Снять напряжение

Работа — дом, дом — работа. Этот стиль жизни кажется до ужаса обыденным. Подъём утром, тесный и душный переезд из пункта А в пункт Б. После — выполнение задач по установленному плану, который кто-то аккуратно оставил на рабочем месте, будто кому-то не лень этим заниматься после шести часов, когда все уходят. Перерывы на разговоры с коллегами — о том, как прошли выходные, чем кто занимался, какая завтра погода и прочее. Встречи с руководством, обсуждение вопросов, планов, задач. И наконец, злосчастный автобус обратно, забитый людьми больше обычного. И вот он, дом. Кажется, что только здесь можно расслабиться, хоть немного побыть в тишине и покое. Однако не тогда, когда в доме живёшь не один. Вместе с тобой проживают соседи, которые устраивают балаган всякий раз без повода и смысла. Можно было бы подумать, что они делают это только в твоё отсутствие. Но твоё присутствие — или, правильнее сказать, отсутствие — мало способствует прекращению их выходок. Казалось бы, время распрей рано или поздно заканчивается, однако Куромаку знал своих соседей слишком долго, и даже в его довольно умном разуме не возникало ни воспоминаний, ни намёка на спокойное существование. Так Куромаку и жил, вернее, существовал. Именно существованием он стал называть такой стиль жизни. Но так было не всегда. Поначалу он был рад, можно даже сказать, светился от счастья — насколько вообще мог испытывать эту эмоцию. Сложно было представить, что он получит столь желанную работу в столь желанном месте. Без опыта, без умений, без всего «человеческого», в конце концов. Вероятность устроиться, а тем более получать деньги за свои старания, была нулевой — меньше одного процента, как посчитал сам Куромаку. Однако, к его удивлению, это сработало. Непонятно как, но сработало. Первым делом, конечно, возникло чувство насторожённости: брать кого-то без подготовки документов и бюрократических процедур было, мягко говоря, подозрительно. Но когда у тебя семеро голодных ртов, которые к тому же не могут о себе позаботиться, приходится выкручиваться и соглашаться даже на сомнительные предложения. И вот первый день: быстрый инструктаж — и начало работы. И всё-таки Куромаку выполнял свою работу на 100%. Трудоголизм в его жилах кипел с момента появления на свет — если так вообще можно сказать о существах, которые называют себя клонами. День за днём он добивался всё большего, несмотря на усталость, ругань остальных и житейские трудности. Он преодолевал их, как бы тяжело и горько ни было. Однако ничто не может длиться вечно. Даже трудоголизм может навредить, превратившись из мотивации в привычку, как не раз говорил себе Куромаку. Он стал сильнее уставать, приходить поздно вечером, падать на кровать и мгновенно засыпать, чтобы начать новый день. А под утро подолгу лежал, оттягивая пробуждение. Каждый его приход домой сопровождался вопросами о самочувствии от особо заботливых братьев, а ссоры остальных уже не вызывали прежнего раздражения. Теперь у него были дела поважнее, чем в очередной раз оттаскивать Феликса от Вару или наоборот. Иногда в нём просыпалось странное чувство вдохновения: он успевал заниматься и домашними делами, и работой, и даже разнимал дерущихся клонов. Жаль только, что это «второе дыхание» быстро заканчивалось, погружая его в ещё большую пучину усталости и апатии. Синяки под глазами становились заметнее, нервный тик, приобретённый за это время, сбивал ритм моргания, а количество выпитого кофе росло с каждым походом в магазин. И вот — выходной. Прекрасный выходной, который можно посвятить себе, наконец-то расслабиться, успокоить нервы, а может, даже начать что-то новое: развиваться, найти хобби… Но ничего не помогало. Куромаку сидел за столом в своей комнате, заваленной бумагами и счетами: вода, электричество, налог на дом и землю, прочие расходы. Даже в такой, казалось бы, выходной день оставалась куча работы. Стопка дел, запечатлённых на листах бумаги чёрными чернилами, никак не хотела его отпускать. Числа крутились в голове, отказываясь вставать в ровный ряд. Суммы, вычеты, пени — всё это вихрем затуманивало сознание, не оставляя и мысли о заслуженном отдыхе. Калькулятор трещал под ударами клавиш, ручка скользила по листу, выводя на бумагу новые расчёты. Глаза слипались, руки дрожали от усталости. Бледное, как снег, лицо медленно поворачивалось вслед за взглядом, переходя от одного предмета к другому, будто пытаясь вспомнить, о чём вообще думала эта «умная голова» минуту назад. Сонное оцепенение захватывало некогда ясное и полное сил сознание. Числа начали прыгать перед глазами, пальцы впились в виски, мышцы напрягались от каждого движения. В дверь постучали. Настолько громко, что даже Куромаку отвлёкся и повернулся к источнику шума. Не успел он и слова сказать, как дверь распахнулась — и в комнату влетел Ромео. Его глаза сияли, а широкая улыбка растянулась до ушей. Он стремительно направился к Куромаку, переполненный энтузиазмом. — Куромаку, у меня новость! — Ромео прошёлся по комнате и устроился в кресле, готовясь изложить свою идею. — Это срочно? — безразлично спросил: «Серый кардинал», поправляя волосы и очки, успевшие потерять опрятный вид. — Само собой! Тебе точно понравится! В общем, я задумал кое-что прикупить! Эта вещь нам просто необходима, и, кстати, все уже согласны! Не дожидаясь ответа, Ромео продолжил, а Куромаку, игнорируя его, упорно склонился над бумагами. Седьмой воспринял молчание как разрешение говорить дальше. Он прокашлялся, закинул ногу на ногу — для более убедительной позы — и начал: — Короче говоря, как ты мог заметить, наша мебель изрядно потрёпалась, и от былого уюта не осталось и следа. Никакой грации — одни ободранные обивки и безвкусица, просто позор! А жить в таком окружении, признаться, отвратительно. Поэтому я предлагаю купить новую мебель! В первую очередь — диван, кровать и прикроватный столик… нет, лучше два столика! А ещё, для полного уюта, нужно пару скульптур и украшений на полки. Уверяю, это будет выглядеть роскошно! — Это всё? Глаза Ромео загорелись, и он хитро — но скорее глупо — ухмыльнулся. — О, тебя заинтересовало? Отрадно слышать! Я предлагаю стиль барокко — изящный, как жемчужина на солнце! Белая расписная ткань с золотыми вставками, резное изголовье, подушки с ручной вышивкой… Слова лились потоком, и уставший мозг Куромаку уже не мог уловить, где начало, а где конец. Ромео тараторил без остановки: обивка, ткань, породы дерева, огранка… Всё это било по разуму и, главное, по нервам Второго. Такая беспечность заставляла Куромаку всё сильнее сжимать ручку в пальцах, пытаясь хоть как-то заглушить этот словесный водопад. Он морщился от переменчивого тона Седьмого — то взвизгивающего, то переходящего на шёпот. Тот дёргал ногой, шаркая по ковру, отчего левый глаз Куромаку начал нервно дёргаться. А ещё эти жесты — тени на стене то вырастали, то исчезали, вынуждая отвлекаться на них. В какой-то момент Куромаку даже закрыл одной рукой правое ухо, чтобы хоть как-то продолжать работать дальше, но это никак ему не помогало. Сохранять самообладание