваших творений на русском языке, чтобы... сверить, скажем так, наши понимания стиля, прежде...
– О, Мастер, волноваться следует отнюдь не за... – начал было Воланд, но Мастер осёк его мрачным взглядом.
Впрочем, вполне возможно, того остановил не безмолвный упрёк, а судорожный вздох, после того как чужая рука потянулась под столом в компрометирующем направлении. Да будут благословлены создатели высоких столов. Форменное безобразие.
– ...Прежде чем мы начнём разговор о возможном переводе моих рукописей, – несколько глухо закончил Мастер.
Глотнув из стакана, он повернулся к дивному мальчику, а тот, в свою очередь, воззрился на него с алчным блеском. Медленно, словно нащупывая путь по бархатным впадинам щёк, расползалась тонкогубая змейка. Обольстительная улыбка вернула лицу и уверенное достоинство, и затаённую опасность. Не отводя от неё заворожённого взгляда, он сделал ещё несколько глотков, прежде чем обнаружил, что вкус изменился. Стакан выпал из рук, покрытых на один призрачный миг кровью, и окрасил паркет багровой лужицей.
От внезапной подножки, от такой наглой подлости Мастер не смог и слова вымолвить, оторопев настолько, что не сразу заметил один смущающий факт, а именно то, что его колени больше не пустовали. В тщётном ожидании объяснений он мог видеть, будто в чётком фокусе крупным планом, только одно – как Воланд с томным урчанием покусывает мочку уха не то издателя, не то собрата по хтони.
Что-то внутри от этой непристойной картинки расцарапало, разорвало, разбередило. У него же было всё, для того чтобы быть счастливым: работа, дом, свобода. И всё же чего-то не хватало. Запретного, чужеродного, испепеляющего. Но яростного всплеска противоречивых чувств не случилось: конкурент за внимание Мастера был искусен в эффектном отвлечении. Приобняв шею одной рукой, Афтаб мягкими массирующими движениями разминал его пальцы. Убедившись, что Мастер смотрит на него и пока не сопротивляется, он бросил просящий взгляд, поднеся кисть к губам, медленно втянул одну фалангу в рот, закрыл глаза и простонал. Хотя нет, то был стон Воланда, который в это же самое время обсасывал пальцы близнеца с жадностью голодного пса, гложущего кость. Рука Мастера дёрнулось, и он непроизвольно протолкнул палец глубже в вязкий жар, поймав, наконец, взгляд Воланда из-под опущенных ресниц, поощряющий, жаждущий.
Представляя, что это он погружает свои мозолистые, горькие от чернил пальцы в грешный рот, Мастер надавил на язык и услышал довольное гудение. Заткнуть рот дьяволу, даже на расстоянии, было приятно, но ещё большее возбуждение приносила мысль, что он это не он сейчас теряется в ощущениях, а Воланд, не сводивший глаз с его руки. Грязные методы приносили свои плоды, но у Мастера появилась идея внести в игру одну поправку. Обида, приступ собственничества и отчаянная тоска по нездешнему вынудили его решить отобрать у искусителя прерогативы распиливать человека вживую, раскалывать его на обломки из похоти и невозможных желаний. Когда из Мастера пытались вить верёвки, он плохо владел собой и надрывал руки, перетягивая канат. Он поплатится за эту минуту низкого торжества, но губы Афтаба были слишком хороши, слишком близки, а благоразумие и самоуважение отчего-то молчали. Или он просто не слышал их из-за гула крови в ушах, когда обхватил ладонями безупречно гладкое лицо принца и крепко поцеловал. Сковывая себя и Воланда в синхронных движениях губ, отзеркаливая поворот головы, ловя дикими глазами любые признаки капитуляции.
Запыхавшийся подстрекатель коварно усмехнулся и прильнул губами к местечку за ухом Мехтаба – Мастер ахнул, когда Афтаб засунул кончик языка в ушную раковину. До синяков впившись пальцами в его горло, Мастер царапнул зубами кадык и мазнул языком по затылку – Воланд прогнулся в пояснице и впечатал покорное лицо близнеца в свою шею, словно готовый напоить кровью.
Юноша поёрзал на коленях, заставив прикусить губы от усилия не вцепиться мёртвой хваткой, не спешить, и расстегнул пару пуговиц на рубашке, шепча с обожанием:
– Маст'ер... Моно ядо кон...
Наблюдая, как Мехтаб зарывается носом в ямочку на шее Воланда и развратно приспускает ворот рубашки, чтобы спуститься ртом ещё ниже, Мастер прикусил ключицу, вдыхая тяжёлый запах специй и мускуса, затем оставил несколько засосов на груди. Афтаб выгнулся, трепеща, как птица в клетке, и в отместку нашарил ширинку. Подняв голову, Мастер увидел, как сзади в штанах дьявола уже вовсю хозяйничают чужие ладони. Он вслепую притянул свою копию, сминая бёдра и запутывая пальцы в складках платка.
