Драбблы по Артону

      В комнате душно, но Антону всё равно холодно. Он потирает ладони друг об друга пытаясь их отогреть — так в детстве делал ему папа, быстро-быстро растирая тепло и улыбаясь на ворчание сына. А теперь отцом является он сам.

«Нужно проверить Тоню.»

      Быстро подойдя к кроватке он нагибается и прислушивается. Тихо — спит. Мужчина поднимается с колен и окидывает сонным взглядом помещение.

«Нужно убраться.»

      По самым разным углам расставлены чашки с остылым, так и недопитым чаем, одежда комками валяется чуть ли не на каждой мебели, а её тут много — иллюзия безопасности. Словно ты маленький ребёнок, который уставил себя подушками с диванов и кроватей, гордо восседающий посреди своей баррикады и наблюдающий за тем, как взрослые кидают на тебя укоризненные взгляды и ворчат что-то по типу: «Вот опять ты какой-то ерундой маешься. Лучше бы прибрался у себя в комнате». А ему действительно стоило бы прибраться. Но не сейчас…

«Позже.»

      Когда у него кончиться чистая одежда и в доме не заведутся тараканы, а может они уже завелись… Возможно стоит хотя бы вылить содержимое этих чашек и кружек, да, это было трудно назвать чаем. Чай…

«Проклятый чай!»

      Всё началось с него… Документ, чашка, след от чая, крики, пощёчина, слёзы. Всё началось с чая.

«Или он был катализатором?»

      Почему он это допустил по отношению к себе. По отношению к их семье. По отношению к ни в чём неповинной Тоне. Любимой Тоне. Да и его он тоже любил. И его любили. Но это было тогда, а сейчас… А сейчас он улавливает тихое ворчание со стороны кроватки — проснулась. Уже который раз за ночь. — Тиш. тиш. Тонюшь, я тут, я рядом, всё хорошо… тш… — Пап… — Что такое, солнышко? — А белая собачка не придёт?       Антон слишком резко, для такого обычного вопроса, оборачивается. Малютке необязательно видеть как его лицо вмиг меняется с умилённого и спокойного на почти животный ужас. За окном метель, из-за которой почти ничего не видно, но он всё равно увидел — два налившихся кровью глаза.

«Может показалось.?»

      Омега промаргивается и хмурит лоб. Ему бы не понравилось. Он бы сказал, что такое прекрасное лицо нельзя комкать. Пошутил бы про то, что за это даже штрафом нельзя отделаться — сразу срок. Он бы чмокнул его в макушку, а может быть и в сам лоб. Но его здесь нет. Белого пса с кровавыми глазами тоже. — Нет, он не придёт! — как-то слишком рвано и резко получилось. Нужно надеяться, что она этого не заметила. Да и зачем он в конце повысил голос. Она же тут не причём. — Тось, а спой мне колыбельную, пожалуйста.       И он начинает тихо-тихо петь. Тем самым снова окунается в воспоминания из детства, где ему точно так же пела мать, заботливо поглаживая его тыльную сторону ладони. Его любили.

Придёт беленький волчок,

Схватит Тоню за бочок…

— Па, серенький волчок! — будто бы и не проваливалась в сон, поправила малютка. Она всегда была наблюдательной.

«Вся в него…»

— Да, золотце, ну конечно же серенький…

Стащит Тоню во лесок,

Закопает во песок,

Станут Тонечку искать

По болотам, по мохам,

По ракитовым кустам.

Пирогов напечём,

Поминать пойдём,

К тебе, дятько, зайдём.

      В комнате душно — он знает это наверняка. Но ему всё ещё холодно, руки ледяные, по телу от любого соприкосновения бегут мурашки. Неужели заболел? Было бы совсем некстати. Он кутается в лежащий неподалёку плед и только сейчас понимает что это за плед — его купил он. Он принёс его и букет астр в качестве извинения за ту самую пощёчину. А ведь он никогда бы не мог допустить мысль о том, что его альфа будет распускать руки. А оно вон как получилось… Пару раз это было «за дело», хотя ничто не может служить оправданием побоев. А он прощал, прощал потому что любил. Любить значить верить, ведь так? Вот он и верил. Верил всем словам, извинениям, всему верил. Ему верил. А ведь он их когда-то оберегал. Он бы тогда подошёл к нему, сказал бы, что его любимый слишком много возится с их ребёнком, отправил бы его спать, а сам бы пошёл нянчиться с Тоней. Он бы его поблагодарил, обвил бы руками его торс и чмокнул бы того в губы, а потом ещё, ещё и ещё. Пока его бы мягко не отстранили, не напомнили бы про то, как сон важен и про то, что его любят.

