Metamorphoseon libri

— И зачем ты сюда пришел? Плакаться? Джон. Закатанный рукав его белоснежного костюма. Мокрое от крови предплечье и поджатые губы, которыми он стирает пятна, окропившие след от чужих зубов. На молчание поникшего Лололошки он только скалится, сдерживаясь от пинка, которым хочется растормошить застывшее на диване тело. Восковая фигура, финальным штрихом на которой должен стать надрез в области шеи. Иначе нет причин ронять голову. А Лололошка не может ее поднять, словно набитый водой и грязью стеклянный шар. Не отвечает на его вопрос. Джон сам все знает. Трясет рукой, в которую Лололошка прежде вцепился, как бешенный. — Еще раз такое, герой-любовник, и я буду уверен, что скоро ты начнешь брызгать пеной и шипеть. Рабиес не лечится, зараженных животных принято усыплять. Он знает. Знает, что попытка Лололошки отгрызть его руку — неумелая просьба ласки. То, что началось крапинкой поцелуев, закончилось дикостью, от которой Джону пришлось отскочить в сторону. — Я не против засосов, легких укусов. Но не надо играть в борзую. Хотя, — он опускает рукав рывком, пряча след, будто ничего не было, — зря сравнил. Эти собаки не глупые. Не реагирует ни на один выпад. Это даже не весело — Лололошка жмется к подлокотнику, полумертвый, хотя сам ввалился с обещанием интересного вечера. Ладно. Хватит искать отговорки самому себе. Джон прекрасно знал, что Лололошка, у которого на лице ничего не светится, который с повинной приходит сам и сам же лезет к нему целоваться, — не приятный досуг, не десяток и не час приятных минут. Клубок агонии, с которым вынужден разбираться именно Джон. Почему-то. Идиотская грязная повязка из бинтов поверх черной штанины. В ней давно нет нужды, а Лололошка все не может отпустить свою прежнюю жизнь в бункере. Не расчесывается, ходит таким же растрепанным, каким в отчаянии жался в углы стальных стен. Выбирает питаться консервами, от которых, по его же словам, каждый раз тошнит. Перед тем, как выйти на улицу, лишний раз озирается в поисках неизменно оранжевого костюма. Уже утилизированного. Кошмар закончился. С собой Лололошка даже забрал Кацпера Малецки, как дорогой артефакт. Было достаточно одного взгляда, чтобы разгадать его сразу. Дети не умеют так хмуриться, так воинственно огрызаться и так по-отечески осматривать все вокруг, что выглядит младше тридцати-сорока лет. Смешно до колючих зубов в животе. И Джон смеялся, чувствуя тревожное тепло внутри — кровотечение. Было достаточно одного взгляда, чтобы разгадать сразу и Лололошку. Легко. Граничащий с лунатизмом бред, с которым Лололошка сейчас ввалился к нему, ничем не отличим от состояния, с которым пьяницы, шатаясь, проламывают дверные проемы с пустой бутылкой бренди в руках. Лололошка, конечно, не пьян. Но болен. Давно. Джон швыряет в его лоб отрезвляющий щелбан, заставляя, наконец, поднять взгляд. Настойчивость, с которой он умолял Джона поработать над телом Кацпера Малецки. От самого Малецки Джон не услышал ни одной просьбы — он будто просто не возражал. Можно злорадно заглядывать прямо в центр мелкой макушки, нависая сверху, как опасное, большое строение, долго улюлюкать, поддевать обидными комментариями, вопрошающими, почему взрослый мужик не против навсегда остаться малышом. Джон так и делал. Без особого удовольствия. Удовольствие рушил Лололошка, не умеющий скрывать эмоции. Постарался бы для приличия. Если это — предел стараний, то Джон не хочет и пальцем шевелить в ответ. Кто знает. В сторону Лололошки он потянется даже со сломанным запястьем. Забудь, бред. — Потрахались, как и хотел? — говорит он, меньше всего думая, что моток головы в его сторону будет совсем ненавидящим, взгляд — абсолютно разбитым. Трещинки в светлой радужке. Да, Лололошка, потрахались ли