– Набагхех... Пророк!
До этого момента Мастер находил забавной определённую пикантность того положения, в котором Воланд свёл его с иноверцем. Но, услышав пушкинское самоименование в таком однозначно обожествляющем, неироничном обращении, пробормотал что-то в негодовании и жёстко заткнул льстивый рот ещё одним поцелуем. Будто мало было (ну конечно же, всегда мало) испытывать выдержку столь откровенной сценой подражания и иллюзией владения, – Воланд приподнялся на бёдрах спутника и разлёгся на столе, с грациозной беспечностью скидывая на пол роскошные блюда и сладости. Поплывший Мастер вздрогнул от неожиданности и стиснул юношу в объятиях сильнее, словно готовясь выставить щит. Блудная голова оказалась совсем рядом с ними. Сверкая злорадными глазами, Воланд отпил вина и поманил к себе Афтаба. Спустя мгновение со звонким чмоканьем тот оторвался от его губ и впился в осоловелого Мастера, передавая вино со вкусом чертовщины и победы. Уже не помня себя, Мастер коротко простонал, частично сглотнув, частично выплюнув, и протянул руку к столу – надеясь, что в острастке, а не с поражением и требованием продолжать.
И тут всё закончилось. Так резко и больно, что было равносильно срыву в бездну. Борясь с головокружением и хмельным безумием, Мастер медлённо обвёл взглядом комнату и не обнаружил ни братьев, ни пиршества. Даже стол, как прежде, сиротливо скрывался под беспорядочными рукописями и стопками. Воланд в полном облачении, без следа укусов или гнезда на голове, чинно восседал на софе и оценивающе рассматривал свои ногти, секунду назад впивавшиеся в голую спину.
– Я Вам этого никогда не прощу, – прохрипел Мастер.
Дьявол испустил скорбный вздох, поднялся и прошагал к нему. Нагнулся, в миллиметре от уха вкрадчиво и кротко проговорил:
– Я буду изводить Вас столько, сколько понадобится Вашей грешной плоти и Вашей смятённой душе, – и мазнул щекой по волосам. – У меня в распоряжении вечность.
Подавляя остаточную лихорадочную дрожь, Мастер потянул одним пальцем надушенный платок, выдыхая ему в шею:
– У меня тоже. И смею надеяться, моя куда приятнее Вашей.
Воланд каркнул ломким хохотком и опустился на одно колено, подняв брови в недобром сожалении.
– Да-да, – отрезал Мастер. – Когда моя душа наконец-то избавится от Ваших посягательств, я дождусь покоя.
– Не будьте так самоуверенны, – Воланд вытянул палец вверх. – Там не протолкнуться. И скука смертная.
Мастер схватился легонько за нежное запястье и перевернул кисть, чтобы палец указывал в обратном направлении.
– Там якобы веселее?
Покачав головой с неясной грустью в опущенных уголках рта, Воланд выпутался из хватки и скрестил их пальцы вместе.
– Не там. Я предлагаю Вам место подле себя.
Улыбка Мастера больше напоминала оскал раненого животного.
– Я не могу не принадлежать себе.
– А если при этом Вам будет отдана моя душа? – горячечно прошептал Воланд без всякого оттенка лукавства.
Отняв руку, Мастер отвернулся. О таких серьёзных вещах следовало говорить с иронией или не обсуждать их вовсе. Какая она – душа дьявола? Может быть, он не знал этого сам.
– Это иллюзия. И проклятие.
– Мечта имеет свойство превращаться в проклятие, сбываясь, – Воланд поднялся и поправил рубашку, коснувшись ключицы Мастера. – Но и проклятие оборачивается мечтой, если недовоплощать. Вопрос не в терминологии, а в отказе от точек.
– Так Вы не хотите, чтобы я закончил роман?
– Если это будет значить, что я буду с Вами хотя бы так, ответ Вы знаете сами.
Воланд в последний раз окинул его взглядом, усталым и смиренным. Мастер не выдержал этого и закрыл глаза, дав Воланду, обнажённому до стирания всех личин, исчезнуть без прощания. До следующего испытания, изматывающей беседы и бесполезных заверений. До новых мурашек, мошек перед глазами и ласковых улыбок. Ему не хотелось признавать, что все его строки были уже насквозь пропитаны тягой и ожиданием. И как ему опостылело нести этот крест. В конце концов, миру достаточно было одного пророка. Но не играл ли он с Богом точно так же, как с Сатаной? И какой был бы из него творец, если бы он выбрал лишь одну сторону?
Сгущались сумерки. Мастер распахнул окно настежь, впуская в комнату робкий ветерок с реки. На смену сезону дождей обещал прийти зной. А значит, Москва снова превратится в филиал ада. Жажда к перемене мест вдруг затрепетала где-то под ёкнувшим сердцем. Уехать! На Восток! В бескрайние пустоши, прямо в объятия монгольской дикой орды... Забыться, затеряться.
Он закурил папироску и взялся за перо.
