(С)бежать

***

      Глубокая ночь. Глубокая ночь, а Володя далеко не в своей кровати. И даже не в комнате, увлечённый ускользающими из головы рифмами стихов, скачущих в его светлой голове. Нет.       Володя стоит за оградой моста, удерживаясь от падения лишь кончиками пальцев, пока ветер треплет его темные кудри. Нева бушевала под ним, подгоняемая плывущими по ней судами, в груди у него бушевало также, несмотря на то, что источник раздражения остался далеко позади — Вова уже около двух часов плутает по городу, теряясь-теряясь-теряясь в знакомых с детства улицах. По всем законам жанра должен идти дождь, но погода к нему вновь немилосердна, не желая соответствовать буре на душе. И лишь ветер гонит облака на небе, пряча то луну, то робко горящие созвездия в белёсом тумане.       Питер — курортный город, он живёт и днём, и ночью, но сегодня живёт как-то уж слишком тихо. Возможной причиной было медленное приближение часовой стрелки к цифре четыре и вторник на календаре, ведь как никак людям скоро вставать на работу или учёбу, а не спать всю ночь — это не лучшая идея для работяг.       Что ж, хорошо всё-таки, что его это не волнует. Всё равно с большой вероятностью это всё сегодня и закончится, и ему не нужно будет корить себя за поздний отход ко сну. Как-никак мертвым всё равно. На всё. На радость, любовь, грусть и стыд. На всё, за что он так проклинал себя, будучи живым. Мертвецам всё равно на раскрошенное сердце и потухшие глаза.        Грустно немного, что дожить он планировал хотя бы до 25. А тут неделька осталась до 18. Жалко, но что ж уж.        Он наклоняется вперёд, вглядываясь в недружелюбные тёмные воды, потенциально готовые стать ему могилой. Окончательно отпускает пальцы одной руки, готовясь сделать шаг навстречу стихии. Секунда, вторая, третья…Ну же, всего шаг!        Но когда он уже готов его сделать, в его хрупкий мир из осколков резко врывается чужой голос. Чужой, но такой знакомый:        — Поэт? Ты что ли? — слишком бодро для четырёх часов ночи. Слишком громко для человека, намеревавшегося сделать шаг вникуда. Ленский, словно нахохлившийся воробей, вздрагивает, хватается за перила и опирается на ограду спиной, чтобы увидеть спешащего к нему парня с пакетом из книжного под мышку. Нужно было прыгнуть раньше.       Теперь вот — чувствует, как медленно слабеют коленки и как он потихоньку растекается лужицей перед чужими ногами. Пропади тот пропадом.        — Вов, ну ты бы сказал, что гулять собрался, я бы вечер хоть провёл не в одиночку. Знаешь, как одному скучно, а меня тут сегодня бессонница настигла.       — В такое время ты обычно спишь.. — пересохшими губами молвит Володя, всматриваясь в надвигающуюся на него бурю. Смешно — штормящие воды под ногами и надвигающаяся буря за спиной.        На другой стороне ограды остановился человек, вставший казалось бы слишком близко — ещё чуть-чуть и зарылся бы носом Ленскому в волосы, на перилах же появились чужие тёплые руки, наивно пытающиеся отогреть его слишком холодные. С ладони на локоть Жени скатился какой-то пакет с книжками. (Ну, вернее Вова предполагал, что с книжками.) Но даже любопытство к новым изданиям не заставило Володю перелезть обратно.       Женя же тормозит, обрабатывая происходящую перед ним картину. Кусочки пазла встают в голове на место, и он вздрагивает, наполняясь непривычной ему тревогой.        — Ну ты чего тут, mon cher? — запрещённый приём! Володя чувствует, как краснеет, а ушко, на которое промурлыкали эту фразу, буквально горит огнём. Хорошо, что хоть отвернуться успел, вернув взгляд Неве. Нева, наверное, не оценила. А вот Володя да.        