Особенности коммуникации

Ламберт, везучий сукин сын, успел вернуться аккурат до первых снегов. Эскель даже не осознавал, насколько сильно тревожился о младшем ведьмаке, пока тот наконец не объявился на пороге Каэр Морхена в самый канун Мидинваэрне, принеся с собой трёхдневную метель, похоронившую под собой путь к крепости. На вопрос, где он пропадал и что его так задержало, охотник на монстров только загадочно ухмыльнулся и поиграл бровями. Весемир неодобрительно покачал головой, а Эскель… Эскель просто был рад видеть Ламберта. Переживать хоть за кого-то в этом мире было странно. Тягостно, но одновременно… приятно, что ли? Весемир всегда возвращался на зимовку прежде всех. Заготавливал припасы, прибирался, насколько это было возможно. Словом, его наличие в крепости под вопросом не стояло — Эскель знал, что когда первые холода погонят его с Пути домой, Каэр Морхен и наставник всегда встретят его протопленным камином в главном зале, да парой бочек солонины и чего покрепче. В последнее время, насколько можно было судить по рассказам, старый ведьмак и за пределы Каэдвена не особо выбирался, иногда даже оставаясь в крепости на долгие месяцы и после окончания зимы. Эскель старался не думать о том, что так сказываются на Весемире годы. Может, дело просто было в том, что Каэр Морхен нуждался в более тщательном присмотре — вот уж кого прошедшие века не пощадили, так это великую прежде Школу ведьмаков. Геральта Эскель научился не ждать уже давно. Еще когда тот, едва оказавшись на Пути, решил не возвращаться на первую же зимовку, найдя себе пристанище получше. В последующие годы Белый Волк всё же оставался в продуваемых всеми ветрами стенах их общей альма матер, но, так, через раз. Геральту, с его умением обрастать знакомствами и связями даже помимо собственной воли, было куда идти. У остальных ведьмаков такой роскоши не присутствовало. Особенно у Эскеля. Так что ему оставалось тревожиться лишь за Ламберта. Тот мог посоревноваться с Геральтом в умении влипать в неприятности, но, в отличие от Белого Волка, не обладал способностью нравиться людям, и учиться не желал. И все же для Эскеля он всегда оставался младшим братом. Дурным, порой совершенно невыносимым, но родным. После трех дней снегопада выдалось несколько спокойно-солнечных, позволивших трём ведьмакам (Геральт так и не объявился) немного поохотиться, нарубить дров, и оборудовать для лошадей более-менее теплый денник, но потом природа снова взяла свое. Снег повалил с новой силой, не оставив им иного выбора, кроме как захлопнуть поплотнее двери и ставни, да коротать дни за играми в Гвинт и рассказами о своих странствиях. Утопцы, куролиски, волколаки, скупые заказчики, плюющие вслед кметы — истории отличались деталями и монстрами, но не сутью. Ламберт иногда разбавлял диалог подробностями того, как ему довелось оприходовать какую-нибудь деревенскую простушку или городскую девицу. Эскель лишь тихо посмеивался над очевидным хвастовством, Весемир же мрачнел и одаривал младшего суровым взглядом, в котором красноречиво читался призыв заткнуться. Ламберт этот призыв видел и демонстративно игнорировал. Приходилось вступать и как-бы ненароком уводить тему в другое русло.

