Мальчики на витрине

Парк встретил их лёгким ветром и тем мягким светом, который бывает только в предвечерние часы — когда солнце ещё не уходит, но уже не слепит. Деревья стояли как в задумчивом строю: не ровно, но словно специально оставляя пустоты — “проходи, чувствуй, думай”. Трава уже ожила после зимы — свежая, местами робкая, с вкраплениями первых одуванчиков. Где-то пели птицы, но будто шёпотом, не мешая. Хару шёл чуть впереди. На нём был лёгкий полупрозрачный шарф, который время от времени развевался, задевая плечо Рэна. Сегодня он выбрал не блестящее — что-то мягкое, пастельное, почти воздушное, будто сам боялся быть слишком ярким для этого дня. Но волосы всё равно сверкали в солнечном свете, как будто кто-то нарочно оставил в них свет. Рэн шёл рядом. Спокойно, молча. Он не знал, как правильно ходить на свидания. Но знал, что хочет быть здесь. С ним. И что каждый шаг в его сторону — это шаг от одиночества, в котором он жил слишком долго. — Тут пахнет... — начал Хару и замер, вдыхая. — Землёй, — закончил Рэн. — И чаем. Вон там, в палатке. Продают. Он указал в сторону: под деревьями стоял небольшой деревянный стенд, где девушка с короткой чёлкой наливает чай в бумажные стаканчики, рядом дымится термос. Хару подошёл. Взял два. Один с мятой и лавандой — для Рэна. Второй — с бергамотом и каплей ванили. Для себя. Они сели на деревянную скамейку, чуть влажную от утренней росы. Над ними висели тонкие ветки, и через них солнце просачивалось пятнами. Тепло ложилось на кожу, как чьё-то прикосновение, от которого не хочется уворачиваться. — Я... нервничаю, — сказал Хару, глядя в чай. — Это глупо, да? Мы уже были на свидании. — Не глупо, — тихо ответил Рэн. — Я тоже. Он поставил стакан на колени. Пальцы были чуть сжаты — не от холода, от мыслей. — Знаешь, когда ты рисуешь — ты смотришь на меня так, будто видишь не просто меня. А... больше. — Потому что вижу, — сказал Рэн. Хару повернулся к нему. — Что именно? Рэн замолчал. Чай парил. Ветки шевелились над головой. Где-то далеко дети смеялись, но не мешали. — Я... хотел бросить рисовать, — сказал он наконец. — Всё казалось бессмысленным. Слишком медленно, слишком незаметно. Но потом ты появился. Хару замер. Рэн продолжил, не глядя. — И вдруг... я захотел снова. Потому что ты — как вспышка. Даже когда не сияешь. Ты как персонаж, который достоин своего сюжета. И я хочу быть тем, кто его расскажет. Хару не знал, что сказать. Он просто смотрел. И чувствовал, как внутри всё вдруг становится очень тихо. Как перед чем-то важным. Как будто в этот момент — всё на своих местах. — Ты хочешь... нарисовать мангу про меня? — прошептал он. — Да. Но не фансервис. Не перформанс. Про тебя настоящего. С сильным светом. И тенями. Ты не просто вдохновение. Ты... моя причина. Хару зажал рот ладонью. Слёзы — слишком близко. Он не хотел плакать. Но в груди всё горело. Не от боли. От чувства, которое не укладывается в слова. Рэн аккуратно взял его за руку. — Я не прошу быть героем. Просто... будь собой. Этого уже достаточно, чтобы я не сдавался. Хару наклонился. Медленно. Очень. И поцеловал его в щёку. Чуть ниже скулы. С очень лёгким прикосновением — как будто к сердцу. Потом прислонился лбом к его плечу. — Ты не представляешь, как сильно мне это нужно было услышать. Рэн ничего не сказал. Просто держал его. Ветер прошёлся по ним, как лёгкое "я рядом". И на минуту весь мир стал простым. Травой, руками, теплом и чашкой чая. Они встретились у выхода