Оборачиваться назад не хотелось — был риск вновь растечься лужицей перед чужим взором и отказаться от всех своих планов. А Вова привык держать своё слово — если решится на что-то, то обязательно реализует. Где только взять смелости на последний шаг? А нужен ли он?       — Какой бы разговор ты сейчас не вёл со стихией, лезь назад. Замёрзнешь, отморозишь себе всё, а я тебя больного некрасивого навещать не буду. (Я уже болен! На голову. Больной и неправильный.) Ну же, Володь. Мало ли, соскользнёшь сейчас — я тебя как доставать буду? — Женя тряхнул шевелюрой, заискивающе посмотрев на друга, — Давай лучше, ну не знаю… Может выпьем по чашечке кофе? Я угощаю.        Вова хмыкнул. Ну что тот пристал? Раньше Ленский бы всего себя отдал за такое приглашение. Ждал его с трепетом и надеждой, гаснущей с каждым новым днём. Но в школе тот старательно не замечал своего соседа по парте, воркуя кажется с каждой проходящей мимо девушкой, а тут внезапно альтернатив не осталось и пришлось обращаться к Володе в попытке разогнать скуку.       Да только Володе этого уже не нужно. Ему уже ничего не нужно. У него и самого себя то уже нет. На щеке наливался синяк, а в голове на повторе звучали слова отца: «разочарование», «ничтожество», «не способный», «плохая инвестиция». Вова всхлипнул просто даже от воспоминаний. Ему бы закончить всё здесь и сейчас, чтобы не болело так адски за грудиной, чтобы голова так не звенела от гулящих по ней тёмных мыслей. А у него тут как в анекдоте: вместо суицида, давай лучше чашечку кофе?        Какой тому в этом смысл? Зачем вообще? Увидел стоящим на мосту и не захотел брать грех на душу?       Так не возьмёт. Володя готов привести список из 10 пунктов, почему такое решение для него самое верное и правильное. Родное даже. Последней каплей стала ссора с родителями, душу волновали недомолвки с Женькой, но решение он принял сам. И готов нести за него ответственность. Без него всем будет лучше. А ему ведь — в первую очередь.       Наклоняется вперёд, готовясь встретить волнующуюся стихию лицом к лицу, как старую подругу. Не зря же столько од воспевал неприступной Неве, поглотившей в себе декабристов? У тех ведь тоже мечт столько было, планов смелых и прекрасных. Да только потонули они, вместе со всеми своими планами и мечтами.        Но не успевает. Действительно, когда же Евгешу волновало его мнение? Сильные руки буквально притаранивают Ленского обратно к ограде, а боку ощутимо достаётся от висящего на чужом локте пакета с книжками. Теперь о книжках внутри он знает наверняка, как и о том, что где-то на рёбрах у него расцветёт чудеснейшими красками огромный синяк. Под стать синяку на лице. Да он просто космос!       Кто-то (действительно, кто же?) еле слышно шипит ему на ухо разнообразные ругательства (лексикон поэта был значительно пополнен), а затем чьи-то (?) руки тянут его вверх, подальше от стихии, тянущей к нему цепкие пальцы, усаживая на злосчастную ограду. Женя лбом упёрся где-то между чужими лопатками, а руки соскользнули на ладную талию. Замирает даже, отдышаться пытается, пока пальцами одной руки пересчитывает Володе рёбра на правом боку. А Вова и понять не может, почему не сопротивляется. Ему бы взбрыкнуть сейчас, вырваться из крепко держащих рук и спрыгнуть в недружелюбные воды, а он лишь сидит, машет ногами над пропастью и ещё сильнее отклоняется назад, устраиваясь в этих недообъятиях поудобнее. Даже странно — шёл сюда сжигать мосты, лишь ради того, чтобы кто-то построил эти мосты заново. Ещё крепче, чем были раньше. И Володя ощущает, что его крепость трещит, ворота медленно опускаются, готовясь к полной капитуляции.        