***

— Ну вот, значит, плывем мы уже вторую неделю. Туман такой, что собственный хрен не разглядишь, и холодно, как… Как… Ну вот как здесь щас, — Ламберт окинул рукой главный зал, в котором они сидели. Это было единственное помещение во всей крепости, которое можно было адекватно протопить, поэтому оно одновременно служило трем ведьмакам и спальней, и гостиной, и столовой. Эскель, сидевший спиной к камину, мог бы поспорить, что здесь вполне себе тепло, но спорить он не любил, а Ламберт все равно всегда был чувствителен к холоду. — Только ветер еще, и мокро. — Продолжил тот, отхлебнув из кружки. — А твари этой нигде не видать. Ни ее, ни вообще ничего в округе нет. Даже никакой завалящий утопец об корму не шкрябнет! Ламберт снова поднял кружку. Он уже десять минут рассказывал Эскелю и Весемиру об одном из недавних заказов. Какой-то мужик со Скеллиге наслушался сплетен о мифической сирене, с голосом столь чарующим и грудями столь упругими, что она удостоилась места в каком-то местном легендариуме, и решил, что должен ее поймать и… «взять в жены», как тот, со слов Ламберта, выразился. Наличие ждущих его дома живой жены и троих детей мужика мало смущало, и Ламберт дальнейших вопросов задавать не стал. Его наняли в качестве охотника (отыскать сирену в открытом море) и телохранителя (на случай, если сирена воспримет столь заманчивое предложение в штыки). История тянулась, кружка Ламберта пустела и наполнялась. Эскель слушал вполуха, задумчиво вырезая что-то из кусочка дерева перочинным ножом. — Ну, думаю я, хватит с меня. Может и нет никакой рыбодевки, может они вообще в этой части Скеллиге не водятся, я почем знаю! Нутром чую, что затея была гиблая с самого начала, а значит мне так и так не заплатят, но больше я в этой сырости жопу морозить не намерен. Иду к капитану, чтобы заставить его повернуть к берегу, а тут с мачты как заорут что-то про «пиратов» и «нападение». Подкрались к нам в тумане, сукины дети, даже я не заметил, но я-то и не пиратов искал, с другой стороны. А потом нас хорошенько так тряхнуло, аж зубы клацнули. Я опомниться не успел, а на меня уже летит какая-то рожа бандитская с дубинкой наперевес. Да только что дубинка против меча! Ну я его… — Ламберт рубанул рукой в воздухе, имитируя взмах клинка. — От шеи до пупка. Он даже не упал еще, а меня уже со всех сторон обступили. Дальше шло долгое и подробное описание смертоносных пируэтов в исполнении Ламберта, брызжущей во все стороны кровищи и разбросанных по палубе мозгов и отрубленных ног, рук и пальцев. Глаза младшего ведьмака полыхнули каким-то нездоровым блеском, когда тот рассказывал, как отбросил одного из пиратов таким мощным Аардом, что его голова треснула, как переспелая тыква, едва коснувшись палубы. Эскель отмахнулся от бессвязной мысли о влиянии порченных мутагенов на психику и, почему-то, Котах. Ламберт продолжал. — Ну, в общем, отбились. Не без потерь, конечно, заказчик получил ножом под ребра и помер, пока мы доплыли до берега, но мне-то что. Срезал его кошель и свалил. Нахер этот Скеллиге, так я вам скажу. А сирен мы так и не встретили. Он расплылся в довольной улыбке, оглядывая свою небольшую публику с таким видом, будто ждал оваций, не меньше. Эскель сделал вид, что очень увлечен деревяшкой в своей руке. Выждав еще немного, Ламберт махнул рукой. — Скучные вы. Нормальная же история. — Действительно, история прекрасна. Полная поводов для гордости и верных решений. Эскель давненько не слышал, чтобы голос Весемира так сочился ядом. Ламберт, как и ожидалось, полыхнул мгновенно: — А что я, по твоему, должен был сделать? Разрыдаться над его хладным трупом прямо там? Взять под опеку его вдову с детишками? Ха! Я забрал только то, что мне причиталось. Ну и издержки за потраченное время. Что ты так смотришь, Весемир? Ведьмачье ремесло, оно такое. Неприятное. — Если ты видишь свое ремесло в обирании трупов — мне жаль, — глухо отозвался наставник. — Я учил тебя не этому. — Я вообще не просил меня ничему учить. — Голос Ламберта опустился до самого настоящего шипения. Началось. Эскель бросил на Весемира просящий взгляд. Встревать в перепалку было себе дороже, но становиться свидетелем очередной ссоры хотелось еще меньше. Седой ведьмак взгляд поймал, и оборвал себя на полуслове. Махнул рукой, по-отцовски разочарованно, и пересел от стола к точильному камню, принимаясь за чистку мечей. — Обиделся. — Губы Ламберта скривила тусклая, злая усмешка. Если Весемир и услышал ремарку, то виду не подал. Эскель вздохнул и достал из кармана колоду. — Сыграем в Гвинт?

