Кожа

      Зимой Токио становится городом-призраком — улицы сплетаются в лабиринты из снега и фонарного света, а дыхание прохожих застывает в воздухе, точно незримый паук развесил меж людьми нити, окутывая их робкой изморозью.       Нанасэ — словно летняя птица, залетевшая в стужу слишком рано. Он недостаточно обрастает пухом, но всё равно поёт — звонко, нарочито радостно, взывая солнце заклинанием-молитвой. Оно не приходит.       Он ненавидит холод. Ненавидит, как колючий мороз пробирается под кожу, как мышцы стягиваются судорогой, будто пытаются согреться одним лишь напряжением, вводящим и так измученную нервную систему в состояние изнеможения.       Когда Нидзиро впервые попал в это царство железа и льда, он думал, что достаточно кутаться глубже в шарф, пахнущий домом — солью, травяным чаем и каким-то дешевым порошком.       Но теперь он идёт по снегу, неуклюжей походкой из-за того, что не совсем подходящая под этот сезон обувь застревает в случайных сугробах, заползая внутрь острым снежком, который мгновенно тает и мочит носки, и сердце колотится в рёбра, предательски надеясь вырваться. Ритм вальса? Нет — погребальный марш. Каждый шаг отдаётся тупой болью где-то в глубине, будто горячие, наполненные животворной кровью внутренности пронзают острые ледяные кинжалы.       Глаза — синие, как небо над морем его детства, — теперь пустые, застывшие лужицы.       Губы потрескались. Дрожат.       Но не от ветра.       От него.       От того, кто теперь владеет им.       Слёзы — стыдливые, предательские — скатываются по щекам Нанасэ торопливо, чтобы не замерзнуть. Он ловит их кончиком языка — солёные, как море его детства, но гораздо горше.       Он не плачет. Это просто тело предает его, как всегда. Или он предает его? Нелепое замечание, юркий блеск пронзает его большие глаза, но после исчезает из-за того, что набитые снегом ботинки перестают греть мокрые ноги. Нанасэ идет быстрее; ветер, перемешанный с белыми капельками, бьет по щекам. Но у него есть цель.       Когда-то он думал, что Рин станет его северной звездой, идя за которой можно забыть о том, как неустанно трясутся колени. Он представлял, как будет следовать за ним след в след, как будет прикрывать его спину, как станет щитом или тенью — чем угодно, лишь бы быть хоть кому-то нужным. Даже быть нужным в самом ужасном, самом мерзком смысле этого слова.       Но больнее осознавать, что твоя северная звездочка — всего-то бельмо на глазу, всего-то мираж в пустыне, всего-то предсмертное видение, которое видит каждый в минуту слабости.       Тогда почему же после всего этого он, опустив голову вниз, со слезами на глазах целеустремленно шагает в сторону круглосуточного магазина, надеясь увидеть там заветное моти с мятой и шоколадом, чтобы просто оставить на столе в комнате Рина, а после убежать как всегда в свою комнату, накрывшись одеялом с головой, веря, что, быть может, он улыбнется?       Не то чтобы он боялся одиночества — нет, Нанасэ давно привык к нему. Но это другое. Это как если бы у него вырезали кусок плоти, а он только сейчас это заметил. Как пустота под ребрами, когда делаешь слишком глубокий вдох. Как холодный пол под босыми ногами, когда просыпаешься среди ночи.       Он не боится быть ненужным.       Он боится, что уже никогда не согреется.       Тихие, но чёткие шаги — как удары метронома в пустой комнате. Нанасэ не оборачивается. Он знает этот ритм, оттого еще сильнее кутается в куртку и ускоряет шаг, совсем чуть-чуть: просто дойти до поворота и забежать в ближайшей магазин, доверчиво улыбнувшись уставшему кассиру.       Но почему-то ноги перестают идти, и он просто останавливается, ощущая каждым миллиметром тела приближение чего-то большего.       Рин стоит у него за спиной. Без слов. Без дыхания. Его присутствие вообще никогда не ощущается.       Если бы Нанасэ обернулся, он увидел бы лицо, высеченное изо льда — ни морщинки, ни искры в глазах, только ровный, безжизненный взгляд, будто перед ним не человек. — Идём , — констатирует ровный голос Итоши.       Нанасэ вздрагивает. Его пальцы сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони, но боль не прогоняет дрожь. — Я не могу.       