вы с Кацпером Малецки. Нельзя не догадаться, почему твое тело так неестественно мялось, когда ты вымаливал меня сделать хоть что-то. Теперь он просто меньше похож на ребенка. Тот минимум, которого тебе правда достаточно? — Без тупых междометий, — Джон выставляет ладонь, затыкая неначавшийся поток слов. — Другое. Все не так, как ты ожидал, принцесса? Ну, или... Дракон. — Джон неясно ведет головой, будто пытается вспомнить что-то. — Тогда Кацпер будет принцессой. Если адекватно учитывать вашу прежнюю разницу в размерах. — Джон, закрой рот, блять, хоть на секунду. Прошу. И снова прятаться в гробу ладоней, будто дрожь гнева и унижения в голосе совсем не слышна. Аккуратно присаживаясь перед Лололошкой, Джон ювелирной хваткой по очереди отгибает каждый из пальчиков, прижатых к его лицу. — Не стыдись. Хочешь человеческих объяснений? Нормальных, а не тех, которые могли возникнуть в твоей голове, как спонтанная опухоль. Сидящий перед ним Лололошка похож на что-то чересчур маленькое. Не незначительное, а всего лишь небольшое. Незащищенное и неподготовленное к последствиям, которые самостоятельно учиняет. Джон знает, что дело не только в тех наблюдениях, которые он сам зафиксировал, безразлично поглядывая на Малецки последние несколько дней. Но не сбрасывать же их со счетов тоже. Тем более, подойдет все, что надавит на Лололошку, протолкнет в извилины неясные зерна паники. Долбить долго, как тупым предметом тяжелый орех. Скорлупа треснет. Неважно, если придется повредить содержимое. Джон берет его исхудавшую ладонь. До сих пор не оправился от жизни в бункере. — Человек заперт в клетке субъективных ощущений. Все, что мы видим, срастается с нами, как вполне естественное. Спустя время от нас неделимое. — По множественным линиям, рассекающим руку, он бережно, слегка щекотно ведет указательным пальцем. Не гадает. Хиромантия — эзотерический бред. Зато тактильная память — транквилизатор, который он может вдавить Лололошке прямо в центр ладони. — Сколько лет он провел в своем ребяческом теле? Не отвечай, мне неинтересно. Я знаю, что много. Рука мягче тряпки. Джон сжимает ее, пока снимает очки и поднимает взгляд вверх. Что-то на лице Лололошки явно дрожит; неясно, что именно. — Он не воспринимал себя как ребенка, просто привык. Но теперь, — он скучающе склоняет голову вбок, — перед ним совсем незнакомое существо. Даже не взрослое. Подросток, внутреннюю природу которого хорошо подсказывает субъективный опыт. Короче, он не может адаптироваться за два дня, Лололошка. И сам видит себя как подростка. Считай, временное расстройство самовосприятия. Уверен, ты-то чувствовал бы себя еще хуже, если бы тебя запихнули в чужое тело. Не хочешь сам попробовать детское? Хватает лишь одного смешка, чтобы Лололошка нервно отдернул руку. Ну и пожалуйста. Упираясь ладонями в колени, Джон встает, закатывая глаза. — Считай, что ты занялся сексом с подростком, Лололошка. Несовершеннолетним. Не то, чтоб это прям незаконно. Просто абсолютно бессмысленная спешка. Ты разговаривать со мной вообще собираешься? Он дрожит, не открывая рта, и обнимает себя, словно обвязывает веревками. Забравшись на диван с ногами, утыкается куда-то в угол, упираясь лицом в обивку. Вообще не понять. — Эй. Ты сам ко мне пришел с поцелуйчиками и всем таким, — очки, которые Джон вертел не больше минуты, отброшены в сторону. Раздражают. — Сейчас чего? Нервный срыв? Пока Лололошка не видит, он щупает руку сквозь ткань костюма, целясь в место укуса. Больно. Плевать. Лишь жалеет, что не врезал в тот момент, а теперь стоит, выжидая, когда польются немые рыдания. — И вообще. Я правильно понял, что ты, ну, что-то там в нем важное и зрелое разглядел, пока он был ребенком? И, видимо, мечтал о какой-то близости? Лололошка