***

Игра началась задорно, но к третьей партии застопорилась, поэтому в довольно скоро они обнаружили себя молча цедящими водку, задумавшись о чем-то своем. В какой-то момент Ламберт судорожно передернул плечами. — Холодно, как у ледяного великана в жопе… Пробурчал он, бездумно вертя в руках одну из гвинтовских карт. Словно бы в подтверждение его слов снаружи завыл ветер, с силой налетев на западную стену. Задребезжали окна, особенно сильно — центральное, с длинной трещиной, пересекающей его по диагонали. Все трое как по команде уставились на него, гадая: выпадет-не выпадет? Не выпало. Весемир облегченно выдохнул. — Надо будет завтра заделать ее наконец. — Какой толк латать корабль, который и так идет ко дну? — Сухо усмехнулся Ламберт, щелчком отбрасывая карту на стол. Та проскользила по деревянной поверхности к краю, где сидел Эскель. Он накрыл ее ладонью в последний момент, не давая упасть. — Ламберт… — Начал он, но тут же был перебит. — Тут невозможно жить! Крепость разваливается по, сука, частям! В том году рухнула крыша в северном крыле, а в этом что? Будем просто сидеть и ждать, пока весь замок не обвалится нам на голову? — Ламберт… — Снова попробовал Эскель, кинув быстрый взгляд на помрачневшего Весемира, но младшего ведьмака уже несло. — И так тянется де-ся-ти-ле-ти-ями! Да когда я еще пешком под стол ходил, половина замка уже годилась лишь на то, чтобы по руинам на спор лазить. Пока еще было с кем спорить. Последнюю фразу он практически выплюнул, наконец посмотрев на тихо кипящего Весемира. Эскелю показалось, что во взгляде этом он разглядел обвинение. Повисла напряженная тишина. Так и не дождавшись от Весемира ничего, кроме осуждающего взгляда, младший ведьмак продолжил: — Так дальше продолжаться не может. Бесполезно заделывать трещины, когда весь замок прогнил. Ни ты в одиночку, Весемир, ни мы втроем, ни даже если Геральт притащит всех своих магических подружек на подмогу — Каэр Морхен не спасти. Потому что он не стоит спасения. — Ламберт… — Хуямберт! Что ты заладил? Скажешь, я не прав? Что тут осталось, кроме крошащегося камня, затопленных подвалов и призраков, которым наплевать на ведьмачий меч? Ладно этому, — он махнул в сторону Весемира, — охота медленно гнить вместе с крепостью, но ты-то! Тебя-то что здесь держит, кроме замшелой традиции, которую давно пора похоронить тут же во рву, как у нас, видимо, заведено. Он замолчал на мгновение, набирая воздуха в грудь, чтобы продолжить, но тут Весемир поднялся. — Лучше тебе сейчас заткнуться. Ты уже наговорил достаточно. Голос наставника звучал на удивление спокойно, только у Эскеля все равно мурашки по спине пошли. Ламберт на это фыркнул. — А то что? — Я найду способ заткнуть тебя сам. Весемир недвусмысленно положил руку на пряжку своего тяжелого ремня. — Не посмеешь. — Хочешь проверить? Пожалуйста, скажи «нет» — пронеслось в голове Эскеля. — Я бы посмотрел, как ты пытаешься. Блять. Всё произошло быстро. Эскель успел только про себя извиниться за все мысли о том, что годы Весемира потихоньку берут своё. Седой ведьмак одним молниеносным прыжком оказался подле Ламберта, вытаскивая его из-за стола за шкирку. Увернулся от удара, потом от пинка, потом — заломал ему руки и наконец уложил лицом в тот же стол. Все это — под непрекращающийся поток брани. Картина, знакомая Эскелю еще с юности — разве что, взрослый Ламберт был способен дать Весемиру хоть какой-то отпор. Седой ведьмак удерживал извивающееся на столе тело с определенным трудом. Перехватив заломанные запястья поудобнее, наставник расстегнул и вытянул из