Пусть едят пирожные

— Ты перетянул…       На него смотрят непонимающе. — Шнуровку на ботинках, — терпеливо поясняет он и указывает кивком на слишком туго зафиксированные щиколотки. — Я не… Не катался ни разу…       Оно и видно. В тонких, по-модному порезанных джинсах, в лёгкой куртке, без перчаток и шарфа на открытый каток люди не ходят.       Сами не ходят.       Но вполне бывает, что их туда тащат, руководствуясь резким порывом благотворительности. Или желанием повторить красивую картинку из шортсов, где пара под Рождественский вальс Синатры рассекает на зимнем катке.       Яркий неон гирлянд, кофе в бумажных стаканчиках, снегопад. Первые неуклюжие попытки новичка держать баланс, рука вокруг талии — благородно страхует неопытного неумеху, но на самом деле банально лапает…       Хэ Чэн смотрит, как брат ослепительно ярко улыбается, как смеётся, окружённый модно и тепло одетыми молодыми людьми — сокурсниками аж из Стэнфорда, потом переводит взгляд на Мо Гуаньшаня, брошенного позабытой старой игрушкой возле автомата с напитками…       Они оба здесь лишние, но лишние по-разному. Он, как антрополог, ведущий научное наблюдение за наиболее яркими представителями карго-культа, где лоснящиеся от сытости и безделья мажоры старательно симулируют сугубо личный успех и независимость от всех и вся, но с папиной кредиткой. А Мо… А Мо может выступать объектом противопоставления в этом научном анализе. — Я… пойду, наверное, — говорит участник тихого социального эксперимента, и губы у него синие от холода. — У меня с утра смена в кафе…       А-а, ещё и кафе. Это помимо «принеси-подай» в той автомастерской. Точно.       Хэ Чэн не отвечает ему. Хэ Чэну в общем-то всё равно. Он знает, что Тянь вспомнит о своей игрушке не скоро. Сейчас пленяющий своих почитателей улыбкой, статью и новым пальто от Burberry, он собирает урожай чужого внимания, и важнее этого пока ничего нет.       Когда интерес чуть остынет и понадобится новый стимул, чтобы его подогреть, Хэ Тянь вспомнит о своём рыжем мальчике и затребует и королевскую конницу, и рать, чтобы мальчика привели продемонстрировать свой уникальный экстерьер.       Эта странная тяга к ярким, почти театральным жестам в последнее время приобрела болезненный оттенок, и, по правде говоря, он понятия не имел, что с этим делать. Тянь играл, и играл, как плохой актёр — пошло, пафосно, недостоверно, сделав игру смыслом своей жизни. Отбери этот смысл — что останется?       Возможно, он драматизирует. Возможно, брат это перерастёт когда-нибудь. Но в данный момент они оба здесь — декорации к яркому нарциссическому соло и призваны оттенять чужое великолепие. — Иди, — говорит он, наконец, и кивает Цзэ Дуну, который сегодня в ответе за сопровождение, чтобы подвёз мальчишку.       Три вещи нельзя в этом мире спрятать, как ни старайся, — это любовь, кашель и бедность. И здесь, в оправе из тяжелого люкса, old money и строгого дресс-кода, бедность заметна как никогда — в тяжёлых, будто придавленных плечах, в тонкой шее и прозрачно бледной коже, в шмотках не по погоде и особенно во взгляде — диком, тревожном, в глубине которого замерло вечное ожидание удара. А ещё в тщательно пестуемой гордыне, так свойственной людям со дна.       Ему казалось странным, что бедностью можно гордиться почти так же, как богатством. Гордиться отсутствием статуса, как и его наличием. Забавно.       Этот мальчишка сам по себе был забавным — взрывным, живым, ярким, напрочь лишенным какого-либо притворства и попыток в компромисс. С ним не надо было играть или симулировать. На любой внешний раздражитель он выдавал самую неподдельную реакцию. Если он переживал, то искренне, если злился, то до покрасневших ушей, если любил, то трепетно нежно — становился мягким, терпеливым, чутким… Как с матерью.       Прокатываясь резкими зигзагами по широкому полю катка раз за разом, Хэ Чэн позволяет себе слабость — как игру, как тренажёр для воображения. А что, если он, а не Тянь? Как бы он действовал, реши он «взойти» на эту гору?       