«Хватит! Прекрати думать о нём!»

— Тош… — снова послышался тихий голосок дочери. — Ау? Что такое? — голос предательски дрогнул. — А… папа… он же не придёт, да?       Антон вздрагивает как от неожиданного прикосновения за спиной. Словно это было его прикосновение. — Папа.! Нет! Он не придёт. — голос ещё сильнее задрожал и он стал задумываться над тем, чтобы сходить в аптеку за валерьянкой — Спи! — Хорошо! — раздаётся облегчённый вдох и она затихает.       Потому что верит. Надо бы последовать её примеру. Но он не может. Он пытался, правда, но тут буквально всё кричит о нём: каждая вещь, каждый запах, каждая пылинка — всё! Он посещал психолога, тот лишь сказал: «Старайтесь начать новую жизнь. С чистого листа. Попытайтесь найти себе хобби. Да, ничто не проходит бесследно, но Вам нужно продолжать жить, Антон». Но у него не получалось. Как бы сильно он бы не старался его забыть.       Что-то ударило по стеклу создавая лёгкий скрежет. Антон чертыхнулся и с испугом в глазах посмотрел на окно. Там ничего не было. Это всё из-за метели. Такое бывает. Но он всё равно произносит дрожащим голосом куда-то в пустоту: — Не приходи!       А толку то? Лучше бы молчал. Лучше бы не вспоминал.       Стук в дверь раздаётся неожиданно, но тихо. Кажется, будто бы его не было, но он всё равно поспешно подходит к двери. Он старается прислушаться, но у него ничего не получается вырвать из этой звенящей тишины. Омега нервно вздыхает и поражается тому как это было громко. Он почти уверен — его было слышно. Он прикрывает рот рукой и старается как можно меньше производить шума. Глупо? Возможно. Ведь стены у этого дома толстые и крепкие, да, дом не новый, но он исправно служил ещё его дедушке с бабушкой. Он прочный. Он — крепость, защищающая от того кто сейчас стоит за дверью. Он резко переводит взгляд на ручку двери — ему показалось или она дёрнулась? — Это я, открой.       Голос до боли родной, спокойный, мягкий, нежный, почти ласковый, такой, каким у него был на пике их совместной жизни. В последний год — перед разводом, он с ним так не разговаривал. Либо это было настолько ничтожное количество раз, что он уже не помнит. — Я тебя не жду! — он ту же исправляется: — Мы тебя не ждём.       Он старается говорить тихо, боясь разбудить дочурку. Она наконец-то уснула, пусть она выспится нормально. Да и ей ни к чему лишний раз переживать и снова впадать в страх. Он говорит тихо и этого вполне достаточно, там за дверью его услышали. А ещё ответили, но уже менее ласково и нежно как прежде. — Я за дочерью. Давно не видел.       Антон снова резко разворачивается в сторону кроватки. Там продолжает мирно посапывать Тоня. Облегчённый выдох. — Она тебя тоже не ждёт. Уходи! — неожиданно громко для самого себя отрезает он. Видимо страх за дочку сильнее страха за самого себя.       За дверью замолчали, но ненадолго. — Это мой дом и моя дочь! Открывай, сука!       Антон отшатывается от двери как от удара. Настоящего удара. Он очень зол.       На самом деле этот дом в деревне им достался от его родителей. Те завещали его Тоне, но она несовершеннолетняя, значит дом принадлежит Антону и ему. Антон не оплачивал счета, Тоня тем более, а вот он оплачивал. И мог это доказать в любом суде. Значит, дом его?       Раньше Антон соглашался со всем, что ему говорил его любимый. Иногда ему кажется, что всего этого можно было бы избежать. Они были бы вместе. Были бы счастливы. Он мог бы перетерпеть, мог бы поменять отношение к ситуации, а не пытаться поменять его. Может быть так у всех семей? Может это проверка временем, которую они не прошли. Может стоит… — Открой дверь, любимый.       Он словно читает его мысли, но страх за дочь всё ещё сильнее. Он проверяет засовы и замки. Они все новые, недавно поставили, раньше не было нужды запираться. Омега разворачивается к двери спиной, но смотря на комнату впереди него всё равно ничего не видит. Всё плывёт, словно он выпил, словно это мираж.       Он бьёт в дверь, но всей той ярости не хватает, чтобы поколебать дверь, однако один из замков громко звякает от удара. Кажется, Антон чувствовал как удар приходится по его спине.