шлевок ремень, тут же хлестнув им по обтянутой штанами заднице Ламберта. Из-за позы удар вышел смазанным, и пришелся скорее на бедро. — Или ты будешь лежать смирно, или я попрошу Эскеля тебя держать. Твои выходки уже давно сидят у меня в печенках, и если ты настаиваешь на том, чтобы вести себя как взбалмошный подросток, отношение к тебе будет соответствующее. Ну? Ламберт дернулся от второго удара, но в остальном затих. Даже ругаться перестал. Весемир разжал хватку за запястьях и одним движением расстегнул пояс ламбертовых штанов. Вид бледного (за исключением двух розовеющих полос) зада вывел Эскеля из ступора. Он неслышной тенью выскользнул в смежную с залом кухню, плотно прикрыв за собой дверь. От звуков это не спасло — помещения делили один камин, так что Эскель имел сомнительное удовольствие слышать всё. Щелчки ремня по голой коже звучали особенно звонко, практически оглушающе. Ламберт молчал — его дискомфорт выдавало только напряженное дыхание. Ни оха, ни стона, ни, тем более, вскрика. Зато отчетливо слышался голос Весемира. Тот заполнял паузы между тяжелыми ударами краткими нотациями о поведении, уважении, достоинстве и банальнейшей человеческой морали. Эскель почувствовал, как загорелись собственные уши, хотя, казалось бы, доставалось не ему. К пятому десятку (Эскель непроизвольно считал) нотации у Весемира закончились. В отличие от энергии продолжать наказание. Н-да, даже с хваленой ведьмачьей регенерацией зад Ламберта будет напоминать один большой синяк еще как минимум до вечера. С другой стороны, может хоть это его утихомирит. Щелчки на мгновение прекратились, послышались шаги, короткая возня, и снова хлест дубленой кожи о ведьмачью. Значит, еще не конец. Должно быть, Весемир просто сменил сторону. Ламберт до сих пор не издал ни звука. По опыту Эскеля, если Весемир и имел в голове какое-то определённое количество ударов, которое считал справедливым для того или иного проступка, он его никому не сообщал. Крики и слёзы (пока они еще были) завершение наказания никак не приближали, зато обычно помогали просьбы о прощении и признание вины. После, правда, все равно следовало ещё десятка два болючих ударов, «для закрепления». Но Ламберт, состоящий из злобы и упрямства в пропорциях один к одному, извиняться не умел. Поэтому ремень продолжал рассекать воздух, раз за разом соприкасаясь с плотью.

***

Минуты тянулись бесконечно, но все в этом мире подходит к концу. Удары прекратились, Весемир бросил сухо: — Свободен. Шорох одежды, тихое «Сука!», лязг подхваченных со стола мечей, и торопливые шаги, простучавшие по каменному полу. Хлопнула дверь, ведущая на улицу. Эскель вернулся в зал так же бесшумно, как уходил. Окинул взглядом раскиданные карты и кружки, избегая смотреть на Весемира, и направился вслед за Ламбертом, на ходу подхватив их куртки. Старый ведьмак шагнул наперерез, придержав за плечо. — Оставь его. Пусть остынет. Эскель взгляда не поднял, вместо этого зацепившись за ремень, все ещё висящий в руке Весемира. Старый, потрепанный, но, пожалуй, все же не тот, который доводилось испытывать на себе им с Геральтом. Весемир бережлив и аккуратен со своими вещами, но никакой ремень столько бы не протянул. Разрозненные мысли — про ремень, Ламберта, Каэр Морхен, давно прошедшие годы ученичества, Геральта, шмеля (какого-то черта) — вертелись в голове Эскеля долгую минуту, так и не оформившись в связные слова. Поэтому тот просто сказал: — Он там сейчас так остынет, что мы его отыщем только по весне. И вышел во двор. Ламберта он нашел по веренице следов в глубоком снегу. Выходов