Что-то о нежности и космосе

Это начинало утомлять. Правда, казалось, что ещё больше угрызений своей подлой совести Юнги не выдержит. Апрель в этом году был сладким, свежим, но отчего-то не приносил долгожданного счастья. Учёба-дом-кровать, эта рутина с одной стороны надоедала настолько, что хотелось отмыться от неё всеми охуенно пахнущими гелями для душа, что так любит Хосок, его Хосок, а с другой была эта крохотная боязнь чего-то нового, пусть и сильно желанного прежде.  И вот сейчас он лежал на узкой кровати, вглядываясь в белый потолок, меланхолично напевая себе под нос что-то о неразделенной любви. Вытягивать из себя слова и складывать их в стихи не хотелось, готовиться к предстоящим экзаменам было исключительно лень, сколько бы он сам не твердил себе о важности образования и прочих заумных вещах, а Хосок будто специально брал все дополнительные занятия, что вообще существуют.  Секунды превращались в минуты, минуты в часы, а часы в размышления о тех нередких подростковых «для чего я существую» и «как порадовать уставшую после работы маму, потому что слушать её упрёки сегодня вот никак не хочется». Мин лениво вытягивает руки над головой и с интересом смотрит на свои узловатые пальцы. Хоби всегда говорит, что они красивые, и всегда любовно целует каждую фалангу после длительной игры на пианино, которую Юнги считал одной из немногих своих отдушин. Воспоминания о тех моментах нежности приятной негой разливаются по расслабленному телу парня. Мягкое закатное зарево окрашивает стены комнаты в его любимые цвета. Любимые, потому что Хосок взял привычку раз в пару месяцев пробовать выкрашивать свою голову в Каждый оттенок рыжего, что существует на этой планете, но Мин в этом ни за что не признается. Привычно станет извиваться в тёплых и больших руках, пытаясь выпутаться, постарается уклониться от такого же тёплого поцелуя в лоб, но в итоге получит этот и ещё с десяток других нежных касаний губ.  Парень улыбается искренне, блаженно жмурит лисьи глаза и вытягивается на кровати, потому что воспоминания о Хосоке почти настолько же приятны, насколько сам Хосок, любить которого кажется самой правильной вещью на планете. И Юнги любит. Так, что бабочки в животе стали сродни домашним питомцам внутри его собственного тела, так, что запах Мина перестал быть его собственным, когда они решили носить одну и ту же одежду, и так сильно, что кажется будто всё правда навсегда и насовсем, будто жизни друг без друга представить уже невозможно и от этого осознания никакой безысходности не наступает, лишь полное удовлетворение.  Родственные души? Возможно. Союзники? Безоговорочно. Судьба? Без всяких сомнений.  Особенно тёмной ночью, когда они остались одни в тёплой квартире, Хосок в привычной манере прижал Мина поближе к своему боку, и к своему сердцу тоже, потому что это то, что ощущается правильным, и начал неспешно рассказывать, прерываясь лишь на поцелуи парня, чье тело так преданно льнется к его собственному. И Юнги слушал. Слушал про жизнь на Марсе, про то, как много книг Хосок прочитал на неделе ради подготовки к ненавистной литературе, а потом Чон  снизил голос до шепота и рассказал, почему никогда не оставит Мина одного.  — Ты ведь знаешь, что когда случился Большой взрыв, сотни миллиардов частиц устремились в разные стороны, образуя звёзды, галактики, планеты и всё прочее, про что ты так любишь писать в своих стихах, солнце. Иногда мне кажется, что наши с тобой частицы нашли путь друг к другу спустя тысячи световых лет, чтобы больше никогда не разлучаться так надолго. Потому что без тебя моё сердце не полное, я без тебя уже не хочу и не могу, Юнги.  А Юнги знает. Более того, он чувствует то же самое и заливается этим своим умильным румянцем, что так любит его парень, и прячет холодный нос в чужую шею, тихо шепча о том, что любит очень-очень. А Хосок лишь хрипло смеется и старается поскорее сморгнуть появившиеся в глазах слезы, потому что волновать своего мальчика не хочется.  И всё в этом мире кажется правильным.