Секунды тянутся вечностью, пока на талии крепче сжимаются руки и Володя внезапно ощущает смену координат. И вот он уже стоит на нетвёрдых ногах перед собственным наваждением. Красивым таким наваждением, чьи волосы растрепались от бушующего ветра, разрушив идеальную вечно прилизанную картинку, которую Ленский так ненавидел. Сейчас будто аристократ сошёл до обычных смертных. И должен ли ненавидеть Володя себя за то, что ему это так нравится? Хочется зарыться в эти светлые волосы, сжать у корней, и утянуть на себя, заставляя столкнуться в поцелуе. Ограда бы впивалась в прогнувшуюся спину, холодя лопатки, пока по телу разливался бы жар от склонившегося над ним ледяного принца. Его собственного наваждения. Поддавшись атмосфере страсти, его бы подсадили на эту ограду, зацеловывая нос, лоб, щёки и впиваясь укусами в шею, заставляя издавать звуки, непривычные для приличных обществ, а потом он бы отклонился излишне сильно назад, захлёбываясь в собственных эмоциях, а, упав, захлебнувшись холодной водой. Жаль, нельзя.       Стоящий перед ним Женя в руке снова как ни в чём ни бывало сжимает пакет с книгами (Вове всё ещё интересно, какой книжный открыт в 4 утра? Вове тоже нужно, Вова тоже туда хочет.), другой же кольцом продолжает обхватывать чужое запястье (его то есть, Владимирское), будто собаку какую, чтоб не сбежал.        Да только он Ленского переоценивает так то, резюмирует Володя, ощущая, как медленно, прям по злосчастной ограде спиной, сползает на холодную брусчатку. Ноги подкосились, ведь уставшее тело, действующее на чистом адреналине последние несколько часов, наконец столкнулось с последствиями длительного бега, считая, что можно расслабиться в чужих руках. Сам Володя так не считал, но кто его спрашивал то? Чувствует он при этом себя… никак. Запал уже прошёл, гремучая смесь ярости с обидой уже выветрилась, выгорела дотла, оставляя после себя тягучую пустоту. Ощущаются только угольки какие-то, обломки собственных чувств. Возвышенных и не очень. А ещё в пустоту Онегин ворвался, маячит перед глазами, опускаясь перед ним на колени. Володя мечтал когда-то, чтобы тот на коленях перед ним опускался, да только кажется, что бабочки теперь еле-еле трепыхают надломанными крыльями, не пытаясь выйти наружу.        А тот тянет на себя вновь, не давая растечься прямо тут, на брусчатке, рядом с оградой проклятой. А он ведь и вправду… закончить всё готов был. И спрыгнул бы, оставив после себя наследством мятые листочки с кусочками своих кривых чувств. В том числе чувств и к этому отчаянному, который никак не может оставить его в покое. Жить спокойно не даёт, и даже умереть, и то не дал. И за какие же заслуги он стал плодом столь нежных чувств, прожигающих внутренности ядовитой волной? Они однажды бы потопили, точно потопили бы Володю с головой. Да вот засада — Вова решил потопить себя раньше. Даже жаль, что не получилось.       Несмотря ни на что, отчаяния Вова не испытывал. Счастья впрочем тоже. Ну умер бы и умер, чего рефлексию разводить? Этим Володя занимается только в стишках своих, по словам Евгения. По жизни Ленский серьёзен, стараясь распутать беспорядок, царящий в голове. Чаще всего безуспешно, но он гордится тем, какая он многосторонняя личность. Неординарная. Вернее гордился когда-то. Пока в начале этого года не начала зреть в голове отравляющая мысль о том, чтобы всё закончить. Чтобы перестать быть обузой и разочарованием. Чтобы не мозолить глаза своими кудрями и стишками наивными, чтобы не мозолить глаза свои чувствами, больными, неправильными, хрупкими и отчаянными.       