из замка было несколько, но младший ведьмак устремился к главным воротам, и там и застопорился. Промерзшие петли и снег, достававший им обоим до колена, баррикадировали тяжелые дубовые двери намертво. Эскель застал младшего ведьмака яростно распинывающем сугробы в тщетных попытках освободить хоть клочок земли. Наконец выдохшись, Ламберт бессильно стукнул кулаком по высокой створке и замер, опустив голову. Эскель выждал несколько ударов сердца, и приблизился, стараясь одновременно не привлекать внимания, но и не скрываться. Пока он прикидывал, как бы так накинуть Ламберту на плечи куртку в обход висящих за спиной мечей, младший ведьмак тихо выдохнул: — Отъебись. — Пошли обратно, холодно. — Я не вернусь. — Долину завалило, ты отсюда не выедешь. — Плевать. — Даже до реки не доедешь. — Плевать! — «Назло Весемиру отморожу уши», м? Ламберт резко развернулся, полыхая от обиды и бессильной злобы. Замахнулся, метя Эскелю в ухо, но тот только этого и ждал. Нырнул вниз, уходя от линии удара, подставил подножку и повалил Ламберта в мягкий снег, постаравшись все же не наваливаться всем весом. В лицо тут же полетел холодный мокрый комок, от которого увернуться уже не удалось. Отфыркавшись, Эскель расхохотался и принялся в отместку запихивать снег Ламберту за шиворот. Тот в долгу не остался, и уже скоро ведьмаки с громким ржачем катались по всему двору, как сцепившиеся в клубок коты, пытаясь утопить друг друга в снегу. Когда они наконец утомились и повалились на снег, раскрасневшиеся, тяжело дышащие и замерзшие, двор вокруг был буквально перепахан от их возни. Эскель взглянул на лежащего рядом Ламберта. Тот улыбался, глядя в белое небо. Вот тебе и древнее ведьмачье средство от тоски. Эскель поднялся, пытаясь стряхнуть с себя снег закоченевшими руками. — Пошли, а то совсем околеем. Ламберт остался сидеть. Улыбка исчезла, словно ее и не было. Эскель вздохнул, снова опускаясь на снег рядом. — Ламберт. — Не хочу возвращаться к нему. — Ламберт. — Ты же видел, что произошло! Эскель фыркнул. — А что произошло? Дядюшка Весемир надавал по жопе малышу Ламберту, эка невидаль. Все там были. В плечо пришелся крепкий удар. — Это за «малыша». В том то и дело, что я давно не ребёнок, Эскель. — Голос Ламберта звучал непривычно устало. — Прошло то время, когда я ещё мог стерпеть это. Тебе легко говорить, но оставь себя на мое место. Смог бы ты относиться к этому так же просто? Эскель промолчал. — Вот и я о том же. — Он не делает это со зла, Ламберт. — А отчего тогда? Чем он, сука, руководствовался, принимая решение причинить мне боль? Унизить у тебя на глазах? Да даже не будь там тебя, лучше бы не стало. Эскель помолчал, подбирая слова. Младший ведьмак ждал, сидя неподвижно и, кажется, даже не моргая. — Он любит тебя, Ламберт. Всех нас. И Каэр Морхен. Но нас троих, пожалуй, все же больше. Ламберт словно бы сдулся. Обмяк, опустив голову, выводя каблуком по снегу бессмысленные узоры. — Странные у него способы выражать любовь, в таком случае, — наконец невесело усмехнулся он, слегка поерзав. Эскель пожал плечами. — Считай это… особенностями коммуникации. Когда слова уже не могут выразить чувства. — Самая идиотская «особенность», о которой я только слышал. — До тебя никто не жаловался. Эскель усмехнулся, в который раз припоминая бесчисленные порки, которыми Весемир потчевал их с Геральтом в детстве, а то и позже. И ничего ведь, все живы. — Может, это с вами что-то не так, — тихо, но уже не зло буркнул Ламберт. — Может. — Легко согласился Эскель, притягивая младшего ведьмака в объятия. Тот позволил.