становилось всё труднее, пока в какой-то момент он не обратил внимание на свои записи. В порыве движений он замазал ручкой половину записей, которые теперь невозможно было прочитать. Белый лист с аккуратными цифрами был почти весь залит чернилами. Работа, на которую он потратил большую часть дня, оказалась напрасной. В этот момент он тяжело выдохнул и закрыл лицо руками. А Ромео всё продолжал говорить. —…В таком же стиле можно взять и кровать мне в комнату. Конечно, я больше предпочитаю рококо, всё-таки это больше подойдёт к моим шторам, однако и это будет вполне… — Не давая Ромео закончить, Куромаку тут же перебил его, чтобы дальше не слушать этот поток бессмысленной информации. — Ромео, мы не будем брать ничего из этого. Диван я ещё могу понять, но кровать? Это расточительно, бессмысленно и неразумно. В конце концов… — Убрав руки от лица, Куромаку трясло от напряжения и злости. Но даже несмотря на это, он старался говорить спокойно — насколько это вообще было возможно в данной ситуации. — Хочешь взять диван первым? Да, наверное, какое-то время я посплю на диване, пока кровать будет идти. Всё-таки надо оплатить и доставку, и сборку. Это замечательная идея, Куромаку! Я рад, что ты это понял. Так вот, я подыскал пару вариантов, где можно взять нечто подобное! — Встав с кресла, Ромео полез в телефон и подошёл ближе к столу. Он навис над Куромаку, листая сайт магазина. — Я уже сказал, что мы ничего брать не будем. — Почему же? Все согласны на этот вариант! — Наклонившись ближе, Ромео склонил голову набок, стараясь поймать взгляд Куромаку. Он искренне не понимал, как можно отказаться от столь выгодного предложения, да ещё и перечить мнению большинства. Глупость! — Кто это «все»? — На выдохе произнёс Куромаку, скрестив руки на груди и слегка отодвинувшись. Близкий контакт был ему в тягость, даже противен. Он всегда воспринимал это как вторжение в личное пространство, а Седьмой был словно навязчивая опухоль, которая так и норовила его нарушить. — Я, само собой, Данте, Габриэль, Зонтик… А если, и ты согласишься, считай, что согласились все! Куромаку поднял глаза на Ромео. В его взгляде явно читалось, что считать его дураком — самая глупая идея со времён сотворения мира. — Мой ответ — нет. — Ну почему же? — Хорошо, давай проведём анализ. Данте не столь важно, на каком диване спать — он предпочёл бы спать на чём угодно, даже на полу. А зная Данте, он ответил тебе цитатой, которую ты не смог понять. Что касается Габриэля, могу предположить, что ты тоже не вдавался в подробности его ответа, ведь, судя по статистике, вопросов у него было куда больше. Зонтик легко поддаётся влиянию, лишь бы никого не обидеть, и я более чем уверен, что мой валет поддался твоему воздействию. Должен отдать тебе должное — я поражён, что ради своей цели ты выбрал самых незаинтересованных в этом вопросе клонов, от которых впоследствии будет сложно узнать их истинное мнение. А потом пришёл ко мне, прекрасно понимая, что просить у меня деньги на свои бессмысленные покупки глупо, ведь я откажу. Однако если подтолкнуть к этому других, я соглашусь куда охотнее. Я где-то ошибся? Ромео слегка замялся. Казалось, он хотел что-то сказать, но вместо этого лишь издал нечто нечленораздельное, глупо хихикнул и потер затылок. Ответ на свой вопрос Куромаку можно было получить и без отговорок Седьмого. — Но нельзя же отрицать… что диван в любом случае надо взять! Казалось, заготовленная речь Ромео потерпела фиаско. Парень отвел глаза, нервничая и лихорадочно соображая, что сказать дальше. Нельзя же просто так оставить свой гедонизм неудовлетворённым. — Всё-таки он порядком износился, а это портит вид и обстановку комнаты! Я предлагаю тебе решить эту проблему! Ты можешь и дальше заниматься своими делами — я лишь помогу тебе! Не всё же тебе контролировать! Опустив локти на стол, Куромаку повернулся в сторону Ромео, подняв на него глаза. Ромео замер. Синяки под глазами заставили его содрогнуться, зрачки расширились, будто он увидел смерть. Хамское отношение к собственной коже крайне поразило его. Нельзя же так! В самом деле, нельзя! — Это суждение было бы разумным, если бы не одно «но»… — не успел Куромаку договорить, как Ромео буквально вскрикнул от удивления, не отрывая взгляда от его лица. — О боже! Что у тебя с лицом?! Это никуда не годится! Тебе нужно больше отдыхать — я принесу тебе средства по уходу за кожей, как только ты дашь мне денег на покупку! Казалось бы, такая демонстрация доброй воли должна была растрогать Куромаку до крайней степени, но… как бы не так. Вместо этого его терпение лопнуло. Он резко встал, опрокинув стул с ужасным треском, и ударил ладонями по столу. Ромео взвизгнул и отпрыгнул в сторону, испугавшись резкого звука. Глухой рык Куромаку заставил его лишь наблюдать, как ядовитая аура наконец вырвалась наружу. — Так… никакой покупки не будет. Это неразумно! Это… это бред! Как ты предлагаешь мне «чаще отдыхать», если я работаю и на работе, и в этом чёртовом доме?! Это невыносимо! Вы все невыносимы! Я единственный, кто хоть что-то делает, чтобы мы могли жить! Чтобы у нас была еда, электричество, водоснабжение! А вы только и делаете, что треплете мне нервы! Выпрашиваете деньги на свои бессмысленные покупки, устраиваете фарс на пустом месте, бардак, занимаетесь чем угодно, только не тем, что нужно! У вас только одно на уме! Сидеть дома, пока я в поте лица вкалываю до потери пульса! Куромаку кричал так громко, что, казалось, от его голоса дрожали стены. Он тяжело дышал, когда наконец выговорился, прикрывая глаза руками от стыда. Его грудная клетка вздымалась в такт учащённого сердцебиения. Под толстым слоем рассудительности скрывались подавленные эмоции — столько иррациональной злости и обиды, что теперь всё трещало по швам. — Прости… Я просто очень устал… — Сделав глубокий вдох, Куромаку вернулся в своё обычное состояние, хотя его всегда чёткий голос теперь звучал ужасно уставшим и надломленным. Волосы растрепались, руки дрожали, а бледное лицо со стеклянно-серыми глазами смотрело на ошарашенного Седьмого. Ромео молчал, застыв в ступоре с округлившимися глазами. Он и не подозревал, что ситуация настолько серьёзна, не говоря уже о том, что попал под горячую руку. Однако обиды не было — только глубочайшее недоумение. Куромаку всегда отличался невероятным терпением и железным самоконтролем, поэтому такие перемены казались чем-то совершенно невероятным. Эти необычные извинения, новый тон голоса Второго — всё казалось странным и непривычным. А то, что Куромаку сейчас говорил без своих характерных заумных фраз, ясно указывало: происходит что-то из ряда вон выходящее. И пожалуй, именно эти изменения заставили Ромео на мгновение забыть о первоначальной цели своего визита. — Да, по тебе и видно, — убирая телефон в карман брюк, сказал Ромео. В его голосе звучало не столько придирчивость, сколько неподдельное сочувствие. — Слушай, а ты не пробовал просто отдохнуть? Прогуляться, почитать свои умные книжки, в конце концов? Судоку поразгадывать… или как их там… В вопросах успокоения Ромео был не