Мой любимый учитель.

Он пришёл рано. Без стука. Тэкджу ещё спал. Шторы были полуприкрыты, воздух в комнате — тяжёлый, ночной. Простыни спутаны. Рубашка скинута на пол. На прикроватной тумбочке — книга без закладки и пустой стакан воды. Женя стоял в дверях, тихо закрыв за собой замок. Он знал код. Он знал, когда Тэкджу возвращается. Он знал, как спит. Он подошёл. Сел на край кровати. Смотрел. Рассматривал. Волосы Тэкджу упали на глаза. Под ними — тень. Ресницы — длинные, неподвижные. Он был красив, как портрет, написанный в порыве: с усталостью, с трещинами, с чем-то слишком человеческим. — Доброе утро, профессор, — прошептал Женя. Рука — на груди Тэкджу. Медленно. Осторожно. Тэкджу вздрогнул. Проснулся резко. — Что за… Женя?! Но было поздно — Женя уже прижал его к кровати, навис, глаза сияли. — Я скучал, — сказал он. — Слезь. Сейчас же. Женя склонился ближе, почти касаясь губ. — Или что? Опять уйдёшь? Опять будешь убегать от себя? Руки Тэкджу вцепились ему в плечи. — Ты зашёл слишком далеко. — Я ещё не начинал, — мягко. И тогда Тэкджу швырнул его. Сила была настоящей. Женя с глухим звуком ударился о шкаф, сполз по стене, смеясь. Глаза — пьяные от возбуждения. — Ты хочешь меня, Тэкджу. Даже когда злишься. Особенно тогда. — Вон. Немедленно. Женя поднялся. Не спорил. Он вышел. Но на пороге обернулся: — Когда ты проснёшься по-настоящему — ты поймёшь, что я уже внутри тебя. Глубоко. Ночь. Женя лежал на своей кровати. Один. Окно распахнуто, в лицо — ветер. Луна — слепая. Комната — пропитана запахом туши и влажной бумаги. На тумбочке — фотография: смятые простыни, обнажённый бок, плечо Тэкджу. Он сделал её утром, пока тот спал. Женя смотрел. Рука скользнула под тонкое одеяло. Медленно. Он не торопился. Он знал вкус этой одержимости. Он выучил его наизусть. В каждом движении — образ. В каждом выдохе — имя. Тэкджу. Он шептал его, когда вспоминал, как тот просыпался. Как тяжело дышал, когда Женя нависал над ним. Как плечи дрожали от злости — или от чего-то другого. Его дыхание стало резким. Рука — быстрой. Он кончил с тихим, сорванным стоном, прижавшись к подушке, будто к телу. А потом лежал. Взгляд в потолок. Улыбка на губах. Пустота в груди. И голод. Потому что этого было мало. Он хотел больше. Всего.