Хлоя

Старик хрипел над могильной плитой, глаза его слезились. Потом он ушёл. Я сидела на лавочке и ждала Хлою, у которой был для меня сюрприз. Чёрные тонкие веточки берёз качал ветер. На стоянке одетые в одинаковые жёлтые плащи дворники жгли мусор в большой красной бочке. Появился ещё один дворник, но в синем плаще и красных сапогах, и куда-то повёл всю стаю… — Ах, вот ты где! — Хлоя протиснулась между лавочкой и столиком, и мы обнялись. — Что делаешь? — она села напротив меня, опустила на колени сумочку. Почти автоматически, не глядя не лист, я закончила рисовать на его уголке человечка с огромными сиськами и здоровенным хером, который улыбался, который танцевал. — Да так, — сказала я. — Переживаю смерть Бога. — Для декадентского вайба или для себя? — она закурила тонкую сигарету, пальцы её белые едва дрогнули, когда раздался взрыв. — Для себя, конечно, и для вайба тоже. — Тоже мне, смерть Бога… Но место, как будто, подходящее… — она огляделась по сторонам: ряды могил с оградами, здание администрации кладбища с каменными старинными колоннами, серебристая огромная фигура Скорбящей, которую для нас с Хлоей заслонял старый уродливый тополь и прибитый к нему рекламный щит, на котором уцелела одна лишь ладонь, крепко сжимающая пивную бутылку… И в мёртвой земле Синеус и Трувор поднялись в каменную лодку… И лодка та стояла на автобусной остановке… И были у них языки в язвах, и влеклись по земле, подобно канатам… В гнусной декадентской пародии я переживала смерть Бога за всех тех, кто уже не переживал… А Хлоя… Что ж, у этой девушки были и свои достоинства, такие как умение найти кратчайший путь куда бы то ни было или язык, которым она цеплялась за людей с натуральной лёгкостью репья, вызывая порой на откровенность кого-нибудь совершенно неожиданного, солидного оккультного доппельгангера, играющего инвестициями и судьбами миллионов людей глубоко зашифрованного трикстера, как бы завёрнутого в трёхслойный торт тоскливой повседневности, где он изображает гадкое офисное насекомое… И были у Хлои недостатки… Синеус и Трувор в мёртвой земле ели кебаб из земли с муравьями… Порой Хлоя придумывала то, чего придумывать не было никакой нужды. Например, она придумывала множество моих любовников… Бесконечное множество моих, придуманных Хлоей, любовников, разминая занемевшие чресла перед боем, смазывая тминным маслом кожаные складочки, вторгалось в бар из всем известного анекдота… Половина из них пала ещё на дальних подступах к барной стойке, сражённая густым перегаром, треть увели с собой местные профурсетки, обученные искусству машинного соблазнения, каждый четвёртый не умел изъясняться о любви на языке пламенного дореволюционного хип-хопа и потому не мог рассматриваться как «серьёзный кандидат», ещё семь процентов от бесконечного множества оказались здесь по ошибке, и так далее, и так далее, был даже один заросший мхом кадр, как бы доставшийся мне в наследство от другой бабы, с которой, с его слов, меня связывало глубочайшее сходство… Но, поскольку множество мнимых любовников, штурмующих бар из анекдота, было бесконечным, то даже те жалкие крохи от него, которые оставались после всех изъятий и уточнений списков, всё так же были бесконечными, что и бесило Хлою больше всего, так как она презирала математику тем ядовитым гуманитарным презрением, которым так славятся столичные институты… — Да, — сказала я, — Было у меня время подумать, пока я тебя ждала. Вот, взгляни… И я пролистнула перед ней весь блокнотик, так что нарисованные в нижнем правом углу человечки как бы слились в одного танцующего непристойного беса, который щерил зубы, который крутил болтом… — Это что? — она улыбнулась лишь краешком тонких губ своих безжизненных. — Это смерть Бога, которую мы как бы переживаем по-новому… Я запустила свой мультик ещё раз, листочки бумаги скользили у меня из-под пальца по одному… И Синеус и Трувор, обдуваемые ветром, неслись в своей каменной лодке по школьному футбольному полю, давя и защитников, и нападающих, и зазевавшихся судей, пока не осталось совсем никого, и в пустой школе звенел звонок, подобный колоколу скорби, и всё же… — И всё же, — сказала Хлоя, поправляя складки кофточки, — не понимаю этой тяги к глумлению… Бог с ним, мы забыли, что значит серьёзность, ради наших утилитарных целей… — В проклятом