Шаг за шагом, как при подъёме на Эверест, подолгу акклиматизируясь на каждой из важнейших точек, делая станции, разбивая лагеря. До тех пор, пока вершина сама не спустится, к нему, пока не упадёт в ладонь, как зрелое яблоко.       Он бы не стал давить этот хрупкий лёд невинности, как делает брат, наслаждаясь яростным треском сопротивления. Он бы дал этому льду растаять самостоятельно, смениться пожаром, чтобы потом греться в его тепле. Только… ему быстро надоест. Чужая неискушенность очень скоро приестся, утратит новизну, снова заставляя его дико скучать. Поэтому он будет наблюдать издали, иногда осаживая жестокие порывы брата, чтобы это длилось подольше. — Кто дал тебе право лезть?! Чем он помешал тебе, что надо было его отсылать, как твою сраную шестёрку?!       Хэ Чэн притворно хмурится. — Он сам принял решение уйти. — Сам?! Твой бодигард увёз его! Мне всё рассказали! Давай, признайся, ты специально сделал это! Ты просто завидуешь! — Мой бодигард увёз его, потому что твой приятель сильно замёрз, был голоден и должен был успеть на работу. — Он внимательно следит, как красивое лицо озаряется робким проблеском осознания. — У людей вокруг иногда могут быть другие приоритеты помимо тебя. Им нужно есть, посещать уборную, зарабатывать деньги, чтобы оплачивать счета… Иногда спать. Я выкупил для тебя каток, организовал вечер, но нянчиться с твоими друзьями и уговаривать их уделить тебе немного внимания — нет уж, уволь. — Он мог сам мне об этом сказать! Какого хрена он просто не подошёл и не сказал мне об этом!!! — Ты был занят, — просто отвечает Чэн.       Их тёплая семейная беседа заканчивается всегда одинаково — брат хлопает дверью. Цзэ Дун, замерший поодаль, прокашливается в кулак. — Что у тебя, — спрашивает он невозмутимо. — Вы велели докладывать о любой мелочи…       На кофейный столик ложится… — Что это? — Если честно, то без понятия. Мальчик забыл в машине. — Ты слишком буквально воспринял мои слова про мелочи, — Хэ Чэн рассматривает ядовито зеленый пластиковый стручок гороха, жмёт на почти незаметный стык — внутри оказываются беспроводные наушники. — Свободен.       Когда красный, как рак, Цзэ Дун наконец уходит, он думает, что у Вселенной бывают свои планы, и что иногда стоит всё же попробовать.       Кофейня, где вечерами подрабатывает мальчишка, хитро спрятана среди старой застройки. Рядом университетский городок, несколько крупных офисов и небольшой парк с ивами и утиным прудиком. Чисто и уютно, но без малейшего намёка на изыск.       Ему подходит, думает Хэ Чэн, наблюдая, как под белой рубашкой двигаются острые лопатки — Мо старательно елозит шваброй по полу, помогает крошечной напарнице расставить стулья и в два приёма вытаскивает объёмные чёрные мешки.       Он, как юннат, захваченный наблюдением за теми, кто несоизмеримо меньше его во всех смыслах, вдруг ощущает внезапный и острый укол зависти. Он, возможно, тоже в свои восемнадцать мог бы быть таким беззаботным. Не стрелять в живые мишени, не решать задачи, требующие сверхконцентрации и таланта императорского стратега, не выбирать между двух зол меньшее, зная, что твой выбор тебе не простят в любом из случаев. Мог бы дышать на стеклянную дверь, вытирая рукавом следы чужих пальцев или натирать до блеска группу подачи у кофемашины, болтая с ровесниками о планах на выходные… Или всё-таки не мог бы?       Дверной колокольчик мелодично звякает, задетый створкой. — Прошу прощения, господин, но мы уже закрыты…       Мо глотает конец фразы. На ясном, даже умиротворённом лице, диким вихрем прокручивает ничем не прикрытые эмоции — страх, волнение, досаду и какую-то совершенно экзистенциальную тоску. — Ты кое-что забыл в машине, — Хэ Чэн протягивает ему кейс с наушниками — дешёвкой за доллар двадцать. — Я всего лишь хотел вернуть.       Мо смотрит на его ладонь так, что он находит нужным уточнить: — Это ведь твоё? — Что? А! Да… — Он забирает свою потерю. — Спасибо. — Можешь уделить мне немного времени?       Он тщательно подбирает тон и фразы, разбавляет свою природную скупость на движения простыми, короткими жестами — стряхивая с рукава пальто дождевую морось и поправляя ни мало не растрепавшуюся укладку.       