из станции метро — как обычные люди. Без фанфар. Без фоновой музыки. Без драматического "я ждал тебя сто лет". Но Хару всё равно сиял. На нём было тёмное пальто в готическом стиле с шёлковыми вставками и шарф, слишком длинный, чтобы быть безопасным. Он держал в руке маленькую коробочку с блёстками “на случай, если свидание станет слишком обыденным”. Рэн стоял в тени. В сером пальто, классическом. Очки немного запотели от перепада температуры. Он держал в руке две кружки кофе — одну с корицей. — Ты выглядишь... — начал он. — Как будто сбежал с балета, но не мог не прийти, потому что сердце требует романтики? — подсказал Хару, хватая кружку. — Да. Это я. Они пошли по улице. Спокойно. Между домами сквозил ветер, в небе висели облака, будто плохо приклеенные кусочки ваты. Было свежо, но не холодно. — Так… — Хару сделал глоток. — А чем ты вообще живёшь, когда не следишь за тем, чтобы я не уронил витрину? Рэн чуть усмехнулся. — Живу? Работаю. Читаю. Пытаюсь не сойти с ума от перфекционизма. — У тебя получается. Сойти с ума, в смысле. — Я стараюсь. — А серьёзно? У тебя есть хобби? Или ты просто... рисуешь и судишь мир? — Я коллекционирую фигурки. И чиню старые фотоаппараты. Хару замер. — Подожди… ты любишь ретро-технику? — Люблю. За щёлканье. И запах пыли, когда открываешь крышку. — …будь моим дедом. — Что? — Ничего. Просто это чертовски горячо. Они рассмеялись. Впервые — легко. Без смущения. Как будто свидание перестало быть сценой, и стало чем-то... настоящим. Они свернули в парк. Тот самый, где тропинки были извилистыми, а скамейки стояли, будто кого-то ждали. Солнце пряталось за деревья, лучи ложились пятнами на их плечи. Воздух пах прошлым дождём, листвой и случайным счастьем. Хару сел на лавку, закинув ногу на ногу, но соскользнул и чуть не полетел в бок. Рэн, не моргнув, поймал его за ворот пальто. — Может, просто сядешь? — А смысл быть собой, если нельзя падать красиво? Рэн кивнул. — Тоже верно. — Я раньше хотел быть актёром, — сказал Хару неожиданно. — Но не прошёл прослушивание, потому что… “слишком неординарен для стандартной роли подростка”. — А потом? — Потом я стал тем, кто продаёт мангу, переигрывает чувства и швыряется блёстками. Пауза. — А ты? — спросил он. — Ты всегда хотел быть мангакой? Рэн посмотрел на него. Долго. Потом кивнул. — Да. С девяти лет. После того как кто-то подарил мне мангу “Синий шум”. — Это же про парня, который слышал музыку в людях и влюбился в бас-гитариста? — Именно. Там была одна панель — где они держатся за руки, а из пальцев идут ноты. Я смотрел на неё полчаса. И понял, что хочу рисовать то, что чувствуется сильнее, чем объясняется. — А теперь ты рисуешь ценники и меня с табличками, — вздохнул Хару. — Ты — лучше чем ноты. — …Что? — Твои эмоции — это как партитура. Иногда громко. Иногда нежно. Но всегда искренне. Хару замер. Потом уставился на него. — Если ты сейчас скажешь ещё хоть одну такую фразу, я устрою признание в любви прямо здесь. — Это было не признание? — Это был увертюра! Смеются. Просто. Вместе. И вдруг всё становится легче. В голове, в груди, между ними. Рэн смотрит на него. Хару пьёт кофе, рассыпает сахар на шарф, но не замечает. Щёки у него розовые. Глаза блестят. — Я очень рад, что ты сказал “да” на это свидание, — говорит Рэн. Хару смотрит на него, серьёзно. — Я очень рад, что ты не ушёл, когда увидел, что я принёс с собой блёстки. Они сидят в парке. Ветер играет с их волосами. В мире происходит миллион