игнорирует допрос. — А чего ко мне с нежностями приперся? Шел бы выстраивать отношения, сейчас — прекрасный момент. Первый раз, все такое. — Заткнись. Заткнись. Заткнись. Повтор в кататоническом приступе. Явно не слушает. Повторяет одно и тоже, сбивая слова в вату, которой хочется заткнуть уши. Сломанный Лололошка. Еще после его возвращения из бункера Джон расчертил в голове невидимую шкалу чужого рассудка. Экстремально низкие показатели, за прошедшее время не поднявшиеся ни на процент. Скользит ладонью на шею, заставляя напряженное тело припадочно дернуться. Терпи, Лололошка. Пара поглаживаний, теплое трение участка кожи, похожее на попытку завоевать доверие. Джон смотрит на него, стоя рядом, щурясь, разминая затвердевшие мышцы. Тело Лололошки легко покачивается, ведомое его хваткой. Можно притянуть к себе, можно наклониться ближе, к самому уху. — Ты ведь испытываешь вину не за это. За что-то другое. Стрела, рассекшая прежнюю, пробившую центр мишени. Натянутый выстрел-звук. Громкое «бинго!» в полном неудачников зале, единственная из шести пуля, не промазавшая в русской рулетке... А. Не это считается победой, верно? Определение Лололошки — очевидный. Неважно, как для других; у них даже открывать рот нет права. Очевидный для Джона в каждой реакции, в каждой попытке что-то сокрыть, в каждом безотчетном действии, приступе, внетелесном забвении. Открытая книга, которая для других не понятнее манускрипта Войнича. Другим и не надо залезать в эту голову. Джон с большой охотой к ней наклоняется. Смешанный с цианидом запах миндаля, который мягким ударом ложится на крылья носа от поцелуя в макушку. У него плечи трясутся. — Излишне взбудораженный. Нервный. Чересчур инициативный. Ты ничего не скроешь от меня, Лололошка. Даже интерес к Кацперу Малецки, заметный с первой секунды его появления. Напоминаю, до его метаморфозы во что-то более пригодное для соития. — Нет... — Какой «нет»? Не придуривайся. Джон лезет рукой на свернувшееся в комок тело, как на какой-то камень. Зажатый, требующий замаха молотком. Что-то меньшее самого Лололошки в два раза, настолько небольшое, что должно выворачивать от попытки к нему прикоснуться. Удается протолкнуть руку дальше, прижимая плечо к пульсирующей шее, твердой ладонью скользя вниз по туловищу. Джон не нежничает, лапая Лололошку через одежду, произвольными касаниями сминая каждый участок кожи, до которого получается дотянуться. — Н... — «Н»? Громче. Всегда описывал Лололошку так: «простой как три копейки». Ни разу не ошибся; линза микроскопа все еще целая, не сломана бликами, трещинами. Лололошка — объект, для изучения которого не нужно быть естествоиспытателем. Но никто, кроме Джона, все равно не справляется. Он ноет, стоит припасть губами к его шее. Ты выглядишь виноватым, Лололошка, и твое неугомонное желание растянуть тело Малецки до более взрослого — отчаянная попытка что-то исправить. Я вижу, что легче не стало. И не станет. Джон нагло хватается за его пах, заставляя сжать ноги в бесполезной защите. — Н-не надо. — Уже лучше. Больно. Почти: просто прозванное болью лезвие влетает со скоростью кружащего бумеранга Джону в глаза. В кожу шеи он впивается грубым засосом, выбивая из Лололошки первый тоненький крик, первую отбивку, летящую в плечо в слабой попытке оттолкнуть. Это разрешение продолжать. Он использует зубы, чтобы не нежничать и оставлять следы, которые обязательно будут болеть. Подвывание, с которым тело Лололошки бессмысленно дергается, не прекращается, пока Джон продолжает присасываться к его шее, оставляя заметный кровоподтек. Чтобы очертить каждый из обрывков дыхания, Джон ведет указательным пальцем вдоль дрожащего кадыка, старательно расцарапывая кожу острым ногтем. Сглатывает. Джон чувствует, как дыхание