Девушки за стойкой начинают перешёптываться, парни разглядывают откровенно. — Конечно, — Мо растерянно оглядывается, ему кивают, хихикают. — Это насчёт Тяня?       Разумеется, думает он, когда они выходят на укрытую мокрым, липким снегом веранду. Это единственная наша с тобой точка пересечения на этой земной плоскости. — Не только, — говорит он, усаживаясь на укрытое тентом кресло. — Я хотел узнать, всё ли у тебя в порядке?       Мо явно не понимает. — Хочу лишь сказать, чтобы ты знал: ты имеешь полное право не делать того, чего делать не хочешь. Тянь может быть грубым и навязчивым, но он не злой. Ему иногда полезно будет услышать, что твои личные границы тоже стоит уважать…       Мальчишка стоит перед ним, опустив голову, стиснув кулаки — кейс в виде стручка опасно хрустит в сжатой ладони. Секунда, и он вдруг резко распахивает свою форменную куртку, накинутую перед выходом, расстёгивает ворот рубашки… — Это к слову о личных границах…       На ключицах, на шее и груди цветут сине-лиловым отчётливые даже в темноте следы зубов и засосы, отметины пальцев. Хэ Чэн напрягается. — А это, — он заворачивает манжету, открывая белое, сухое, как у шпажиста, предплечье с длинной полосой старого шрама. — Я получил от него ещё в средней школе. Врезался в мусорный бак. В итоге всё равно пришлось зашивать. Таких отметин было много, очень много: некоторые уже зажили, некоторые останутся.       Тишина висит между ними тридцатитонным танкерным якорем. — Вы хорошо спите, господин Хэ? — Мальчишка устало опускается в соседнее кресло. — Иногда я не сплю вообще, иногда остаюсь ночевать на работе и отключаю телефон. Потом приходиться расплачиваться, но так хотя бы в подсобке можно урвать пару часов… — Я поговорю с ним, — перебивает его Хэ Чэн. — Прости. — Да я не жалуюсь, — Мо мнётся, неловко отводит взгляд, будто его уличили в неблагодарности или в доносительстве. — Я очень признателен за помощь и Хэ Тяню, и Вам… Но… Лучше не говорите ему ничего… Зря я, наверное, … Я понимаю, что всё это не продлится долго. Что Тяню готовят другую жизнь, где мне не будет места, но… Я тоже хочу идти своим путём.       Он отступает в сторону служебного выхода, кивает ему. — Спасибо, что вернули. — Кейс — стручок смотрится на ладони, как порез. — Это подарок. Я боялся, что потерял. — Ты уже закончил? Могу тебя подвезти.       Глаза мальчишки следуют за его взглядом, распахиваются в таком искреннем, чистом изумлении, что пульс вдруг встаёт на паузу.       На парковке скромного кафе стоит чёрный Штрадале. — Это… Это Феррари? SF90?       Наверное, мальчишка может назвать все характеристики: и время разгона до сотни, и количество лс, и объем движка… — Да, она, — кивает ему Хэ Чэн. — Я могу тебя подождать. — Она очень красива.       Давай, думает он, соглашайся. Ну же. Возможно, это станет началом чего-то нового. Я не буду дарить тебе дилдо в алмазной крошке. И матрас тоже не подарю. Я не заставлю тебя стоять у плиты после тяжелого рабочего дня. Не сяду к тебе на колени на глазах твоих друзей и не заставлю признаваться в вечной любви на публику. Я… — Спасибо, — Мо Гуаньшань вдруг улыбается ему — тепло и искренне. — Но я обещал ребятам помочь с уборкой. Там ещё хренова туча работы — сроки проверять и холодильник размораживать… Но всё равно спасибо. И за вчерашний вечер тоже спасибо. И за то, что выслушали.       Они жмут друг другу руки, почти как равные. Расходятся. И Хэ Чэн, разгоняясь на трассе выше сотни, думает, что вокруг него, за каждым взглядом, вдохом и жестом кипит война. Внутри каждого. Каждый ведёт свой непримиримый бой. И любой, кто не сдался, заслуживает уважения. Даже если он упёрся ногами в самое дно.       Время летит быстро. Они пересекаются ещё пару раз, но номер, забитый в список вызовов, никогда не высвечивается на экране смартфона входящим звонком или сообщением. Даже когда Хэ Тянь переходит в своей собственнической истерии все мыслимые границы.       