will you be there for me?

первое время неоновый сеул пугал своими размерами, количеством людей и непрерывным шумом. казалось, ещё немного, и этот зубастый монстр проглотит тебя, не оставив ни косточки. родной тэгу казался на его фоне спокойной и размеренной гаванью. чем-то привычным и изученным, наполненным множеством воспоминаний. там была вся его жизнь: семья и друзья, заученный маршрут до школы, круглосуточный магазин за углом и качели на детской площадке около дома. их уже давно заменили на другие, куда меньше и с безопасным креплением для малышей. но бомгю помнит их именно такими: потрёпанными и скрипящими, царапающими нежную кожу. тогда это казалось незначительной мелочью, ведь в детстве тебя интересует лишь возможность взлететь как можно выше, раскрыв руки-крылья. вот только документы о поступлении лежали на почте, билет на автобус сминали подрагивающие от нервов пальцы, и дороги назад не было. папа учил его идти до конца, даже если потом пожалеешь о принятом решении. лучше сделать, чем не сделать, волчьи цитаты или что-то вроде того. сейчас же пыльные улицы сами подсказывали короткий путь к точке назначения, а светофоры подмигивали зелёным светом, вынуждая кого-то другого нервно притопывать ногой в ожидании. в такие моменты считанные секунды всегда тянулись бесконечно долго и раздражали до невозможности. бомгю не был уверен, но казалось, что город его принял. позволил остаться, стать частью чего-то большого и яркого. обогрел неуверенного мальчишку первыми успехами по учёбе, новыми любимыми местами и, конечно же, людьми. взять бы вон ту очаровательную старушку с цветами. весну в этом году кто-то явно разозлил и расстроил. колючие ветра и внезапные ливни вынуждали кутаться в зимнюю куртку и не задерживаться на улице. и лишь в последние дни та сжалилась, раскрасила небо голубой акварелью и выпустила из заложников солнце. прохожие изумлённо замирали на месте, подставляя лицо свету и первому робкому теплу. а пожилая леди держала в руках букет ромашек, что горели ярче любых других цветов. и улыбалась так понимающе, будто знала, для кого бомгю их купил. чьё имя его глупое-глупое сердце так громко выстукивало, порой захлёбываясь от чувств. он и не скрывал. это только в первый раз было до потеющих ладоней и заплетающегося языка страшно. гиперактивный старшекурсник, точно золотисто-алый вихрь осенних листьев, ворвался в его жизнь и перевернул там всё с ног на голову. какое-то нелепое знакомство и не менее нелепые они сами - так и случаются судьбоносные встречи. ёнджун был шумным и ярким, совсем как вечно не спящий и дикий сеул. если бы бомгю спросили, он бы сказал, что город вполне может уместиться в одном человеке. никакие настройки контрастности не передадут все полутона и оттенки, но завораживает настолько, что не смотреть попросту невозможно. уже тогда, встретив впервые, в голове не было ни одной связной мысли. лишь осознание, пронзительно острое и оглушающее своей неотвратимостью. чхве ёнджун выглядел как любовь. это только в первый раз было до потеющих ладоней и заплетающегося языка страшно. во все последующие не было и не могло быть ничего лучше. пружина внутри сжимается так сильно, что перекрывает дыхание. бомгю влетает в парк и видит до боли знакомый силуэт. знает, что не ошибся, даже если зрение уже давно покинуло чат. узнал бы даже с закрытыми глазами, ведь не просто так говорят, что зорко одно лишь сердце. а его вот-вот проломит клетку из рёбер и выпрыгнет прямо к ногам того, кто уже давно и безраздельно им владеет. напоминает прыжок с тех самых качелей из детства. разгон, группировка и головокружительное ощущение свободы до приземления, порой не всегда удачного. как же хорошо, что вместо твёрдой земли его ловят самые надёжные на свете руки. — прости. хриплый выдох тонет в складках пальто. ёнджун обнимает до хруста костей и вжимает в себя. восемь месяцев разлуки из-за учёбы по обмену казались вечностью. всё прошло не так уж и плохо, если подумать. километры сообщений и искажённый во время созвонов голос - это уже куда больше, чем могли себе позволить, скажем, их бабушки и дедушки во времена своей молодости. но бомгю цепляется за напряжённую спину и не может перестать дрожать. потому что скучал. потому что интернет - это, конечно, прекрасно, но совсем не тоже самое. ёнджун дрожит тоже, и вместе они наверняка способны устроить землетрясение. это кажется настолько забавным, что бомгю не выдерживает и рассыпается нервным смехом. — мы с тобой десять баллов по шкале рихтера, — и едва ли не плачет, ощущая, как скопившееся напряжение постепенно выходит вместе с этими свистящими звуками. — какой же ты придурок. как же я скучал, — ёнджун бормочет куда-то в макушку и не выдерживает, никогда не мог, сыпется следом. бомгю слышит в его голосе эхо собственного надлома, и это так странно. два разных человека, а чувствуют одно и тоже. даже если не могли разговаривать каждый день и касаться друг друга, пока были в разлуке. а ведь для кого-то восемь месяцев всё равно что непреодолимая пропасть. но им повезло. они вот смогли не только преодолеть, но и накопить так много всего к моменту долгожданной встречи. — эй, ты меня сейчас задушишь. приходится выпутаться из хитросплетения рук, чтобы протянуть немного помятый букет и коробку с тортом. — знаю, уже давно не сентябрь, но, — бомгю неловко запинается, голос хрипит, и это плохо. очень-очень плохо, потому что слезам здесь не место, и он вообще-то говорит