самым лучшим слушателем, что уж говорить о поддержке. Он никогда ни о чём серьёзно не беспокоился, только избегал ответственности, и сейчас не находил нужных слов. — Ничего не помогает. Это слишком долго длится — боюсь, простыми методами не решить, — полуобернувшись к Ромео, ответил Куромаку. — Ты сейчас хуже натянутой струны. — Не то слово… — Эти откровения заставили Куромаку испытывать стыд. Показаться столь уязвимым было всё равно что вываляться в грязи. Ладно, если бы это случилось перед кем-то другим… но перед Ромео? Перед этим беспечным, безответственным человеком? Лучше бы кто угодно, только не тот, кто никогда не оценит твои старания по достоинству. Охваченный такими мыслями, Куромаку отвернулся, нервно поправляя волосы. Однако Второй не успел сделать то, что хотел. Рука Ромео легла на его плечо, разворачивая лицо к себе. Романтик странно улыбался, его хищный взгляд заставил Куромаку нахмуриться. Неужели он будет злорадствовать, увидев его в таком состоянии? — У меня есть идейка, как помочь тебе снять напряжение. Но взамен попрошу кое-что, — сладкоречивый голос Седьмого сопровождался самодовольной улыбкой. В каком-то смысле Куромаку был прав — не воспользоваться таким положением было бы глупо. Да и после расслабления Второй станет куда сговорчивее. — Я знаю, чего ты хочешь. Наглости тебе не занимать, даже после… — Резким движением сбросив руку Ромео с плеча, Куромаку хотел уйти. Слушать бредни соседа ему хотелось меньше всего. Но две чужие руки опустились на стол, перекрывая путь отступления, создавая замкнутое пространство между их телами, которые оказались куда ближе, чем минуту назад. Такое поведение вернуло Куромаку в привычное состояние собранности, но теперь его настораживал взгляд Седьмого. Что тот задумал? — Руки убери, — твёрдо приказал Куромаку, пока Ромео нависал над ним. Приказ сработал бы на ком-то другом, но только не на Романтике, который явно преследовал иную цель. — Я же обещал помочь тебе снять напряжение? — Какое обещание? Боже, я не просил тебя об этом! Я вообще тебя ни о чём не просил! Прекрати этот фарс! — Немного… перефразировал. Всё-таки, если ты не можешь расслабиться сам, тебе нужна помощь другого клона! — Глуповато улыбаясь, Ромео склонил голову набок. — Ты просто невыносим… — устало ответил Куромаку, потирая переносицу. — Я бы сказал… невыносимо обаятельный! — Если я соглашусь на твою очередную бессмысленную идею, ты оставишь меня в покое? — Отбросив здравый смысл, Куромаку хотел поскорее избавиться от навязчивого предложения. Он предполагал, что ничего серьёзного за этим не последует — дурацкие игры были максимумом, на что способен Ромео. «Скажу на середине, что это бред, и вернусь к работе. Мне некогда всем этим заниматься». — Да, вполне! — Хорошо. Что ты предлагаешь? — Нечто прекрасное… — Голос Ромео перешёл в пленительный шёпот. Горячее дыхание коснулось уха Куромаку, заставив его вздрогнуть от неожиданного контакта. — Ничто так не снимает стресс, как союз двух горячих тел. Рука, преграждавшая путь Второму, мягко опустилась на его талию, позволяя ощутить тепло сквозь ткань. Их тела сблизились ещё больше, чувствуя ритм дыхания друг друга. Горячее дыхание ласкало ушную раковину, сопровождаемое лишь тихим шёпотом — без лишних прикосновений и резких движений. — Ты же вроде как… Ромео, стой! — Волнение ударило в голову, заставив Куромаку перехватить руку Ромео и отвести её подальше от себя. Куромаку — не такой! Нет, точно нет! Он даже не мог об этом подумать, да и зачем? Было бы странно, чтобы клон, помешанный на женском внимании, так откровенно намекал на то, чего Куромаку не мог ни понять, ни принять. Абсурд. Видеть такое поведение от Ромео было странно — даже слишком. От неожиданного контакта лицо Второго залилось краской. — Обещаю, лучше этого у тебя стресс не снимет никто, как бы ты ни старался, — несмотря на протесты, Романтик продолжал свой ласковый шёпот, от которого щёки Куромаку пылали ещё сильнее. — Но ты же… не по мужчинам. — Любовь способна на всё, а я её самый преданный почитатель и до конца верен своей идеологии. Да и ты, вроде как, тоже не по мужчинам. Упершись руками в грудь Ромео, Куромаку попытался оттолкнуть его, но тело Седьмого не поддавалось. Нарушить его личные границы не мог никто — уж тем не менее не Седьмой. Особенно в таком контексте. Сердце бешено колотилось — то ли от страха, то ли от волнения. Лёгкое отвращение маячило где-то на заднем плане, лишь изредка напоминая о себе. Но больше всего было недоумения. Зачем так поступать? Ради глупой прихоти? Неужели нет никаких границ? — Если это шутка, официально заявляю, — не смешно! — Куромаку старался говорить твёрдо, но голос предательски дрожал. Он поднял глаза на Ромео. Должна же быть хоть капля совести у этого клона! Но вместо раскаяния Ромео стоял с глупо округлившимися глазами. — Над такими вещами не шутят, Куромаку! Я совершенно серьёзен! — Нет, я против! Особенно после таких намёков! Ромео обиженно пробормотал что-то невнятное, продолжая обнимать Куромаку за талию и положив голову ему на плечо. — Но твоё лицо так покраснело из-за меня… Будет жестоко оставлять его в таком состоянии, — его голос звучал так, будто он действительно обиженно скулил. Его руки плотнее обхватили тело Второго, пытаясь притянуть его ещё ближе. Становилось неловко. Странные ощущения щекотали в груди, а каждое произнесённое слово с особой яркостью отзывалось в сознании. — Ты ведь сам согласился, а теперь так безжалостно отказываешься. Я правда хочу помочь — найти места, где тебе будет приятно… Слушать, как тебе хорошо… Как ты сладко застонешь от движений моей руки… Как запрокинешь голову, чувствуя приближение… Ромео говорил это с пугающей обыденностью, будто в его словах не было ни капли стыда. Как если бы он мог спокойно повторять это кому угодно. Куромаку же в ответ лишь выдохнул устало, ощущая, как его измученный разум вдруг пробудился — но совсем не так, как нужно. От этих слов в груди предательски защекотало. Сердце учащённо забилось, гоня кровь вниз, к одному-единственному месту… «Это просто от усталости! Совершенно нормально! Гормональный сбой! Надо заставить Ромео уйти…» — мысли метались в панике, когда Куромаку почувствовал, как его тело отзывается на каждое слово. — Замолчи… — фраза должна была прозвучать жёстче, если бы не дрожь в голосе и тяжёлое дыхание. Провал. Услышав это, Ромео приподнял голову, слегка отстранился и будто невзначай бросил взгляд вниз. Нет, ему не показалось — что-то твёрдое под одеждой упиралось ему в бедро. — Это естественная реакция на… тестостерон стимулирует либидо, а мозг выделяет эстрадиол, отвечающий за прилив крови… — Куромаку отвел взгляд в сторону, пытаясь неуклюже объяснить происходящее. Рука Седьмого скользнула по его щеке, мягко приподнимая подбородок, настаивая на зрительном контакте. — Если говорить проще — тебе нравится, и ты не хочешь останавливаться. — Я такого не говорил. На лице Ромео мелькнула хитрая улыбка. — Я немного перефразировал… — Его слова снова обволакивали слух, заставляя Куромаку инстинктивно отстраняться