Мо стоически терпит частые визиты на работу, авто, полные цветов, под недоумевающие взгляды механиков из тюнинг-ателье, и срывается лишь раз, кидаясь на Хэ Тяня с гаечным ключом, а потом долго стоит и извиняется, принимая на себя шквал негодования почти от всего района, растревоженного незапланированной и не согласованной ни с одной станцией стройкой.       Хэ Чэн, и без того заваленный делами по самое горло, теперь строит планы высылки брата как можно дальше от Китая. Тянь истерит, пытается подлизаться, бьёт в доме весь антикварный фарфор, но валит в Штаты, и на какое-то время всё утихает. Но ненадолго. — У него кто-то есть. — Что? Он поднимает взгляд от договора, который они уже в пятый раз перепроверяли с юристом, анализируя каждый пункт на предмет возможных сюрпризов. — Малыш Мо, — Тянь взглядом указывает Сюй Нань на дверь. — У него кто-то появился. — С чего ты взял? — Хэ Чэн настолько заинтригован, что даже забывает послать младшего брата нахер.       Когда дверь за Нань закрывается, Тянь долго молчит, ходит кругами по кабинету, грызя ноготь. — В шкафу, в ящике с носками… Там была заколка. — Ты рылся в его вещах? — Чэн поднимает брови. — Да! Да, рылся!!! И что с того?! — Пресс-папье, стоящее рядом с чернильницей, влетает в стену. Чэн рад, что именно оно, а не сама чернильница. — Рылся и нашёл вот это.       На стол, поверх договора серебряной рыбкой летит что-то блестящее. Хэ Чэн поднимает вещицу — короткая шпилька с эмалированным кои и цветком персика. Дешёвая кустарная побрякушка… «Это подарок»… «Я боялся, что потерял» — вспоминает он вдруг. От кого можно получить настолько нелепый подарок? — Тянь, — начинает он мягко. — Вы не можете быть вместе, пойми, наконец. Через два года у тебя свадьба и место исполнительного директора в Нью-Йоркском отделении компании. Ты не можешь запереть Мо Гуаньшаня в подвале и навещать его на выходных, как пытался делать это с щенком… Он — живой человек и тоже имеет свои планы на жизнь. — Я — его единственный план. И это лучшее, что мир может ему предложить.       Я никогда не знал тебя, думает Хэ Чэн, вглядываясь в искажённые злобой, обидой и страхом потери черты. Я проебался. Крупно проебался. — Не торопись, — говорит он, чувствуя, как холодеет побледневшее лицо. — Я выясню всё. Есть огромная вероятность, что ты ошибаешься, и это просто недоразумение. Я поговорю с Цю… — Конечно, брат. Ты прав. Во всём прав.       Тянь прячет глаза, когда выходит, и Хэ Чэн думает, как редко тот называет его братом. Очень редко. Только когда готовится сделать какую-нибудь страшную глупость.       Охрана срабатывает чётко — блокирует все точки отхода, обесточивает оружейную комнату. В гараже случается маленькая потасовка. Хэ Тянь раскидывает пару охранников, сметает зеркало с Рендж Ровера, пока его пытаются скрутить, сыплет страшными проклятиями. Но это мелочи — мелочи, потому что он мог послать туда кого-нибудь ещё.       Хэ Чэн торопится. Спешит, как не спешил, кажется, никогда в жизни. В гетто, где у мальчишки была крохотная, теперь почти уничтоженная квартира, очень трудно развернуться. Кажется, он задевает пару припаркованных авто. Сзади хвостом идут машины охраны. Не затыкается раскалившийся смартфон.       Он тормозит у выглядящей, как после шестибалльного землетрясения, старой трёхэтажки, скорым шагом подходит к двери, дёргает её рывком, не слушая вопли охраны…       На него падает тишина. Падает, как огромное ватное одеяло, — душная, тяжелая и глухая. В бесстыдно голых, потрескавшихся стенах больше никого нет. Груда пустых коробок в углу, аккуратно свёрнутый матрас в нише под раковиной. И всё. Пустота.       Он вдруг чувствует, что хочет орать. Лупить кулаками по молчаливым, пустым стенам и требовать, чтобы отдали, чтобы вернули обратно. Всё, как было раньше. — Какого хрена, мать вашу, здесь происходит? — Цю оглядывает опустевшее жильё из-за его плеча. — Куда слил пацан? Что случилось? — Я не знаю… Его надо найти… — Нахрена?       