Да только даже тут он остался одним большим разочарованием — захотел умереть, и то не смог. Эгоистично поставил свою жизнь выше блага других. А на стихи он сейчас не способен так-то, настроение у него такое… не лирическое. Вот на то, чтобы спрыгнуть, настроение было. Как и силы. Теперь ведь и их нет.        И уж тем более нет желания сейчас воспевать оды волосам цвета струящегося золота или глазам, сверкающим на солнце, слово льдинки зимой. Остаться бы на этой брусчатке с холоднящей спину оградой, пока шум воды убаюкивая, вёл его в объятья сна. Да только его вновь вздёргивают на ноги. И Женька ещё пытается какое-то время тащить его, стягивая со злосчастного моста, да всё же сдаётся, тормозя и разворачиваясь к нему лицом. Молчит, разглядывая в нём что-то (чёрные спутанные кудри, обрамляющие лицо? Мутноватые глаза цвета грязи?), затем наклоняется и целует где-то за ухом. Бледная, будто фарфоровая (как у Белоснежки) кожа покрывается нежным румянцем, и Женя удовлетворённо фыркает и вновь хватает за руку. Вова замирает в ступоре, чувствуя, что от смущения горят огнём щёки, уши и даже ладонь, так по-правильному захваченная в чужую. Пряча лицо второй ладошкой, он фыркает, встряхивая кудрями собственное смущение и мягкой поступью направляется вслед за одноклассником. Кем же? Соседом по парте? Товарищем? Другом? Возлюбленным? Любовью? Собственным наваждением?       Что-то внутри него кричит об опасности, но он лишь отмахивается, говоря себе о том, что умереть он всегда успеет, пока же можно позволить себе пожить ещё немного. И чуть поближе узнать этого невозможного человека с волосами из чистого золота и глазами изо льда.        — Ну что, Икар, у меня к вам предложение, от которого вы не сможете отказаться… — выдерживает паузу, не отрывая свои льдисто-голубые от смеющихся глаз напротив.       Паузу заполняет перезвон колокольчиков:       — Ну какой я тебе Икар?       — Самый обыкновенный, с крыльями своими, подожёнными, которые слепят окружающим глаза. И стихами, греющими людям душу. И красотой внеземной, которую солнце пытается загубить, не ожидало ведь встретить конкуренцию в рядах простых смертных. — Алея щеками, Володя думает, что составить конкуренцию он мог бы лишь луне. Такой же мрачный. Ну какое солнце то? — Так вот, дорогой Икар, приглашаю вас на чашечку кофе. Ну, или чая. Или какао… В общем, в зависимости от ваших предпочтений. Знаю тут поблизости открытую в такое время вкусную кофейню. Десерты там изумительные… Но мы пойдём туда в любом случае, я просто предупреждаю заранее — решение я уже принял. Нужно наверстать наши недомолвки.       Вова встряхивает кудрями, пряча за ними улыбку. У Жени забота на грани с собственничеством — я приглашаю, но ты не можешь не пойти. Но это даже мило — очаровательный (для Ленского) парень, знающий в Питере книжные и кофейни, о которых не знал даже Вова. И ещё старающийся о нём позаботиться.       Надо брать… себя в руки и уже что-нибудь да ответить.        — Ну как всегда, Женьк. У тебя же все инициативы такие… добровольно-принудительные.        Приятно снова слышать этот саркастичный тон и ловить взгляд уже не таких пустых глаз. Господи, как бы Женька прожил без своего поэта, бухтящего рядом за партой? Мурлычащего себе под нос рифмующиеся словечки и всегда смеющегося над Онегинскими шутками? Не выжил бы, шепнул на ухо доверчиво чей-то голос. Возможно, внутренний.        