назад. Но путь к отступлению преграждал стол. Рука Романтика вновь обвила талию Второго, поддерживая его сзади. — Будет неудобно, если ты упадешь на стол… Хотя… — Его голос стал сладким и вязким. — Без рубашки будет куда приятнее чувствовать тепло кожи… И мне будет легче касаться тебя… Теплый язык коснулся ушной раковины, закусив мочку уха. Горячее дыхание и тихий смешок Седьмого кружили голову, заставляя Куромаку закрывать глаза. Он не хотел этого видеть! Сжимая веки, он лишь острее чувствовал каждое прикосновение. Пуговицы одна за другой расстегивались, обнажая теплую кожу. Холодный воздух пробежал по телу, вызывая дрожь. Мягкие изгибы тела играли на свету, тени подчеркивали рельеф мышц. Девственный блеск кожи манил к себе руки, жаждавшие прикосновений. Глаза Ромео блеснули желанием. Он прикусил губу, хитро улыбаясь, и поднял взгляд на Куромаку. Алое лицо Второго красноречиво говорило о том самом желании, которое он тщетно пытался скрыть. — Ты дрожишь от влечения. Не сопротивляйся. — Заткнись… Его пальцы нежно скользили по талии, едва касаясь рёбер, заставляя мурашки бежать по коже. Король Треф вздрогнул. В воздухе витало что-то невысказанное. Эти прикосновения ласкали, они были приятны… Столько внимания заставляло тяжело дышать, а сладкие вздохи туманили разум. Но сознание билось в смятении — как бы ни было хорошо, это было неправильно. «Нужно остановиться, пока не поздно…» — Ромео, хватит. — Куромаку положил руку на плечо Романтика и глубоко выдохнул, поправляя растрёпанные волосы. Его голос звучал мягче, но твёрже. Пора было дать понять Седьмому, что его настойчивость переходит все границы, даже если сейчас это выглядело нелепо. — Я не могу на это пойти… Всё это неправильно. К тому же я не хочу портить наши…отношения. Ромео замер, вглядываясь в лицо Куромаку. Неправильно? Он бы понял, если бы тому было неприятно… Но «неправильно»? Для Ромео любой взаимный контакт был естественным. — Н-неправильно? — растерянно переспросил он, искоса глядя на Второго. — Да, неправильно. Неразумно. С физиологической точки зрения — бессмысленно. И, откровенно говоря… я не гей. — Я тоже! — Тогда я окончательно перестаю понимать смысл твоих действий. Зачем ты это делаешь, если тебе противно? — Кто сказал, что мне противно? — Ромео улыбнулся, его пальцы нежно коснулись пылающей щеки Куромаку. — Мне нравится наблюдать, как краснеет твоё милое личико. Ты прекрасен — настолько, что я не могу оторвать взгляд, даже несмотря на то, что ты парень. Но это неважно! Главное — я дарю любовь там, где её так не хватает. А конкретно тебе… — он наклонился ближе, — нужно просто отключить этот умный мозг и расслабиться. Без обязательств. Без угрызений совести. — Без обязательств? — Куромаку нервно облизнул губы. — Именно. Просто наслаждайся моментом, отпусти ситуацию. А уж я сделаю всё наилучшим образом — в этом я мастер. Что скажешь? — Это… останется только между нами? — Само собой! — Ромео кокетливо подмигнул. — Никто не узнает. Даю слово. — Вот это меня и пугает… — прошептал Куромаку, но его протест уже терял силу. — А теперь… — Седьмой медленно приблизился, его дыхание коснулось губ Второго, — позволь мне прикоснуться… к твоим губам. Нежные губы прикоснулись к чужим — сначала едва ощутимо, почти воздушно, но с каждой секундой касания становились всё увереннее, жарче, ненасытнее. Губы Второго дрожали, а внутри всё переворачивалось, будто мир внезапно потерял опору. Новый вкус, новые ощущения — головокружительные, словно бешеный вихрь, затягивающий в пучину безумия. Согласиться на такое можно, только потеряв рассудок. Но разве сейчас Куромаку был в себе? Сладкий плен его губ заставлял закатывать глаза, прерывистое дыхание гудело в ушах, пульсировало в висках — волнение и желание сплетались воедино. Сомнения цеплялись за разум, но… может, Ромео был прав? Может, стоило просто отпустить всё и утонуть в этом огне? Искры от каждого прикосновения зажигали кровь, сердце колотилось так, будто рвалось наружу. Хотелось большего — ближе, крепче, безвозвратнее. Вторая рука скользнула на плечо Ромео, обвила шею, притягивая их тела вплотную. Теперь отступать было поздно. Нежные пальцы Короля Червей дрогнули от неожиданной инициативы холодного Куро, но он лишь усмехнулся в поцелуй, продолжая ласкать его тело. Пальцы скользили выше, огибая изгиб поясницы, пробегая по каждому позвонку, оставляя за собой след из мурашек и дрожи. Яркие, почти болезненные ощущения вырвали у Короля Треф сдавленный стон, растворившийся в новом вздохе. Ромео оторвался, облизал губы, не сводя с него горящего взгляда. — У тебя такие красивые глаза… Жаль, что они прячутся за этими безвкусными очками. Ты не против? — Его голос был как мед, сладкий и вязкий, липнущий к сознанию. Он аккуратно снял очки, бросив их на стол, а пальцы вновь вцепились в подбородок Куромаку, притягивая его ближе. — А теперь… наслаждайся. Я мастер французских поцелуев, и тебе это определённо понравится. — Я думаю, мы и без этого… — Куромаку не успел договорить. Ромео снова поглотил его, и язык без труда проскользнул внутрь, лаская нёбо, заставляя содрогаться от каждого движения. Громкие, влажные звуки поцелуя наполняли комнату, смешиваясь с прерывистым дыханием. Каждый толчок языка, каждый жадный глоток воздуха лишь разжигал пламя, заставляя забыть обо всём, кроме этого, пьянящего, грешного момента. Руки Короля Червей скользнули вниз, обвивая бедра, прожигая ткань едва сдерживаемым желанием. Куромаку вздрогнул — волны возбуждения катились от груди, раскаленные, неумолимые, сжигая разум в пламени томления. Одежда внезапно стала невыносимо тесной, грубой, будто намеренно дразнящей, и единственной мыслью было сорвать её, освободиться от этих оков. И он был не один в этом безумии. Грудь Романтика вздымалась в неровном ритме, сердце сбилось с такта, отчаянно стучась в клетку рёбер, словно пытаясь вырваться навстречу чужому жару. Их губы наконец разомкнулись, но между ними повисла тонкая нить слюны, оборванная на самом пике. Мир вокруг потерял чёткость, расплываясь в страсти. Куромаку поднял взгляд. Лицо Ромео пылало, как его масть, а в глазах, прежде полных хитрой игры, теперь бушевала буря — томная, ненасытная, пожирающая. Он впивался взглядом в каждую линию тела Куро, словно хотел запечатлеть в памяти каждый изгиб, каждую тень. Его движения стали резкими, порывистыми, будто внутри него рвалась цепь, сдерживавшая что-то дикое, первобытное. Дыхание срывалось, путалось, горячие волны желания катились вниз, заставляя кровь петь в жилах. Губы Седьмого приникли к шее, и влажный язык медленно провёл по коже, исследуя каждый изгиб, огибая кадык, оставляя за собой мокрый, горячий след. Куромаку невольно вырвался сдавленный стон — он пытался сдержаться, но тело предавало его, дрожа под этим ласковым, но безжалостным натиском. Каждое прикосновение, каждый шёпот дыхания на коже стирали мысли, оставляя только огонь, только эту слепую, всепоглощающую жажду. — Не оставляй следов… — слова Куромаку растворились в комнате, едва слышные, словно опаленные собственным стыдом. Еще