Хэ Чэн оборачивается, смотрит на него ослепшим от боли взглядом. Цю подвисает на какое-то время, оглядывается, а потом толкает его в комнату и захлопывает дверь. — Что с тобой? Что происходит? — Бывший коммандос пинком опрокидывает пустой газовый баллон, усаживается сверху. — Ты сам на себя не похож. — Я не знаю… — Зато я знаю. И знаю, что это никогда хорошо для тебя не заканчивалось. Он ребёнок, тунши. Красивый, необычный, но ребёнок. По уши влюблённый в девочку. — Цю на секунду отвлекается, чтобы затянуться почти прогоревшей сигаретой. А потом добивает. — И она беременна к тому же.       Небо и земля меняются местами. Время останавливает свой бег. Гаснет солнце. Луна захлёбывается грязной портовой водой в Баошань. И с неба давно мёртвым дождём осыпаются прогоревшие звёзды. Он забывает, как дышать. — Я видел их. Случайно, — продолжает Цю. — Когда байк забирал из той автомастерской. Они срались у покрасочных боксов. До посинения срались, а потом плакали обнявшись. Я думал поговорить с тобой, но твой брат, похоже, опередил меня. Извини, если бы знал, что у тебя личный интерес…       Цю бесцеремонно тушит бычок прямо о пузатый бок баллона, поднимается. — Кажется, у девки была дальняя родня в Хэчжэне… Навести их как-нибудь, если захочешь. Как-нибудь потом.       Первое, что он видит, входя внутрь — это гроб. Массивный, из цельной древесины, он стоит на козлах прямо посреди дворика. И на нём и вокруг него расставлены поддоны с очищенными анчоусами, семенами и прочей мелочью, что местные так старательно заготавливают впрок накануне долгой зимы. — Ой, Вы не обращайте внимания, — суетится рядом девчонка. — Это у пра. Она его ещё до моего рождения купила. И до сих пор не может расплатиться…       Он смотрит на мягкие движения рук, на тяжёлую косу на хрупком округлом плечике, на заметный животик, холмиком выпирающий под просторной футболкой… И понимает, что проиграл эту войну без единого боя. Без шансов. — Хотите чая?       Пока она щебечет скороговоркой на маленькой убитой кухне, он осматривается.       В новом доме семьи Мо, выделенном молодым решением сельсовета, ничуть не лучше, чем в квартире в Шэньчжэне. Даже хуже. Без горячей воды, с дровяной печью и с удобствами на улице. Но в этой каменной коробке под ветхой крышей и с полусгнившим гробом во дворе больше тепла и уюта, чем в его роскошном особняке.       Здесь тонкие занавески порхают в дверных проёмах, тщетно пытаясь защитить обитателей дома от поздней кусачей мошкары. Здесь с наступлением темноты всегда зажигают фонарь у ворот, чтобы муж знал, что дома его ждут, говорит девчонка. И уже собрана маленькая кроватка для малыша, который скоро появится. — Вы ведь его друг? — спрашивает она беспечно и протягивает старую эмалированную кружку. — Друг, — отвечает он почти искренне, но не находит в себе сил сделать ни единого глотка. — Ты не жалеешь, что уехала?       Они сидят на веранде перед домом. Девочка споро чистит лук, горой лежащий на досках, увязывает его в толстую золотую косу. — Поначалу… Я ведь хотела заработать денег и пойти учиться. На маньхуацзя. Не смейтесь только!!!       Она сама смеется. Искренне. Звонко. — В той кофейне, где мы работали, неплохо платили. И клиент без чаевых не оставлял… Но Шань… Мне кажется, он чего-то боится. Даже сейчас. Я знаю, что у его семьи долги. И отец в тюрьме… Но это что-то другое. Не знаю даже… Может, это паранойя? Из-за малыша? Ой…       Она вдруг роняет луковицу. — Что такое? — Он толкнулся!       Девчонка хватает его за руку, укладывает ладонь на свой живот. — Чувствуете?! Чувствуете, ведь правда?! Пинается, маленький засранец!!!       Он не знает куда себя деть, хочет отдёрнуть руку, сбежать, хочет спалить дотла эту проклятую провинцию вместе с этим домом, или кинуться с моста… А потом ощущает мягкое касание существа по ту сторону утробы. Через слои одежды, кожи и мышц. Через небытие. К нему. — Вы… плачете?       Он не остаётся на ужин, несмотря на долгие и упорные уговоры, но прощается с Юэян тепло и мирно. И просит передать мужу, чтобы он больше не переживал. Ни о чем. И чтобы заботился о них. Девчонка долго машет ему вслед, а на изнанке век ещё теплится, как последнее из откровений, видение: утонувшая в синих сумерках сонная деревня и двое людей в золотом пятне света, замерших в объятиях друг друга.        Это Мо Гуаньшань наконец вернулся домой.