В любом случае, пока тот мягко улыбается в ответ на окололитературную шутку про Достоевского, показывая очаровательные ямочки на щеках, Женя будет продолжать сжимать его ладонь, утягивая в свою любимую кофейню.       Его комфортное место, где он мог посидеть в тишине и позаниматься после учёбы, вдыхая аромат кофейных зёрен и хрустящей выпечки. Дома не так, дома Женя всегда был один и серые стены на него давили. Родители откупились от сына квартирой, а пригласить людей сюда он почему-то считает неправильным. Вот и перебивается то кофейней, то пьянками в квартирах знакомых. Но раньше и в кофейню Онегин никого не водил. Обычно он всегда обособлен, грозным цербером охраняя свой внутренний мир, да только этого сказочника самому хотелось проводить по проложенной извилистой дорожке. Прямо к сердцу. Всё потому, что Ленский был о с о б е н н ы м.       Жаль только, что сказочник его смотрит, но не видит. Глядит всегда глазами побитой собаки, у которой злые соседские дети (читай, влюблённые дуры) отбирают любимую косточку (читай, Онегина). И совсем не замечает торопливо решённых в своей тетрадке, исписанной изящным убористым почерком, правда далеко не по теме, задачек по физике, заданных на этот день. Потому как у его поэта в голове словно не пропитанные нежностью стишочки или же наполненные колоритом сказки, а самый настоящий ветер. Наверняка же вновь забыл о заданном. Не со зла же не сделал. Володя сидит всегда до последнего, пытаясь разобраться в теме, и бросает лишь после сотни попыток что-то понять. Физик же это не поймёт. Заклеймит бездельником и расстроит поэта почём зря. Ветер в голове объясняет также причину по которой Евгений чуть не упустил его сегодня. Дурной он — Женька если бы не перебежал дорогу на красный, совсем не боясь проносящихся мимо машин, но до ужаса боясь не успеть, то жалел бы потом всю оставшуюся жизнь, оплакивая загубленную душу. В том числе им же и загубленную. Быть может в память приобщился бы к стихам, скандируя пропитанные сиропом строчки. Гадство.       Стихи это всё-таки для Володи. У него же — почётная роль критика. И коллекционера листочков со стихами Ленского — под них уже отдан целый ящик рабочего стола. Вова пропаже не удивляется — не редко теряет что-либо из-за хаоса, творящегося в голове, а Онегин о своём странном хобби никогда и не упомянал. А надо бы, раз уж такое дело, что поэт его захотел уйти во мрак.       Володя ощущал себя глупо. Умереть решился — и то не смог. Правду, получается, папаша вчера говорил про то, что его дурень-сын ни на что не способен. Аргументы у него были, конечно, лишь по поводу физики с геометрией (не оставлял надежду пристроить его в ядерную энергетику), да только сам Володя то знал — он в целом такой. Неспособный. Даже вьющиеся стайки мыслей в голове он далеко не всегда способен выразить, перенеся на бумагу. Строчки скачут, путаются между собой и так и остаются в его голове.       Теперь вот его тянут куда-то, словно дитё малое, свалившееся внезапно на голову, а Вова ничем помочь и не мог — только стараться не отставать от длинных шагов и пытаться не терять нить повествования в словах другого. Хотя иногда складывалось впечатление, что ему заговаривают зубы. Не хорошо-с, обычно эту роль играет Ленский.       Проходят мимо величественно «Зингера», куда Вова решает зайти попозже сегодня. Очень уютное место, несмотря на ценник выше среднего.