бы — если бы их мимолетное сближение стало потом предметом обсуждений. Но раз уж он позволил этому случиться, лучше покончить с этим сейчас, пока не поздно. — Даже чуть-чуть нельзя? — в голосе Ромео звенела наивная обида, а его руки, горячие и ненасытные, притянули Куромаку еще ближе. Две тела вспыхнули от соприкосновения. Пространство между ними исчезло, стало тесно, душно, невыносимо. Куромаку запрокинул голову, и первый настоящий стон сорвался с его губ. Внизу все сжалось от нарастающего напряжения, а в висках стучало: пульс Ромео сливался с его собственным, бешеным и неукротимым. — Н-нельзя… — прошептал Куро, но даже сам не верил своим словам. — Но она такая сладкая… — в голосе Седьмого послышался скулеж, капризный и жалобный, будто у ребенка, у которого отняли лакомство. — А как насчет…этого места? Рука Ромео скользнула к тонкой ключице, приходясь большим пальцем по кости. — Нет — собравшись с силами произнес Куромаку. — Никто не увидит — ласковый язык опустился на ключицу, мягко приходясь по натянутой плоти. — Зачем тебе вообще это делать? — Потому что я не могу от тебя оторваться… — зубы впились в кожу с резкой нежностью, заставив Куромаку вздрогнуть и вскрикнуть от неожиданной боли. Но вместе с острым жжением по телу разлилась странная, почти порочная волна удовольствия — будто каждый нерв дрожал, отзываясь на эту смесь страдания и наслаждения. Внутри все клокотало, пульсировало, бешено билось в такт учащенному дыханию. Ромео, казалось, только этого и ждал — его движения стали увереннее, настойчивее, словно он наконец-то получил то, чего так жаждал. Руки Седьмого скользили по телу Куромаку с хищной неспешностью, исследуя каждый изгиб, каждый трепещущий мускул. Ладони поглаживали плоский живот, поднимались выше, к груди, едва касаясь сосков — намеренно небрежно, но с расчетливой точностью, вырывая у Второго все новые срывающиеся стоны. Куромаку сдерживался все меньше, его голос звучал громче, прерывистее, и Ромео жаждал еще — еще этих сладких звуков, еще этой дрожи, еще этого подчинения. Как же это опьяняло — видеть, как холодный Король Треф теряет контроль, как его тело само тянется к прикосновениям, как он, обычно столь сдержанный, теперь весь — воплощение желания. И Ромео не собирался останавливаться. Он добьется своего — вырвет у него каждую каплю наслаждения, возьмет все, что так жадно желал. — Ромео, п-погоди… — от каждого прикосновения дыхание Куромаку срывалось, становясь прерывистым, бесстыдно громким. Голова запрокинулась назад, обнажая линию горла. Воздух казался густым, обжигающим, его катастрофически не хватало. В груди пылало, будто кто-то раздувал там пламя с каждым новым движением Ромео. Его пальцы впивались в кожу, его тело прижималось так близко, что Куромаку пришлось прогнуться в пояснице, едва удерживая равновесие. Ладонь судорожно уперлась в край стола, пальцы скользнули по гладкой поверхности — еще мгновение, и он рухнет вниз, увлеченный этой неистовой силой. — Т-ты слишком быстр для меня. Лицо Ромео вспыхнуло багряным пламенем — будто его обожгли сладким, липким медом, от которого мысли путались, а разум отказывался воспринимать что-либо, кроме этого, опьяняющего чувства. Оторвавшись от тела Куромаку, он встретился с ним взглядом — и замер. Куро выглядел… совершенно иным. Его обычно аккуратные волосы теперь беспорядочно рассыпались по лбу, губы, распухшие от поцелуев, приоткрылись, жадно ловя воздух. Яркий румянец пылал на скулах, а взгляд — всегда такой холодный и собранный — теперь казался одновременно встревоженным и расслабленным, словно он сам не верил в то, что происходит. В груди Ромео забилось что-то — теплое, настойчивое, слишком знакомое. Он, безумный романтик, знал это чувство. Но сейчас оно было… другим. Глубже. Острее. С резким выдохом он опустил голову на плечо Куромаку, пытаясь унять дрожь в пальцах. Он потерял контроль — но не так, как ожидал. Не яростный порыв, не безумная страсть… а что-то нежное. Что-то, от чего сжималось сердце. Его руки сами обвили талию Куромаку — и она идеально легла в его ладони, будто была создана именно для него. Но ведь он никогда не смотрел на мужчин… Почему же сейчас в груди щемило так странно? «Я ведь… да нет быть не может. Ничего более чем личная выгода. Да, точно! Вечно холодный Куромаку в таком виде и правда достаточно симпатичный, и, если подумать мне подобное и правда нравиться, но совершенно не в том ключе, о котором я подумал. Легкая симпатия…простая легкая симпатия» — Я…переборщил? — голос Ромео прозвучал тихо, почти неуверенно. Он так и не поднял головы, словно боялся встретиться с взглядом Куромаку. В этих словах не осталось и следа от привычной насмешливости, ни тени нарочитого безразличия. — Просто… — произносить подобные слова было тяжело, так что Куромаку нервозно сглотнул в пересохшем горле — Будь нежнее. Легкая ухмылка проскользнула на лице Ромео. — Как скажите, ваше высочество, в таком случае нужно немного поменять положение — протянул Ромео, наконец опуская Куромаку, беря руку короля в свою, легко касаясь ее губами, как бы отдавая реверансы, ведя того в сторону кровати. Опускаясь на кровать, Куромаку значительно занервничал, его глаза бегали из стороны в сторону, то опускались вниз, то мельком поглядывали на Ромео, что удобно устраивался между ног Второго, расслабленно растягивая рубашку у себя на груди. И это было не сложно заметить Седьмому. Он быстро разделался с одеждой, оголяя торс и опускаясь ниже к лицу Куромаку. — Нервничаешь? — Было бы странно, если бы я этого не делал — отводя глаза в сторону произнес Куро. Его руки сильно дрожали. — Я сделаю все в лучшем виде! — горячие губы снова опустились к лицу Куромаку, награждая его мягким поцелуем за смелость. Ромео медленно скользнул вниз, его горячее дыхание обжигало кожу, а влажный язык нежно ласкал выступающую ключицу, оставляя за собой мокрый след, который тут же охлаждал разгоряченное тело. Каждая капля слюны, стекающая по груди, казалась каплей нектара на опаленной солнцем земле. Его губы нашли один из сосков, и круговые движения языка заставили Куромаку выгнуться в немом стоне. Звуки, вырывающиеся из его горла, становились все громче, все менее сдержанными — и Ромео жадно ловил каждый из них, как будто они были единственным, что имело значение в этом мире. Он двигался ниже, оставляя горячие поцелуи на трепещущем животе, чувствуя, как под его губами дрожит каждая мышца. Его зубы слегка впивались в нежную кожу, заставляя Куромаку содрогаться, а дыхание его становилось прерывистым, почти болезненно учащенным. Тишина, наконец, воцарилась в комнате — но это была не пустота, а густое, сладкое безмолвие, в котором существовали только они. И тогда раздался металлический щелчок. Пряжка ремня расстегнулась с тихим, но таким выразительным звуком, будто это был последний замок, сдерживающий бурю. Ткань брюк медленно сползла вниз, обнажая бедра — идеальные, напряженные, будто выточенные из мрамора в момент наивысшего напряжения. Ромео замер на мгновение, завороженный. Его пальцы скользнули по коже, сбрасывая последние