вещей. Но сейчас — только они. И чашки. И разговор, в котором чувств больше, чем в поцелуе. Хару чуть покачался вперёд-назад на лавке, скрестил руки на коленях и посмотрел на свои пальцы. Они были в кольцах — обычных, пластмассовых. Он сам их купил в автомате с игрушками. — Я иногда думаю… — начал он, глядя вперёд, куда-то между деревьями, — что я слишком... слишком. Для чего угодно. Для людей, для тишины, для серьёзных разговоров. — Ты не слишком, — спокойно сказал Рэн. — Ты — Хару. Это уже достаточно. — Я… слишком часто чувствую, будто должен быть либо спектаклем, либо никем. — А ты пробовал быть собой? Просто... без костюма? Хару усмехнулся. — Пробовал. Не поверишь, один раз я пришёл на свидание без мейкапа, в худи и джинсах. — И что? — Парень сказал, что я “обманул ожидания”. — …Урод. — Я сказал ему то же самое. Только в стихах. Он обиделся. — Ну конечно. Его ожидания не были в стихах. — Да! Вот ты меня понимаешь! Они оба рассмеялись. Потом Хару посмотрел на него: — А ты? Когда ты чувствуешь себя… настоящим? Рэн замолчал. Потом выдохнул. — Когда я рисую. И когда ты рядом. — Это… — Не делай драматическую паузу, — устало сказал Рэн. — Ты и так дрожишь от эмоций, как кошка в микроволновке. Хару фыркнул. — Прости. Просто ты такой… непроницаемый. Как будто внутри тебя — архив секретных чувств. А потом ты вот так… говоришь. — Мне легко с тобой. Даже когда ты носишь шарф, которым можно задушить орла. — Это был метафорический выбор! Пауза. Мягкая. Тёплая. Рэн наклоняется чуть ближе. Хару не отшатывается. Он дышит чаще. Глаза — чуть расширены. Рот приоткрыт, как будто он уже чувствует вкус следующей секунды. — Я хочу тебя поцеловать, — говорит Рэн. Не как герой манги. Не как актёр. А как человек, у которого в груди — всё гремит, но голос ровный. Хару только кивает. Раз. Медленно. Чётко. Рэн тянется. Тихо. Без резких движений. Его губы касаются губ Хару — мягко, но с уверенностью. Хару сжимает его пальцы в своих. Прижимается ближе. Они целуются. Без зрителей. Без перформанса. Без лишнего. Ветер шевелит ветки. Чай уже остыл. Но в этот момент — они горячее всего, что горело когда-либо. Когда они отстраняются, Хару шепчет: — Спасибо. — За что? — За то, что сейчас не нужно быть кем-то. Можно быть мной. И тебя это… не пугает. Рэн касается его щеки. — Ты — невероятный. Я просто не хочу это терять. Они остаются на лавке. Рядом. С пальцами, сплетёнными в рукав пальто. Они должны были просто дойти до дома Юки. Но, конечно, Син увидел вывеску. “Дорама & Драма” — бар с коктейлями, названными в честь сцен, после которых все плачут” — Мы не можем пройти мимо, — заявил Син, остановившись посреди тротуара. — Это буквально вызов. Юки посмотрел на него с выражением “ну конечно, ты нашёл себе духовный дом”, но молча открыл дверь. Внутри было мягко. И... удивительно атмосферно. На стенах висели кадры из азиатских дорам, под потолком — бумажные зонтики, на барной стойке — меню с названиями типа “Поцелуй под дождём”, “Письмо, которое не дошло” и “Я люблю тебя, но я ухожу”. — Один “Поцелуй под дождём”, — заказал Син. — И... тебе? — “Я люблю тебя, но я ухожу”. Под настроение. — Ты никуда не уйдёшь, — нахмурился Син. — Максимум — в ванну. В моей футболке. И это будет кульминация. Юки покраснел, но глаза блестели. Они уселись в углу, в полутени, у окна. За стеклом начинался вечер. Внутри — музыка, тихая, японская, как будто из саундтрека. — Удивительно, но мне нравится здесь, — сказал Юки. — Как