***

      Они оказываются напротив симпатичного здания, окна которого увиты гирляндой, несмотря на апрель. Володя понимает, у него и самого в комнате они развешаны, ни снимаемые ни зимой, ни летом.        Звякает колокольчик, и Вова с Женей оказываются окутанными мягким кофейным ароматом и аппетитным запахом выпечки. Володя против воли ощущает, что каждая клеточка тела постепенно расслабляется, наконец заставляя отпустить контроль.       Они умостились за крошечным уютным столиком в углу кофейни, откуда можно было наблюдать из окна, как постепенно просыпается город, наполняясь яркими красками. Почти сбежал, получается. Только вместо того, чтобы наглотаться ледяной воды, он сейчас сидит в уютной кофейне вместо нелюбимой школы с тем же самым соседом за партой. И по совместительству с любовью всей его жизни, если пожелаете нужным. Ну так, к слову.       Сидит напротив, хлопая своими изумительными голубыми глазами, в которых словно отражается весь мир. Спокойный сейчас, задумчиво помешивает корицу в своём кофе, будто и не было той бури на мосту, из-за которой Женя чуть его не потерял. Будто и не было у того желания сделать шаг в бездну. Никогда не было. Но Женя то собственными глазами видел — было. И сейчас было. Это читалось во всём: в перебирающих кольцо с руки пальцах, во взмахе дрожащих ресниц, в задумчивом отчаянном взгляде. И весь он такой красивый, но при этом сломанный-переломанный.       Вова вдыхает аромат капучино с корицей и в удовольствии жмурится, желая остаться в этом мгновении навечно. Сейчас ведь так тепло на душе, гроза вновь отступила, оставив его в покое. До следующего раза, пока он вновь не захлебнётся, оказавшись на самом краю.       Он чувствует аккуратно сверлящий его взгляд и вопросительно склоняет голову, встречая льдистые глаза своими янтарными.       — Чего тебе надобно, старче?       Женя закатывает глаза, пряча улыбку за чашкой с чаем.       — Я тебя всего на год старше, дурень. — наслаждается тем, как Володя жмурится, пряча во во взгляде весёлые искорки, но вскоре становится серьёзным. — Что случилось?       Вова хмурится, раздумывая, стоит ли скосить под дурачка или ещё больше себя возненавидеть, вывалив на другого свои глупые проблемы, но решает выбрать средний вариант.       — О чём ты? Я гулял…       Женька перебивает, пронзая его холодностью, скопившейся в его душе:       — Просто гуляющие люди не оказывается на мосту за оградой. — рычит, преобразовывая в голос все те эмоции, которые он почувствовал, когда понял, что может потерять своего глупого любимого поэта.       Володя сжимается, начиная потрясывать ногой под столом, не готовый услышать своего возлюбленного в таком гневе, и закусывает губу, поднимая на того виноватый взгляд.       Бормочет:       — С родителями поссорились.       Женя накрывает его руку своей, переплетая пальцы, и с сожалением смотрит, рассматривая яркий синяк на щеке. Он оглаживает пальцами тыльную сторону чужой ладони, не позволяя вырвать руку, и склоняется к ней, оставляя нежный поцелуй.       Володя вздрагивает, заливаясь краской, и ещё сильнее пытаясь вырвать свою руку из цепкой хватки, что Женя позволяет, наблюдая, как солнце органично вплетается в тёмные волосы.       — Не пялься! — Вова жмурится в смущении, заставляя сидящего напротив друга хохотнуть и послушно отвернуться, вглядевшись в витрину с пирожными.       Сам Ленский возвращает взгляд окну, созерцая плывущие по небу, будто кораблики по Неве, пушистые мягкие облака.