остатки одежды, освобождая то, что так долго было скрыто. — Это может сработать… — в слух заметил Ромео, опускаясь на уровень бедер Куромаку, оттягивая боксеры вниз. — Сработать что? — приподнявшись на локтях, Куромаку замер, чувствуя, как горячее дыхание Ромео опаляет его обнаженную плоть. Слишком близко. Слишком интенсивно. Сердце рванулось в бешеный галоп, ударяя в ребра, словно пытаясь вырваться наружу. — Стой! Не нужно этого делать! Его голос прозвучал резко, с непривычной дрожью, но слова повисли в воздухе, не достигнув цели. Ромео лишь приподнял взгляд — в этих глазах плясали одновременно и нежность, и непоколебимая решимость. Пальцы мягко сомкнулись на бедрах Куромаку, удерживая его на месте. В этом прикосновении не было силы — только твердая уверенность, против которой его протест рассыпался, как песочный замок перед приливом. Горячие дыхание отдало в головку члена, пока влажный рот медленно погружал в себя плоть, теплые ощущения накрывали с головой, заставляя Второго лишь в немом стоне открыть рот и хватать воздух, наблюдая, что сейчас делает Ромео. Темные брови Куромаку дрогнули, а его взгляд, затуманенный наслаждением, устремился ввысь. Каждое прикосновение влажного языка к раскаленной плоти заставляло его сжимать простыни с бессильной страстью, словно пытаясь удержать хоть крупицу рассудка. Нежные, но уверенные движения обволакивали его, как шепот в полумраке, а влажные звуки, рождавшиеся между ними, наполняли воздух жаркой музыкой желания. Каждый вздох, каждый стон казался отголоском чего-то запретного — будто они и вправду стали героями того самого запретного фильма, где время течет медленнее, а чувства — острее. Рука Куромаку легла на голову Ромео. — Ты…совсем не в себе — сдавленный звук сорвался с губ Куромаку, когда горячая плоть глубже скользнула в сжимающееся горло. Каждый рефлекторный спазм лишь подогревал безумие, а влажные, непристойные звуки, рождавшиеся внизу, наполняли воздух порочной симфонией. Он чувствовал каждый толчок, каждую пульсацию, от которой тело вздрагивало в ответ. Узкий проход с трудом, но покорно принимал раскаленную плоть, и это не было больно — нет, это было до одури приятно, до дрожи в кончиках пальцев. Дыхание Куромаку срывалось в прерывистые всхлипы, а из полуоткрытых губ вырывались тихие, бессвязные стоны. Горячая, влажная среда обволакивала его, сводя с ума с каждым новым движением, и он уже не мог понять, где заканчивается реальность и начинается чистое, необузданное наслаждение. — Неужели, так плохо? — с набитым ртом произнес Ромео, невинно поднимая глаза на Куромаку. — Не разговаривай…так! — Куро прикрикнул от смущения, на что Ромео в тот же момент выпустил член из-за рта. — Может ты тогда…направишь меня, мм? Тебе же понравилось, а твоя рука уже здесь — хитровато протянул Ромео, вновь склоняясь вниз, чтобы горячим языком скользнуть от самого основания к нежной головке, прежде чем вновь принять в рот всю длину. Пальцы впились в его волосы, мягко, но настойчиво направляя его движения, заставляя глубже принимать каждую пульсирующую волну плоти. Горло сжималось, но не сопротивлялось — лишь трепетало в такт нарастающему ритму, а воздух наполняли сочные, непристойные звуки, смешанные с прерывистыми стонами. Куромаку выгибался, бедрами вдавливаясь в узкое, дрожащее пространство, будто пытаясь проникнуть в самую глубину этого сладостного безумия. Внутри все сжималось, как тетива на изломе, и он уже чувствовал — еще мгновение, еще пара резких толчков… И тогда волна накрыла его с головой. Тело вздрогнуло в экстазе, член пульсировал в горячей глубине, изливаясь густым, обжигающим нектаром. Куромаку рухнул на простыни, дрожа в послетрепетных судорогах, его дыхание срывалось в хриплый, опустошенный стон. И лишь тогда, когда последние отголоски наслаждения растаяли в воздухе, Ромео наконец отстранился. — Прости…я невольно… — в уши ударил характерный сглатывающий звук, на что Куромаку в тот же момент подскочил, смотря на парня. — Зачем? Боже мой! Зачем ты… — Хотел проверить, достаточно ли ты вкусный! — О боже мой…- прикрывая глаза произнес Куромаку, сгорая от стыда. — А теперь, может быть, ты и мне поможешь? — Опять ты за свое. — Может быть…- с лёгким, едва уловимым смешком Ромео приподнялся выше, устроившись между ног Второго так, чтобы ничто не мешало их близости. Его взгляд, тёплый и цепкий, встретился с глазами партнёра. Он снова взял руку Куромаку — осторожно, почти благоговейно, — поднёс к своим губам и оставил на коже едва заметный поцелуй. Нежный, как дуновение ветра, но от этого ещё более значимый. Так начиналась его новая затея, игра, в которой каждое прикосновение было и вопросом, и ответом. — Но сейчас, мне нужна помочь другого толка, ты заставил меня сильно постараться и раз уж, я сделал все в лучшем виде, тебе тоже стоит взять ответственность. Рука Ромео скользнула вниз, опустившись на бедро Куромаку, и пальцы легли на обожжённую кожу, осторожно, но с таким намеренным весом, что каждый прикосновение превращалось в намёк. Тонкие, почти неосязаемые движения говорили красноречивее любых слов: он знал, чего хочет, и теперь лишь ждал ответного отклика. Устроившись между его ног ещё увереннее, Ромео прижался чуть сильнее, так, чтобы Куромаку почувствовал это давление — не просто присутствие, а настойчивое, почти требовательное. Каждый вдох, каждый сдвиг тела становился частью немого диалога, в котором не оставалось места для недопонимания. — Я думаю за свои старания я заслужил этот подарок — сладострастный голос Ромео, снова обдав в ушную раковину, заставляя поморщиться от горячего воздуха. — Нет, я не могу на такое пойти — выпустив воздух ответил Куромаку. Подобное предложение было, слишком серьезным. Предложить такое само по себе было беспечно, а согласиться на подобное… — Уверяю тебя, я сделаю все настолько нежно, что ты даже почувствуешь боли — голос Ромео прозвучал чуть растерянно, а на губах дрогнула кривая улыбка. Глупо, конечно, надеяться. Почти нелепо — верить, что Куромаку вдруг сжалится, поддастся на эту слабую, детскую мольбу. И всё же… где-то глубоко в груди теплилась капля надежды — тёплая, навязчивая, глупая. Но даже если и нет — у Ромео всегда припасён другой вариант. Надёжный. Безотказный. Тот, после которого никто не говорит «нет». — Ты не понимаешь… — в ответ на слова Куро, Ромео снова жалобно, по-детски заскулил, уперевшись лицо в грудь парня. Обычно его одержимость чем-то быстро проходит, держится всего пару минут и все, но сейчас он оказался противно-настойчивым, от чего в голову Куромаку начали накрадываться странные мысли. — И не надо давить на жалость! — Куромаку, пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! Мне сейчас это нужно, и я не хочу причинить тебе вреда, я только лишь награжу тебя своим теплом и любовью, да и если уж честно, со всей прямотой своей души… — К делу. — Я не смогу выйти ко всем в таком виде, тогда уж действительно это будет странно. — И ты просишь меня пойти на подобное, только по твоей прихоти? — Конечно нет! Отчасти так и есть, но большую роль играет