схватывается, заменяя тихий вой осторожной отдышкой. Нужно ударить Лололошку свободной рукой или оторваться от бугорка, который начинает прощупываться под чужими штанами. Не смогу ударить. — Активнее. Он командует, грубо прикусывая кожу, заставляя Лололошку вскрикнуть и вздрогнуть, затрястись в новом припадке, забывая про тонкую нить ощущений, на время обмотавшую его горло. Джон стянул ее, превратив в удавку. Так и нужно. Сквозь одежду он неосторожно массирует его член, вслепую хватаясь, а не лаская. Так, чтобы меньше всего его касания походили на что-то приятное. Получается. Лололошка ерзает, пытаясь вырваться, но терпит одно за другим поражение, сверху вжатый в спинку дивана. Джон группируется над ним так, чтобы неизменно оставаться выше. Как бы крупнее, старше. Оторвавшись от обслюнявленной, украшенной бордовым пятном шеи, он оставляет на чужой макушке грубый и мерзкий поцелуй. Как минимум, старается сделать его таким. Лололошка скулит без удовольствия. Получается. Отрываясь лишь на мгновение, Джон стаскивает его по дивану ниже, укладывая на спину и залезая сверху. Все, чтобы тело под ним тряслось, как замученное ознобом. У Лололошки даже зубы стучат. Мило. — Успокойся. Все хорошо, маленький. Джон не старается, произнося это. Просто завершает слова поцелуем в лоб. Достаточно. Это не слезы, а рыдания, вырвавшиеся наружу с громким отчаянным всхлипом. Лололошка заходится в них, не в силах вытереть или спрятать лицо, пока Джон крепко удерживает его руки. В затопленной тишиной комнате эти звуки — боли, сопротивления, безнадежной попытки исчезнуть — звучат чересчур звонко. Скрежет вилки по тарелке, а не дверной колокольчик. Сердце рвется в таком же темпе, в каком Лололошка под ним задыхается, втупую глотая воздух, сопливо всхлипывая, неспособный дышать, словно заткнутый кляпом. Горящее, красное лицо. Все зареванное. Джон продолжает смотреть снисходительно, не делая ни одной попытки прервать граничащее со смертью удушье. По красной щеке ведет пальцем. Он действительно может дотронуться. То, что ты так не хотел видеть. То, что долго видел со стороны. Джон не замечает, как сглатывает сам; тут же с собой справляется. Избавляет бьющегося в конвульсиях Лололошку от одежды снизу, притягивает за бедра ближе и приспускает собственные брюки, вкладывая себе в руку член. У него, в отличие от Лололошки, почти не стоит. Черт. Он устало вздыхает, надрачивая, пока закатывает глаза и отворачивает голову в сторону. Как на зло, не получается представить ничего приятного. Без разницы. Банальная физическая стимуляция должна помочь. Набирает темп, ощущая, как твердеет в ладони плоть, и вздыхает почти с облегчением, переводя взгляд на Лололошку вновь. Блять. Закусывает губу, чтобы не дрожала. — Я войду. — Стой, — Лололошка дергается, пытаясь отпрянуть. Честно, со всей силой, на которую, истощенный рыданиями, способен. Джон не дает, держит за руки крепко и тянет к себе обратно, будто не думает даже о том, что такими рывками мог бы их вывернуть. — Пожалуйста. Не надо. Передергивает. Джон закрывает правый глаз, но веко продолжает раздражающе дергаться. Он чувствует, как его голова сама мотается из стороны в сторону, хотя он, вроде, вслух не отнекивается. Плевать. Преодолевая себя, он притягивает Лололошку еще ближе, направляя член между сжатых ягодиц. Перебиваемый попытками вырваться, правдиво болезненными вскриками, слезами и мольбами не продолжать, он все равно входит внутрь. Закусывая изнутри щеку до крови, сжимая кожу на туловище Лололошки до синяка, чтобы унять дрожь в собственной руке, выдавливая искаженную ухмылку, которая должна заставить его самого отбиться от навязчивых мыслей, ползущих в череп гнилыми ветвями. Лололошка сопротивляется, пока они трахаются. Сопротивляется