будто тут можно говорить вещи, которые обычно замалчиваешь. — А тебе есть что говорить? Юки поставил локти на стол. Вздохнул. — У меня... всегда было чувство, что если я покажу, насколько мне страшно — люди уйдут. Поэтому я прячу всё за планами, за заботой, за “всё под контролем”. Син слушал. Не перебивал. — Но с тобой... даже страх становится чем-то, что хочется показывать. Потому что ты не испугаешься. — Юки... — Нет, дай договорить. Я не хочу делать из этого сцену. Просто хочу, чтобы ты знал. Ты — не просто “человек, который мне нравится”. Ты — мой комфорт. Ты — место, куда возвращаешься даже, если не знаешь, где ты потерялся. Син замер. Глаза блестят, но не от коктейля. — А ты знаешь, что у тебя взгляд сейчас как в моменте “я люблю тебя, но я ухожу”? — Тогда у тебя — “Поцелуй под дождём”. Действуй. Син встал. Потянулся через стол. И поцеловал его. Прямо. Сладко. Не пошло. Но с такой отдачей, что бармен выронил лёд. Они ушли через двадцать минут. Коктейли остались допитые. Лёд — растаявший. На улице воздух пах чем-то летним, хотя ещё не был сезон. И Юки держал Сина за пальцы, не отпуская. — Я думал, ты пошутишь, — сказал он, когда они подошли к дому. — Насчёт “моя футболка”. — Я всё ещё надеюсь, что ты её наденешь. И всё остальное — снимешь. Юки рассмеялся. — Ужасный ты. — Но твой. Когда Юки открыл дверь, в лицо ударил запах… чего-то очень домашнего. Чай с мятой, чуть ванили и той самой “спокойной пыли”, которая бывает только в квартирах, где живут с чувствами. Никаких котов. Только уют, воздух с характером и идеальный порядок. — Проходи, — сказал Юки, снимая куртку. — Только, пожалуйста, не шевели ту подушку. Она держит весь баланс квартиры. Син фыркнул и огляделся. — Твоя квартира — как ты. Вроде тёплая и приглашающая… но всё стоит на грани хаоса и симметрии. — Это был комплимент? — Это была прелюдия. Метафорическая. — Надеюсь, ты не будешь так же поэтично снимать одежду. — Смотря, насколько ты эстетичный, когда смущаешься. Юки усмехнулся. — Проверим. Он прошёл в комнату. Син — следом. Дверь за ними мягко прикрылась, будто сама знала: за ней будет что-то важное. И ничего не отвлекало. Ни кот. Ни шум. Ни внешнее. Только они. И вечер, который должен был закончиться близко, медленно и правильно. Комната у Юки была почти беззвучной. Ни часов, ни гудков улицы, ни даже холодильника с характером. Только мягкий свет с прикроватной лампы и редкий звук дыхания, будто сам воздух боялся спугнуть то, что происходило. Син стоял у порога, глядя на Юки. Юки — стоял чуть дальше, у окна. Лёгкие занавески шевелились. Лампочка давала теплый, почти янтарный отблеск на его скуле. — Ну вот, — тихо сказал Юки, чуть улыбаясь. — Теперь мы оба в кадре. Без фонового шума. Без зрителей. Син шагнул ближе. Медленно. — Сцена всё ещё идёт. — Да, — кивнул Юки. — Только теперь она… настоящая. Они сблизились. Без резкости. Юки первый поднял руку — чуть дрожащую — и коснулся лица Сина. Пальцами, как будто проверяя: это не сон? Потом скользнул ладонью к затылку. Притянул ближе. Поцелуй был не торопливым — медленным, как будто они давно знали друг друга, но впервые позволили себе пойти глубже. Син положил руки на его бока. Почувствовал: под свитером кожа теплая, тонкая. Потом, без спешки, стянул свитер. Аккуратно. Юки помог. Остался в одной тонкой футболке, которая уже почти не имела смысла. — Можно? — прошептал Син. — Нужно, — ответил Юки. Футболка скользнула по рукам и исчезла. Син смотрел на