***

      Оставшаяся часть их кофейного времяпровождения проходит в молчании, прерываемом лишь стуком ложек о тарелки и шумом постепенно просыпающегося города.       — Вов… — задумчиво тянет Женя, вглядываясь в фигуры редких прохожих на улице.       — М..?       — Раз ты с родителями того…, — поднимает вверх руки в ответ на напряжённый взгляд друга, — То может ко мне?       Володя ставит локти на стол, устраивая на них голову, чтобы было удобнее гипнотизировать льдистые глаза и золотистые волосы. Медленно проговаривает:       — К тебе?       Онегин рассеянно пожимает плечами, стукая ложкой по стенкам новой чашки с чаем, мешая в нём сахар.       — Я один живу, родители же в Столице. А тебе показываться дома пока противопоказано. В общем, взаимовыгодно.       Вова бессильно жмурится, не понимая, в чём же выгода у его друга, но молчит, растекаясь по столу. С такого ракурса можно было лучше разглядеть облака на небе, которое было к нему сегодня так неблагосклонно. Или разглядеть льдинки в Жениных глазах, на солнце сверкающих будто бриллианты.       — Наверное, можно. Только я не помешаю? Ты же отдохнуть скорее всего хочешь. — играется с пальцами возлюбленного, что вгоняет его в своего рода транс. Он расслабляется, наконец окончательно отпуская напряжение в зажатых плечах.       Женя лишь качает головой, тоже зачаровавшись магией момента. И смотрит. На тёмные кудри смотрит, разглядывая в них проблески света. На янтарные глаза смотрит, заворожившись их глубиной и пустотой. На всего поэта смотрит, чувствуя, что потерять он его пока не готов. Чувство эгоистичное, но тот — его. Жене всё равно на то, что правильно, а что — нет, ему всё равно на остальных людей, на нормы морали, но на одного конкретного человека ему не наплевать. И этот человек сейчас находится прям перед ним. Удерживает его пальцы в своих, смотрит на него из-под ресниц и борется с бурей в своей душе.       Красивый. Тот ведь очень красивый, но совсем не замечает этого. Ленский ведь всегда шутил, что за красоту в их двойке отвечает Онегин, но Евгений знал, что это не так. Володя обладал красотую хрупкой, неземной будто, божественной. От улыбки его люди таяли, даря улыбки ответ, а каждый стих, сочащийся из плотных алых губ, был усладой для ушей, хоть Женя и пытался критиковать кое-где кривые рифмы. Володя был прекрасен, но совсем не замечал этого.       Он наблюдает, как Вова зевает, прикрыв рот ладошкой, будто самый настоящий кот. Чёрненький такой, с глазёнками голубыми-голубыми. Женя улыбается уголками губ в ответ на пришедшую в голову метафору и ласково чешет за ухом, заставляя поднять на него недоверчивый взгляд.       — Онегин, я тебе кот что ли? — буркнул Ленский, заливаясь румянцем смущения.       Женя не смог удержаться — расхохотался, откидываясь головой на спинку стула. Володя обидчиво нахмурился, отворачиваясь от него в сторону окна, когда в поле зрения неожиданно примирительно вошла Женина протянутая ладонь. Подумав, Вова великодушно кладёт в неё свою, вновь сплетая цепкие пальцы, и поглаживает подушечками нежную кожу.       Пока Онегин просит официантку принести им счёт, темноволосый о чём-то крепко задумывается, рисуя круги на чужом запястье. И внезапно склоняется, чтобы потереться о него щекой и оставить лёгкий поцелуй в центре ладони. Когда он выпрямляется, вновь отворачиваясь к окну, то усмехается, мельком замечая ошалевший взгляд друга.

***

      Вова в квартире Жени не впервые, но выглядит он здесь чертовски правильно.       У Жени сердце ёкает, когда он видит вышедшего из ванной его квартиры Володю. Тот сейчас в одной только его чёрной кофте, в которой буквально утопает, а потому кажется ещё хрупче, чем есть на самом деле, а с его повлажневших кудрей стекает по шее вода.       Женя, вздрагивает, пряча потемневший взгляд, чтобы прям тут не наброситься на друга, выглядящего так трепетно в его одежде. Они долго спорят, кто именно должен спать на полу (Вова считает, что он, как гость. Онегин считает, что он, как не гость.), но в итоге заползают под одеяло вместе. Володя сворачивается клубочком у стены, Женя же прижимается к его боку своим, чтобы убедить себя в том, что тот ещё тут, он ещё рядом.       