честно. Настолько, что Джон хочет прямо сейчас бросить эту затею и забиться в угол. Он толкается глубже и замирает, глубоко выдыхая, надеясь, что в тугих стенках его член согреется достаточно. Он должен кончить. Поток холодного воздуха, обдающий лицо, когда он закидывает голову назад, помогает двигаться дальше. Внутри тепло и приятно, не получится отрицать; он крепко держит криво заломанную руку Лололошки, используя ее как опору, через которую можно удобнее управлять чужим телом, каждый раз подгоняя его ближе. Посмотри вниз. Джон стискивает дрожащее бедро, прижимается и ускоряет темп. Ему нужно кончить, не отрывая от Лололошки взгляд.

Они одинаковые.

Блять.

Джон кончает. Без удовольствия, механически. Просто от стимуляции. Лишь плечо сводит судорогой от случайного изгиба спины, и он ведет им в попытке размять. Получается почти сразу. Лололошка закончил тоже. Не одновременно с ним, наверное, от осознания, что Джон не стал вытаскивать. Это было бы самым логичным вариантом, учитывая, что он все еще плачет, всхлипывая так надрывно, что Джону даже хочется его пожалеть. Можно. Отстраняясь, он тянется за салфетками, чтобы, во-первых, вытереть их обоих, во-вторых, протянуть Лололошке, чтобы тот высморкался. Тот понимает без слов, успокаиваясь. Приходит в себя. Все, наконец, закончилось. Сколько нужно выдержать для приличия? Минут десять? Пятнадцать? Джон наблюдает за частотой, с которой вздымается чужая грудная клетка, в ожидании, пока дыхание станет размеренным. Пока блестящие дорожки на лице Лололошки подсохнут, пока красные пятна начнут пропадать с лица, оставляя от себя лишь слабые покраснения. С темным засосом не получится так же просто, но его вполне можно игнорировать. Джон так и делает, про себя пожимая плечами. Он выглядит лучше. Не тот Лололошка, который ввалился к нему, ища непонятной защиты, которую Джон не способен дать по определению. И не немая, забившаяся в угол зверушка. Обычный, нормальный человек, остаточно всхлипывающий, мнущий в руках мокрую салфетку. Видимо, Джон смог, как и планировал, что-то выбить из него членом. Осталось выбить признание. Для этого нужно привычно улыбнуться. Выходит кривовато, но Лололошка вряд ли заметит. — Ну, что? — он произносит непринужденно, как самый очевидный вопрос в мире. Продолжает стоять перед ним на коленях, не помня, что может сдвинуться с места. Лололошка поднимает вопросительный взгляд. Слегка удивленный. Что за придурок. — Что было в бункере? — Джон проговаривает, снисходительно цокая, будто подтекст его вопросов всегда очевиден. — Я уже понял, что ты начал испытывать симпатию к Малецки еще там. Так что ты с ним сделал? Заминка на прерванное дыхание и потерявшийся взгляд. Отлично. Джон ловит его, удовлетворенный. Но Лололошка продолжает бесить. — Ничего. Джон стонет болезненно и раздраженно, закатывая глаза. — Ну как ничего, Лололошка? Не ври мне. Ложь — это некрасиво. — Правда ничего. Именно с ним — ничего. Именно с ним. Джон терпеливо ждет, испуганно хмурясь. Не заботясь о том, как сильно его лицо способно выдать истинные эмоции в эту секунду. Они только что ебались, ведомые непонятным сюжетом. Джон в него кончил. У него есть право на чужое откровение. Это должен быть равноценный обмен. Бартер. Лололошка соизволил опять открыть рот. — Я... — он начинает неловко, голос подрагивает. Произносит негромко, на одном дыхании, чтобы больше никогда к этому не возвращаться: — Я дрочил на него. Представляя... Его тело. Прошлое тело. Ты понял. Я не хотел его в таком виде. В смысле... В смысле, я хотел, чтобы... Я не знаю. Я уверен, что сошел с ума в том бункере. У меня были видения. Но я не трогал Кацпера. Я понимаю, что стресс — это не оправдание. Но мне очень стыдно, я просто... — И все? — Что?