Губы предательски дрожат, а Итоши выходит из-за его спины. Рин в одном свитере, домашних спортивках, но ему совсем нехолодно, даже на бледных щеках не появляется румянец, зато у Нанасэ все нос и щеки покрыты красным, что ужасно его смущает.       А Итоши фыркает, но сохраняет молчание, возникшее между ними, просто на какое-то мгновение ему показалось забавным, что искусственный мех на куртке Нидзиро делает его похожим на щенка с такими милыми, большими глазами.       Рин не истерит, не кричит, что им нужно идти обратно и что Нанасэ заболеет, просто дает ему время почувствовать: как взгляд бирюзовых глаз скользит по дрожащему телу, как Итоши цепляется за его трясущиеся как при чахотке ладони.       Он просто обнимает его. Внезапно. Грубо. Без предисловий.       Руки сжимаются на его спине, как стальные прутья, пальцы впиваются в ткань куртки, вызывая судорожный вздох. Грудная клетка прижимается к спине Нанасэ — и он чувствует, как под тонкой кожей бьётся быстро, горячо, живо робкое сердце. Интересно, а него самого сердце хотя бы есть?       Нанасэ замирает. Без понимания, словно в бреду его ледяная ладонь залезает под край свитера Рина и опускается на грудь, явно обжигая морозностью, но Итоши не отодвигается, слегка напрягается, отчего на его пустом лице внезапно появляется забавная морщинка. Нидзиро приближается к нему сильнее, кладя голову на грудь. — раз, два, — одними губами шепчет, но Рин вздрагивает от этого голоса, чуть сильнее сжимая его в своих объятиях, — раз-два, раз-два. Тебе холодно?       Все-таки есть. Черная челка лежит на его бровях, а уголков губ касается легкая улыбка. — Нет, — даже не врет, ему сейчас теплее, чем обычно, почти жарко, — А что?       Нидзиро прикусывает губы, смущенно отводя взгляд в сторону, цепляясь за яркую вывеску какого-то магазина одежды: забавно, а ему достаточно прикосновения рук Итоши, чтобы почувствовать себя одетым. Для него ему нравится быть обнаженным. — Тогда почему бьется быстрее? — Нидзиро приятно думать, что это из-за него, даже если это опять видение. — Потому что это реакция твоего организма, ты чувствуешь пульсацию в своих пальцах, которые пытаются согреться, а не в моем теле, — голос чуть хриплее, но в нем чувствует предположение. Рин сам не знает, почему, но признаться страшно.       Он редко попадает в ситуации, когда чего-то не знает, а еще совсем редко улыбается. Нанасэ прикрывает глаза, притворно вздыхает — но уголки губ дрожат, будто он вот-вот сорвётся в смех или рыдание: с Итоши у него всегда так, если приятно то до боли, если грустно то до смеха. — Ах вот как… — его голос звучит сладко, как мёд с ядом, потому Рин не может не опустить лицо в его пушистые темные волосы, чтобы наполнить легкие таким сладким запахом цитрусовых, — Значит, это не твоё сердце стучит у меня в висках? Жаль. Так бы оно осталось со мной навсегда.       Язык Рина прижимается к нёбу, а челюсти сжимаются с непозволительной силой — это пародия на улыбку семьи Итоши. У них все не как у людей.       Рин внезапно наклоняется, руки крепко обхватывают Нанасэ под коленями и спиной — и вот он уже в воздухе, прижат к груди так плотно, что каждое биение сердца Рину отдаётся в его рёбра. — В магазин? — уточняет юноша, будто обсуждает погоду, а не держит на руках человека, который только что захлебывался слезами и горем.       Нанасэ вскрикивает, хватаясь за его плечи — не от страха, а от неожиданности, от этого бессмысленного, сумасбродного поступка, который почему-то заставляет его кровь петь, но вместо того, чтобы начать возмущаться, он чувствует жуткую потребность.       Нидзиро хватает его губы своими, слепо, в беспамятстве прижимая к нему, ощущая, как длинные ресницы Итоши щекотят его лицо. Нанасэ закрывает глаза, а Рин выдыхает через рот раскаленный воздух, медленно ведя языком по контуру, внезапно погружая его внутрь нетерпеливым, словно сорванным с петель, движением, но Нанасэ мгновенно отвечает, впиваясь пальцами в его куртку, открывая рот глубже, словно говорит всем своим существом: "проглоти меня, забери, спрячь". — Булочку с анко? — спрашивает он, и в его голосе впервые за вечер звучит что-то, кроме льда, когда он отстраняется, — Тебе взять? Нанасэ смеётся. Смеётся так, будто ему только что подарили целый мир.