Евгеша привычно спит в одних боксёрах. Вова же напротив остаётся в уютной слишком большой для себя мягкой чёрной кофте, вдобавок ещё выкрадывает из шкафа тёмные шерстяные носки. Вечно мерзлявое существо. Они лежат, не шевелясь, более получаса, потому как откат сегодняшнего дня накрыл обоих, но затем Володя аккуратно просовывает замёрзшие ноги между Жениных тёплых, сплетаясь с ним в один комок, и тот тяжело выдыхает, притягивая поэта к себе ближе. Он укладывает того на своей груди, одной рукой пробираясь под собственную кофту, обхватывая ладную талию, другой же зарываясь во влажные чёрные кудри, и целует в макушку.       Шепчет:       — Больше так не делай.       — Как? — игриво интересуется Володя, прикусив кожу на Женькиной шее, чуть отстранившись, чтобы взглянуть другу в глаза.       Тот их прячет, вдыхает разгорячённый воздух, стараясь взять себя в руки и не дать возбуждению потопить его, а потому цедит, словно ненавистный клюквенный морс:       — Так. Я чуть не потерял тебя сейчас, Володь. И что бы я без тебя делал?       Вова хмурится, вздрагивает и сползает ниже, зарывшись носом в его шею, заставляя Онегина и вторую руку опустить ниже:       — Как что, Женьк? Дальше бы жил, вот что. Что бы изменилось?       Руки цепко сжимаются, не давая отстраниться хоть на дюйм, прижимая ближе к сердцу, и Женя прерывисто дышит, слишком часто моргая, чтобы не дать волю скопившимся в глазах слёзам. Шею щекочут влажные кудри, но это ни что по сравнению с пониманием, что Вова свою жизнь ни во что не ставит. Что он не верит, что дорог кому-то. Один-единственный всхлип сдержать не удалось, и, услышав его, Ленский от неожиданности подскакивает и чуть приподнимается, опираясь на его плечи, смотря ошалевшими глазами. Теряет всю предыдущую браваду. Он ведь никогда не видел, чтобы Евгеша плакал. И совсем не хотел становиться этому причиной       Сталкивается своим лбом с чужим, чуть нависая:       — Жень…Жень, посмотри на меня. Ну, пожалуйста. Слышишь? Я тут сейчас, слышишь? С тобой. В твоей квартире. В твоей одежде. В твоей кровати. И в твоих объятиях. Всё хорошо, ты меня спас.       Трётся своим носом по Женькиному, мажет губами мимо губ: по щеке, виску, переносице и подбородку, пока Евгеша внезапно не приподнимается, встречая его губы своими. Володя замирает, совсем не ожидая от Жени такого, но после зажмуривается, отвечая на поцелуй. Тот получается именно таким, каким Володя его представил чуть ранее: слишком солёным от непролитых слёз и наполненным горечью полыни. Впрочем, даже от такого поцелуя их двоих ведёт. Женя ведёт пальцами по его рёбрам и, спускаясь ниже, рисует узоры на талии, подтягивая ещё ближе. Володя отлаживает его скулы, ведёт по коже, зарываясь пальцами в золотистые волосы, чуть оттягивая прядки — Женя сбивается с ритма, отстраняясь от его губ, опираясь на его лоб своим. Они дышат друг другом, то и дело задыхаясь от подступающих к горлу чувств.       И даже если так, Евгеша не останавливается — выцеловывает его лицо, попадая то на щёки, то на веки, то на лоб, то и дело возвращаясь обратно к губам, пытаясь доказать другому ту непреложную истину, в которой уверен — Вова очень красивый. Тянет чужое запястье к своим губам, выцеловывая каждый пальчик, поклоняясь ему, как произведению искусства. Володя что-то бормочет, краснея до корней волос, но вырвать пальцы не пытается — лишь укладывается поудобнее, пряча смущение на Жениной груди.       — Красивый. Прекрасный. Самый любимый. Талантливейший мальчик на свете. — шепчет, целуя тонкие пальчики, зарываясь пальцами в тёмные кудри, массируя голову, ведя ладонью по спине, касаясь ладной талии.       Чувствует, как последнее напряжение покидает тело, примостившееся на его груди, пока Вовина ладонь устраивается на грудине прям рядом с умиротворённо стучащим сердцем. Продолжает шептать комплименты, пока его возлюбленный не засыпает окончательно, трепетно прижимаясь к нему всем телом.       И даже после этого Женя продолжает окутывать нежностью своего поэта, страшась закрывать глаза, чтобы не потерять его вновь.       — Спи, Жек… — тихо бормочут ему, наугад прикрывая ладошкой глаза.       И он спит. Нужно же привыкнуть к мысли, что они теперь есть у друг друга и что у них теперь есть время.       — Я люблю тебя, мой Икар.