Это, блять, действительно все, что ты скажешь?

Нервно. Нет, истерически; сначала лицо ломается. Гримаса боли, тупого разочарования, к которому нужно было быть готовым заранее. Затем — истерический смех, который Джон пытается переделать в равнодушный. Не получается. Он натягивает брюки на себя слишком резко. Спешка, в которой он одевается, очевидна. Не нужно ничего говорить. Нужно просто сдержаться. Он не может. Голос дрожит от гнева. — Подрочил? Серьезно? Еще, сука, переживает из-за этого. Я думал, там что-то серьезное. — Джон?.. — Всего-то подрочил, еще и отрабатываешь через меня свою «травму». Как можно быть таким, — Джон, заткнись; голос дрожит от гнева. Он понимает это сам, когда убирается с дивана на дрожащих ногах и плетется к двери слишком быстро. Так рассеянно, как не выглядел никогда. Перед Лололошкой — точно, — какой же ты... И пропадает немедленно. Просто уходит, оставляя Лололошку в растерянности, перекрывшей все, что было сделано ими до этого. Лололошка надрывно вздыхает, поднимая с пола свои вещи. Должен одеться тоже.

***

Малецки. Нужно заговорить с Кацпером, но теперь он не знает, как именно. До этого мог притвориться уверенным, а теперь... — Ло, — завидев его, Кацпер сам махает. И улыбается. И обращает к нему весь корпус, отвернувшись от кухонной тумбы. Детский, взрослый — да какая разница. Он выглядит так же, как выглядел до этого. В смысле, нормально. В смысле, таким, каким Лололошка привык его видеть. — Иди сюда, смотри. Лололошка, вставая где-то сзади, с интересом заглядывает ему за плечо. Кацпер что-то показывает в своей приставке. Лололошка все равно ничего не понимает. И не может сосредоточиться. Но, вроде, без разницы. Малецки выглядит нормально. Как всегда. Ни следа недавнего шока, к которому принудил его Лололошка. Стыдно? Да. И... Малецки обнимает его. За спину, притягивая ближе, не отрываясь свободной рукой от приставки. Так, словно это Лололошка здесь мелкий. Неважно, что ему там каких-то очень много лет... Что ж... Все нормально. Наверно. — Все нормально? — он, наконец, спрашивает. Кацпер даже бровью не ведет. Увлеченный игрой, быстро бросает: — Ага. А чего спрашиваешь? Лололошка улыбается слабо, потому что почти не верит, несмотря на то, как тихо, осторожно теплеет в груди. Не решается обнять Малецки в ответ. Пока не будет его трогать. Совсем. Не надо. Можно без этого. Он мотает головой, чтобы прогнать навязчивые мысли. Сейчас — ни к чему гнобить себя еще больше. Успеет позже. Все пропадает из головы. Врет. Что-то вбито в его череп ржавым гвоздем. Он хмурится, прогоняя слова Джона. Спешку, с которой он оделся. Панику, с которой он ретировался. Странно. А Малецки умело жмет кнопки и даже смеется. Лололошка коротко кивает, сам не понимая, чему именно.