мире всё проклято, ты же знаешь, и любовь, и стихи, и каждый сам себе в поле проклятый рыцарь… Тьма… Тьма окутала стог синего сена, и пробудился в нём Трувор и крепче к груди прижал перепуганного Синеуса, и было у них три воблы на двоих, и две воблы они съели с кожурой, икая от жажды и нетерпенья, а третью воблу стащил у них кот, подосланный тайным ворогом… Хлоя… Когда-то я трахалась с одной бабой, у которой было очень много других баб, и она их раздавала всем, кому это могло быть интересно, иногда по одной, иногда целыми этажами студенческих общежитий… Она-то меня и познакомила с Хлоей… И была ещё Диана, которая охотилась на простушек, не знающих, какая сейчас в моде лобковая стрижка, и почему-то считавшая, что с Хлоей у неё «химия», удалённое телепатическое рандеву, так как помимо неловких встреч на лестнице у входа в столовую никакого общения меж ними и не было… Но судьба мне явно благоволила… Откуда-то из иных измерений недоступного человеческому разуму Галактического панк-рока соткался некий господинчик, точь-в-точь старикашка Игги Поп, и с его же манерой держаться, но только не говорил никому, будто он и есть подлинный Игги, крутился всё время у турников, и когда девушки шли косяком на турник делать свои честные три подхода по пятнадцать, он выскакивал из кустов черёмухи, весь измазанный в собачьем дерьме, и, схватив одну из девиц, начинал проворачивать эти свои фокусы, цель которых: — парализовать жертву туманными обещаниями и неясными, тревожными прогнозами; — добиться полнейшей её благосклонности в вопросах орального секса; — через рот отложить в утробу жертвы яйцо паразитического панк-рока, спекулирующего на темах отчуждения и пустых подъездов многоэтажных домов; — увезти её с собой в Сакраменто, где уже вырыта во дворе особняка подходящих размеров нора… И этот так называемый Игги Поп в очередной своей вылазке ухватил Диану за сочную жопу… Мог ли помочь ей в этой щекотливой ситуации адвокат, священник с целым флаконом святой воды, либо же немедленный десант взвода «морских котиков» — этого мы никогда не узнаем… Синеус снял Диану с шахматной доски чёрной, обугленной рукой, и Трувор убрал её себе в трусы… — Порой непристойность — единственный выход из ада, — сказала я, украдкой запустив ладонь Хлое под кофточку, и сжала её сисечку. Она чуть отпрянула, так как моя рука была очень холодной, словно лежала всё это время на какой-нибудь одинокой могилке на объеденном временем сером камне и отдала ему всё своё тепло, а Хлоя всегда была чувствительна к холодной руке, но не отстранилась вовсе, не отняла руки моей от её уже пробудившегося для ласки соска… И в чёрной дубильной немоте Синеус залез на Трувора, и Рюрик держал над ними свечу, и многие мужи молвили промеж собой, что это добрый знак… Целовать Хлою — воровать последний хлеб ангела… В непристойной декадентской панк-рок фантасмагории вся возможная искренность — ворованный последний хлеб тщедушного, умирающего на проссанном матрасе ангела с обритой наголо головой, с выкорчеванными огрызками крыльев, с чёрными ссадинами и синяками от ремней на запястьях… Теперь она отстранилась, косилась по сторонам, точно хотела среди могил обнаружить того самого легендарного кладбищенского полицейского, который, выбравшись из-под земли, долго ещё отплёвывается, трясёт копытом, пытаясь вытряхнуть землю из ботинок и штанин, а после с утробным рыком бросается колошматить вас по голове первым попавшимся под руку дубьём, как бы сказочный рыцарь, неутомимо сражающий всякую непристойность и дурновкусие на священных рубежах общественного порядка… — Ты обещала сюрприз, — сказала я. — Ага, — она полезла в сумочку и вынула упакованную в крафт книжечку. Дворники в жёлтых плащах вернулись к своей мусорной бочке. Где-то один из них нашёл сдутый баскетбольный мяч и перекидывал другим дворникам, а те стали толкать мяч по земле граблями, стараясь загнать его между бочкой и столбом… — Эта новая книга, — сказала Хлоя, цитируя синопсис, — описывает тайну любви Синеуса и Трувора к оккультным дисциплинам как одержимость паразитарным нарративом враждебного инопланетного панк-рока, который, в свою очередь, порождён… — Очередной пласт глубоководной мудрости Вабба би Дабба? Она улыбнулась… Но знала ли она, что во всех колдовских мирах я и была этим Ваббой би Даббом?