совершенно не это — просящие глаза ударились в лицо Куромаку с искривлённой улыбкой. Было видно, как Ромео было тяжело и Второй это непосредственно чувствовал. В груди заиграла тревога. А вместе с тем. Ромео и правда, старался помочь. Не стоит отрицать его вклад, его пусть и довольно вульгарные методы, Куромаку смог отвлечься. Смог немного расслабиться. Дрожь в конечностях, опустошённость разума была лучше типичного отдыха, которым не мог долгое время насладиться Куро. И если уж сейчас, он останется в долгу перед Седьмым, совесть будет глушить его куда сильнее чем он сам ожидает. Но, решиться на подобное, было слишком, слишком рискованно, слишком неправильно. В голове снова пробежались слова Ромео, сделать все «без обязательств, без угрызение совести», казалось было так легко в начале, что Куромаку сам не заметил, как пошел по такому же принципу в конце. Это все должно остаться между ними, как бы то не пожелал случай. — Х-хорошо — покрывшись краснотой лица, ответил Куромаку. — Правда? — парень мельком кивнул и тут же почувствовал, как мягкие губы опустились ему на лоб, оставляя поцелуй. А все-таки, Куромаку поддается на жалость, как бы тот не отрицал. — Только… Куромаку, потерпи немного, ладно? — смочив пальцы в рту ответил Ромео. Влажные пальцы опустились ниже, нежно массируя кольцо, скользкими движениями обволакивая каждую его часть. Куромаку дрожал, держась рукой за предплечье Ромео. Волнами напряжение то поднималось, то опускалось вниз, оставляя какое-то мерзкое зябкое, холодное ощущение в груди. Сейчас все его мысли были направлены исключительно, на то, чтобы не почувствовать боли, о наслаждении он и думать не мог. — Куромаку — нежный голос Седьмого растаял в воздухе, словно тёплый шёпот ветра, заставив на мгновение ослабить хватку реальности. Куромаку встретился взглядом с Ромео — своим партнёром на этот день, на эту странную, зыбкую границу между болью и чем-то другим… Лицо Ромео было расслабленным, но алый румянец, будто отблеск заката, не покидал его кожи. С тех пор, как перед ним разверзлась та картина — пленительная, гипнотическая, — он уже не мог отстраниться. Не мог забыть. И где-то в глубине души, в самом потаённом её уголке, ему хотелось увидеть это снова. — Ты слишком напряжен, я…немного тебя отвлеку. Их губы вновь сомкнулись, горячие, столь сладкие. Это неописуемое, едва весомое касание, заставляло на удивление расслабиться, сосредоточиться только на прикосновениях сверху, на медленных движениях языка, на неровном дыхании и обжигающих вздохах. Яркие искры, медленно опускались ниже, оседали приятным трепетом в груди. Рука Куромаку стали дрожать чуть меньше, и он сам, уже не с таким страхом сжимал руку Ромео. Сейчас его голова была занята приятными прикосновениями губ на нежной плоти. Пальцы медленно скользнули внутрь, прерывисто, рвано, больно. Боль пронзила тело, заставив сжаться в судорожном порыве. Губы Куромаку дрогнули, прерывая поцелуй тихим стоном, а на ресницах выступили крохотные, дрожащие слёзы. Он хотел закричать — но Седьмой опередил его, перехватив слова прежде, чем они сорвались с губ. — Спокойно Куромаку, смотри на меня…смотри на меня — голос Ромео звучал, как навязчивый шёпот сквозь туман боли, углубляя поцелуй, растворяя в нём острые грани реальности. Его губы поглощали хриплые стоны Куромаку, превращая их в глухие, влажные звуки, теряющиеся где-то между их слившимися дыханиями. Пальцы продвигались внутрь — медленно, но неумолимо, растягивая тугие, обжигающие стенки, которые так жаждали принять его полностью. Но спешить было нельзя. Не сейчас. Ромео двигался бережно, с мучительной точностью: то погружался глубже, то отступал, давая телу привыкнуть к вторжению. Каждый его жест был выверен, каждый шаг — под строжайшим контролем. Он ловил каждый вздох, каждый сдавленный стон, каждую морщинку, проступившую на бледном лице Куромаку. Это были его ориентиры в этом опасном танге — единственные подсказки, которые не давали ему оступиться. Потому что, если он ошибётся… Мысль об этом сжимала сердце ледяной горечью. — Обхвати меня, так станет чуть легче — голос, некогда твёрдый и самоуверенный, теперь звучал совсем иначе — тихим, обволакивающим шёпотом, в котором таяла трепетная нежность, почти болезненная забота. Да, именно так — любящим, как сам Ромео и назвал бы это. Руки Куромаку впились в его шею, цепкие и дрожащие, будто пытаясь найти опору в этом море непривычных ощущений. Ромео чувствовал, как всё тело Второго содрогается — каждый мускул, каждый нерв будто кричал о боли, которую нельзя было заглушить. Но Ромео не останавливался. Он лишь прижимался ближе, чувствуя, как тот бессознательно ищет в нём спасение — хоть что-то, за что можно ухватиться, чтобы не утонуть. И в этом отчаянном дрожании, в этом хрупком доверии сквозило что-то такое, от чего его собственное сердце сжималось сладкой, мучительной тяжестью. — И как я только согласился на такое… — немного ворчливо, сквозь зубы проскулил Куромаку. Он сильно сжимался, будто не мог двигаться, чувствовал, как напряжение внизу росло, но вместе с тем, боль со временем стала утихать, становилось свободнее. — Потому что мне сложно отказаться? — шутливо, Ромео улыбнулся. — Это точно не так…- с выдохом ответил Куромаку. Пальцы Ромео скользнули внутрь еще пару раз. Сверху послышалось как стукнула бляшка ремня, как ткань опускалась вниз, оголяя бедра. А после и почувствовалось как нечто твердое, стало упираться в кольцо мышц. От такого Куромаку сильно зажмурился, сжимая ткань в руке еще сильнее. — Хорошо, я захожу — выпустив воздух сказал Ромео, и только после одобрительного кивка, твёрдая плоть уперлась в сжатое кольцо мышц. Заставив их дрогнуть, медленно поддаться. Стенки, горячие и упрямые, раздвигались под натиском, с неохотой пропуская внутрь скользкий, жгучий член. Куромаку глухо вскрикнул, вжимаясь лицом в подушку, пальцы бессильно вцепились в складки ткани. Узкое пространство насильно заполнялось, с каждым движением принимая в себя всё больше — до самого предела. Воздух вырвался из лёгких резким, обрывистым выдохом, словно тело забыло, как дышать. Ромео стиснул бёдра Куромаку, ногти впились в нежную кожу, оставляя алые полосы. Его собственное дыхание сорвалось — слишком тесно, слишком жарко, мышцы сжимались с безумной силой, будто пытаясь вытолкнуть, но лишь обволакивая его ещё сильнее. Убирая подушку от лица Куромаку, Ромео опустился к лицу парня, нельзя оставлять его одно, в такой тяжелый момент Куромаку прерывисто стонал, веки дрожали, пытаясь сомкнуться, чтобы спрятаться от переполняющих ощущений. Ладонь Ромео ласково скользнула по щеке, отводя пряди волос. И как бы тяжело не было сейчас Седьмому, Романтик двигаться был не намерен, пока что, нужно было дать Куромаку привыкнуть. — Все хорошо, Куромаку, я не буду пока двигаться — прошептал Ромео, выпуская напряженный воздух. — Ты такой узкий, боюсь, что теперь у меня не выйдет даже двигаться. — Ты…можешь…помолчать? — сдавленно произнес Куромаку хватая воздух ртом, услышав смешок со стороны Седьмого. Член скользил глубже — медленно, размеренно, каждый толчок был пропитан сдержанной лаской, будто он боялся нарушить хрупкую гармонию этого момента. Приятная дрожь пробежала по его спине, растекаясь по телу тёплыми волнами, начиная с кончиков пальцев и поднимаясь выше, к распаленному сознанию. Это чувство было игривым, словно шепотом дразнящим нервы, заставляя сердце биться чаще, громче, а дыхание — замирать. Мир вокруг терял четкость, растворяясь в золотистой дымке, где существовало только это — жар, пульсация, сладостное напряжение, клубящееся где-то в глубине. Вибрация удовольствия докатилась до основания черепа, разум затянуло мягким, бархатным туманом. Но Куромаку не разделял этого блаженства. Каждое движение внизу разрывало его, будто тело вот-вот треснет по швам. Давление сжимало грудь горьким комом, заставляя жмуриться от нестерпимого ощущения, что всё внутри слишком тесно, слишком жарко, слишком много. Пока внезапно — член скользнул глубже, задев то самое место. Яркая, ослепительная волна прокатилась по телу Куромаку, словно удар тока, выгибая спину в немом крике-стоне. Глаза распахнулись, зеркально пустые, на миг повисшие в невесомости шока. Он сжался, инстинктивно приподнявшись, дыхание стало рваным, хриплым. Ромео замер, его взгляд впился в лицо парня, немой вопрос застыл в воздухе. Но Куромаку не мог ответить. Потому что впервые за весь этот кошмар —Ему стало… приятно. — Н-не д-двигайся…- тихо прошептал Куромаку, стараясь справится, с тем, что случилось. — Не двигаться здесь? — Куромаку вздрогнул всем телом, словно по нему пробежал раскалённый электрический шторм. Острая, сладкая волна вырвала из его губ долгожданный стон — низкий, сдавленный, но такой искренний, что у Ромео перехватило дыхание. Это оно? Верно ведь? Ромео прекрасно понимал, что достиг того, что могло сделать этот день еще лучше, чем он мог себе представить. Слияние двух тел, тот взор, что он видел раньше и после которого его душа стала трепетать теперь было осязаем, четко различим и сейчас нельзя было отступать от него. И этот взор — тот самый, от которого когда-то трепетала душа Ромео — теперь был осязаем. Яркий. Настоящий. Ромео прижался лбом к его плечу, губы скользнули по влажной коже, закрепляя этот миг — Ты чувствуешь? — его голос звучал хрипло, почти безмолвно, но в нём дрожала вся вселенная. — Я же…с-сказал — Но Ромео больше не слышал ни слов, ни звуков, он слышал только прерывистые стоны, вырывающиеся из губ Куромаку с каждым новым толчком в ту самую тайную точку. Внутри всё сжималось вокруг него, горячее и влажное, будто пытаясь удержать, не отпустить. А тот, кто всегда был неприступным, теперь арками выгибался на подушках, его вечно-строгое лицо искажали гримасы наслаждения. Смазка обильно стекала по его бедрам, смешиваясь с потом, а губы, приоткрытые, не могли сдержать ни звука, ни дрожи. Дрожь поднималась от поясницы, пробегала по плечам, взбиралась к самой макушке — будто тысячи искр рассыпались под кожей. Живот сжимался от гулкого, сладкого напряжения, заставляя тело прогибаться, поддаваться, встречать каждый толчок. Ромео вошёл в ритм — глубже, чувственнее, почти безжалостно. И тогда ноги Куромаку задрожали — сначала слегка, потом сильнее, будто отказываясь держать его. Пальцы впились в простыни, спина выгнулась, веки сомкнулись — не от боли, а от переполняющего экстаза. — Куромаку…прости — сдавленно произнёс Ромео. — Я больше не могу сдерживаться. — Что? Нет, Ромео, стой! — Его движения стали рваными, жадными, он больше не мог. Член входил глубже, грубее, до самого основания, с каждым толчком задевая ту самую точку, от которой тело Куромаку вздрагивало, будто пронзенное раскалённым током. Внутри всё пульсировало, сжималось, волны удовольствия перекатывались от живота к голове, превращая мысли в сладкий, оглушающий гул. Куромаку впился пальцами в простыни, пытаясь удержать хотя бы крупицу самообладания, но это было бесполезно. Он смотрел —смотрел на полуприкрытые веки Ромео, на его алые, обожжённые наслаждением щёки, на глаза, в которых плясало безумие. Седьмой ловил ртом воздух, его голова запрокидывалась назад с каждым новым толчком, с каждым вхождением и Куромаку чувствовал это. Чувствовал, как напряжение внизу расползается по всему телу, как живот сводит от предвкушения, как смазка стекает по его внутренней стороне бедра, липкая и предательская. — Ромео, п-помедленнее! — Резкие, нарочито точные движения внизу заставляли глаза закатываться, тело, вздрагивать в сладкой судороге, а спину выгибаться навстречу, будто пытаясь впитать каждую секунду этого ослепительного, невыносимого наслаждения. Куромаку стиснул зубы, губы заметно дрожали под их напором. Он сжимал простыни до хруста в суставах, подавляя стоны, которые рвались наружу — низкие, хриплые, позорно-откровенные. Нельзя. Нельзя допустить. Но чем сильнее он сопротивлялся, тем ярче становилось это противное, восхитительное чувство. Пальцы Ромео впились в его бёдра, оставляя алые метки, словно помечая, кому теперь принадлежит это содрогающееся тело. — Да, стой же ты! Внизу всё пылало. И вот, наконец, от макушки до самых пят прокатилась тяжелая, освобождающая волна, будто с плеч сбросили каменную глыбу. Тело содрогнулось, выгибаясь в немом экстазе, и из груди вырвался долгожданный стон — низкий, срывающийся, наполненный таким облегчением, что аж сводило зубы. Тёплый тремор пробежал по конечностям, заполняя каждую клеточку сладкой, расслабляющей дрожью. Мышцы беспорядочно сокращались, выжимая из перевозбуждённого члена густые, горячие всплески, вытекающие с тихим, прерывистым вздохом. А потом — Куромаку сжался внутри. Ромео закинул голову, стиснув зубы, но удержать стон не смог. Его тело напряглось, застыло на мгновение — и излилось вглубь, пульсируя жаркими волнами. Грудь вздымалась, ловя воздух, по коже пробежала лёгкая, последняя дрожь. Перед глазами вспыхнула белая пелена, в ушах гудело, а сердце стучало так громко, будто рвалось наружу. Опустившись над Куромаку Ромео, снова посмотрел на лицо парня. Оно было расслабленно, источало столько спокойствия и безмятежности, что не хотелось от него отрываться. Еще сам не понимая, какую ошибку он сделал. Тяжёлый удар кулаком по макушке заставил Ромео замычать от боли и схватиться за ушибленное место. — Ты чего?! — Ты правда задаёшь этот идиотский вопрос? — Грубый тон привычного Второго вернулся мгновенно. — А, ты про это… — виновато протянул Ромео, понимая, что стоило бы сдерживаться. — Но в целом же было неплохо, согласись? — Я воздержусь от комментариев. — Значит, понравилось? — Ромео! — Ладно-ладно! Оставлю тебя наедине с мыслями. Но сначала полежи со мной — я люблю поболтать после секса. — Это уже ни в какие ворота не лезет! — Куромаку вскочил с кровати, торопливо собирая разбросанные вещи. — Что, созрел для новых переговоров? — игриво приподнялся Ромео. — Сообщу по возвращении, — накинув одежду, Куромаку вышел, хлопнув дверью. Оставшись один, Ромео с театральным жестом прикрыл глаза ладонью, растянувшись в глуповатой улыбке. «Лёгкая симпатия. Всего лишь лёгкая симпатия. Не больше. …Правда?»