важные вещи, — я хотел поздравить лично, когда ты вернёшься. в общем, вот. с днём рождения? почему-то интонация получается вопросительной, и это совсем не то, как следует поздравлять самых важных людей в твоей жизни. бомгю шмыгает носом и цепляется взглядом за пёрышко, прилипшее к тёмной ткани пальто. кажется, стоит поднять глаза, и он окончательно разойдётся по швам. просто не справится. ёнджун же аккуратно принимает подарки и смотрит так пристально, словно это не он был вынужден уехать, а бомгю прямо сейчас растворится в воздухе вместе с весенним ветром, и ищи его потом на окраинах вселенной. — бомгю. тот упрямо качает головой, и это так по-детски, в самом деле. ему пять или двадцать? ёнджун шумно вздыхает и повторяет ещё раз, но всё так же мягко. — чхве бомгю, посмотри на меня. бомгю вздыхает тоже, машинально передразнивая, но всё же заставляет себя поднять голову. но тут же попадает в плен чужих губ, мягко касающихся его собственных. и все внутренние узелки распутываются сами собой, все страхи тают как нагретое под солнцем мороженое. и чего только боялся? что его подарки не примут или же не понравятся? что за это время чувства между ними перестали быть такими, как были до? что не поймут правильно? какие глупости. это же ёнджун. он всегда всё понимает без слов, даже когда сам бомгю себя не понимает. так и сейчас: целует так, как целуют только особенных, и в каждом движении слышится «я вернулся», «спасибо», «больше никогда тебя не отпущу». ёнджун отстраняется и тычется носом в ромашки, чтобы скрыть счастливую и до одури влюблённую улыбку. глупый. как будто не знает, что белые лепестки делают его чувства лишь ярче и так красиво подсвечивают всё то, что обычно запрятано глубоко внутри. бомгю не уверен, что он не спит, потому что то, что он видит прямо сейчас, напоминает сцену из фильма, никак не реальность. но она такова, и всё это происходит на самом деле. и лисий прищур кофейных глаз, и лёгкий румянец на щеках, и все эти золотисто-карамельно-медовые оттенки, запутавшиеся в волосах. и всё это принадлежит лишь ему одному. с ума сойти. бомгю судорожно выдыхает, ощущая, как рассыпается на части и превращается в огромный комок из чувств. ещё немного, и не человек будет носить в себе сердце, а сердце человека, пряча глупого тревожного мальчишку где-то там, внутри. а снаружи все эти кровеносные сосуды, аорты и прочие составляющие. и любовь. безграничная и чистая, предназначенная лишь для одного ёнджуна. — ты даже не открыл торт. а я, между прочим, старался. заказывал и забирал, а потом нёс сюда, но теперь уже не уверен, что он цел. — даже если ты на него сел, это всё ещё торт. — и не поспоришь ведь. в пакете ложки. мы можем съесть его прямо сейчас, если хочешь? — с каких пор ты задаёшь такие глупые вопросы? и правда. в парке на удивление тихо и немноголюдно. за всё это время мимо прошёл лишь мужчина с собакой, держась на приличном расстоянии. лавочка нагрета солнцем, ёнджун приятно застывает, раскрыв коробку. и как бы ни пытался сурово и грозно сдвинуть брови, возмущение легко смывается переливами смеха. — засранец. бомгю улыбается от уха до уха, вполне довольный собой. — моё третье имя. — а какое второе? — великолепный. — как сулейман из того самого сериала? — бинго. — кажется, ты явно потерял скромность. — это моё четвёртое имя, ты всё напутал. и это неожиданно легко. препираться вот так, по очереди поедая маленький торт, наслаждаясь весенним теплом и друг другом. словно между ними не было долгих и холодных восьми месяцев. словно они знали друг друга не три года, а всю жизнь, и маленького отчаянного бомгю всегда ловили тёплые и нежные руки ёнджуна. словно бомгю всегда был частью этого огромного и когтистого города, вмещающего в себя свыше девяти миллионов людей, и всегда безошибочно находил ёнджуна, чтобы тот больше никогда не чувствовал себя одиноким и никому не нужным. — почему ромашки? бомгю задумчиво облизывает ложку и пожимает плечами. — не знаю. на языке цветов они имеют много значений, но ты их видел? ёнджун трепетно гладит лепестки и солнечные сердцевины кончиками пальцев, разглядывая. бомгю же на цветы даже не смотрит, не способный оторваться от того, кто сидит подле, грея тёплым, практически горячим боком. чуть повзрослевший, но всё такой же невыносимо красивый. и всё-таки продолжает. — они горели как маяк. как полярная звезда. как олимпийский факел. ёнджун фыркает и переводит взгляд на бомгю, выразительно приподняв брови. бомгю смотрит в ответ, и в этот момент в его глазах мерцают все бенгальские огоньки этого мира. — боялся, что ты осыпался по дороге как побелка с потолка и не смог дойти. старость же и всё такое. но вместе с этими дружочками мы бы подсказали правильный путь. ёнджун не выдерживает и тянет к себе за шею, целуя снова, лишь бы заткнуть этот неугомонный и вечно болтающий глупости рот. и на вкус это как шоколад, взбитые сливки и первая любовь. но та, которая непременно последняя. и не говорит о том, что найдёт дорогу во всех возможных мирах и параллельных вселенных. теперь же бомгю знал наверняка: сеул его принял. позволил остаться, стать частью чего-то большого и яркого. и подарил единственную и самую важную причину полюбить этот неоновый шумный город в ответ. ведь не зря говорят, что дом там, где сердце. а его уже три года как отстукивает как заведённое одно единственное имя. и он знал наверняка, каждой клеточкой, каждым атомом своего существования, что так будет всегда.