«Совсем как раньше…»

      Он разворачивается обратно лицом к двери и нарывает руками замок. — Уходи, откуда пришёл! — Мне холодно. Ты меня сам позвал.       Холодно… Это правда. Холодно и снаружи и внутри. Он отворачивается от двери, сползая на пол и обхватывая себя руками. — Днём. Днём звал.       Плакал и звал. Надеялся, что это всего лишь затянувшийся ночной кошмар. Что он сейчас проснётся, что увидит рядом с собой на кровати мужа, своего любимого и самого дорогого сердцу мужа. Надеялся, что его сейчас успокоят лёгкими поцелуями, объятиями, успокаивающими поглаживаниями, родным запахом. Боже… Он никогда не сможет забыть его запаха. Он никогда не сможет влюбится в другой. Он никогда не проснётся.       Ему нужно забыть. У него даже получалось не вспоминать об этом кошмаре его жизни. Он не вспоминал несколько месяцев, он не вспоминал, но и не забывал.       Там, за документом свидетельства о разводе, лежал ещё один — исковое заявление об определении порядка общения с ребёнком. Неужели это было так необходимо? Неужели нельзя было обойтись без этого? — Сука!       Вот теперь он в бешенстве. Теперь дверь действительно дрожит под его ударами. Хотя не должна. Хотя этого не может быть…       Не может такого быть!       Прабабушка говорила, что нечистую силу не нужно боятся, но следует избегать. Её можно отогнать молитвой. Нужно только верить. А кто он, если не нечисть? И Антон принялся молится, его губы дрожали, слова путались, он сбивался, начинал сначала, он сильно-сильно зажмуривал глаза. Вскоре удары в дверь постепенно стали стихать, значит, всё же помогло. — Пап, это кто? Белая собачка? — голос был едва слышен из-под одеяла. По нему не было понятно: испугана она или ей просто любопытно.       Антон мгновенно оказывается у кровати дочери. Он аккуратно стал поглаживать её за бочок. — Белая собачка. — голос сиплый. — А папа меня больше не заберёт?       Омега, одной рукою держась за край кровати, сгибается и начинает плаакать. Тихо-тихо, почти беззвучно, сотрясаясь в рыданиях, но почти не издавая шума. Он больше так не может. Он очень сильно устал. Он хочет проснуться от этого кошмара. — Не заберёт. Спи. — он решает всё же спеть ей колыбельную — всяко лучше чем молча рыдать.

Ты, волчок, не приходи,

Нашу Тоню не буди.

Тоню мы не отдадим,

Тоня нам нужна самим.

      Тоня спит. Она давно спит. Тоне не страшно. Тоне спокойно. Тоне не душно и не холодно.       Тоня спит, а Антон продолжает истязать себя ужасными новостными заголовками: «Бродячий пёс стал причиной автомобильной аварии. Погибли мужчина и его маленькая дочь». Белый бродячий пёс.       На комоде стоит рамка с лучшей Тониной фотографией, а с боку, почти незаметно, находится чёрная траурная ленточка. Тоня спит. А её папа плачет.       Антон решительно встаёт и направляется к входной двери. И пока вся его решимость не исчезла, он отпирает все замки и засовы и отходит назад. Ничего. А чего он собственно ожидал? Он протягивает руку и отворяет дверь. И стоит, слезы по его щекам продолжают течь, он перестал не них обращать внимание. В квартиру влетает зимний воздух. Зябко. Он не знает зачем это сделал.       Это правда — он звал. А потом перестал. Отчаялся. Его душу саднило, она ныла словно была на последнем издыхании. Она перестала звать, а они пришли. Каждое восьмое февраля приходят. Однажды, восьмого февраля, он не сдастся, он откроет дверь, он не станет молиться, и позволит ему войти. До того, как на кроватке окажется одна лишь груда одеял, всё ещё содержащими её запах. До того, как он поймёт, что нужно спасаться. Он откроет дверь там, в деревне.

«Интересно, что стало с этим, завещанным Тоне, домом?»

      Говорят, что он сгорел при пожаре. Он так и не поехал проверить. Да и зачем?       И как скоро спохватятся, что с восьмого февраля — с того восьмого февраля, когда он откроет дверь, — Антон не выходит из своей квартиры и не отвечает на звонки?