него так, как будто видел произведение. Не на продажу — а чтобы запомнить наизусть. Юки был тонким, рельефным в тех местах, где мышцы не выпирали, а намекали. Син провёл пальцами по ключицам. Потом — вниз. К животу. Юки чуть вздрогнул. — Всё хорошо? — Да, — выдохнул он. — Это... чувствительно. Но хорошо. Син поцеловал его шею. Потом — медленно — опустился на колени. Пальцы Юки сжались в его волосах. — Ты хочешь… — Да, — перебил Юки, закрывая глаза. — Я хочу всё. С тобой. Только… — Медленно? — По-настоящему. Син встал. Поцеловал его снова. На этот раз — глубже. Язык скользнул по губам, нашёл ответ. Юки прижимался ближе, бедром к бедру, грудью к груди. Сердце билось в унисон. Они дошли до кровати, не замечая. Легли — не как в кино, а неловко, сбивая подушку, запутавшись в пледе. Они смеялись сквозь поцелуи. Юки лежал на спине, под ним — прохладная простыня, над ним — тёплый взгляд. Свет от лампы отбрасывал мягкие пятна на стену, его кожа мерцала в полумраке, словно дыхание стало видно. Син стоял на коленях у края кровати. Рассматривал Юки, будто тот — не просто красивый, а созданный для восторга. Он склонился, провёл пальцами по бедру, потом — по внутренней стороне. Почти не касаясь. — Можно? — спросил он, взгляд неотрывный. Юки кивнул, закинув руку за голову, словно отдаваясь моменту. — Я хочу попробовать тебя на вкус, — прошептал Син, опускаясь ниже. Он начал с поцелуев на животе. Мягких, скользящих. Затем губами коснулся чресел — осторожно, с трепетом, словно это было впервые. Язык — горячий, влажный, обвил головку члена, заставив Юки резко вдохнуть. Син продолжал — неторопливо, глубоко, с выверенной жадностью, будто изучал по миллиметру. Юки выгибался под ним. Пальцы сжимали простыню, дыхание сбивалось. — С-син… — выдохнул он, дрожащим голосом. В это время Син потянулся одной рукой к тумбочке, нащупал смазку. Открыл её вслепую, не отрываясь от рта. Он капнул немного на пальцы. Разогрел движением. И, не переставая ласкать Юки губами, осторожно ввёл один палец внутрь. Юки вскинул бёдра, издал приглушённый звук — не от боли, от неожиданной близости. — Всё хорошо? — спросил Син, подняв взгляд, но не прекращая движения языком. — Д-да… просто… так много чувств сразу… Син продолжил. Палец внутри — аккуратно, с нежным давлением. Язык — вокруг, чуть сильнее. Он чувствовал, как Юки сжимается и раскрывается одновременно — и физически, и душой. Добавил второй палец. Смазка помогла — всё было скользко, тепло. Он двигал пальцами с точностью, зная, что ищет, при этом не теряя ритма ртом. Юки почти кричал. Тихо. Внутри себя. Тело трясло. Бёдра тянулись навстречу. Он не мог решить, куда тянуться — к Сину, к подушке, к себе. — Пожалуйста… — прохрипел он. — Мне нужно больше. Син поднялся, губы блестели от влажности, глаза горели. — Я дам тебе всё, — сказал он, целуя его в висок. Он встал, стянул с себя последнюю одежду. Презерватив. Смазка. Всё — под рукой. Всё — привычно. Но внутри всё горело, как будто это было не просто впервые, а всегда. Он лёг между ног Юки. Взял его за бедра. — Готов? — Пожалуйста, — почти умолял тот. Вход был медленным. Юки напрягся, сжал зубы, но не оттолкнул. Син замер, дожидаясь, пока тело под ним привыкнет. — Всё хорошо, — выдохнул Юки, поглаживая его плечи. — Я… в порядке. Всё в порядке. Син начал двигаться. Плавно. Глубоко. Ритмично. Юки вскрикивал. Иногда — почти молча. Иногда — дрожащим шёпотом. — Ещё… пожалуйста… не останавливайся… Позы менялись. — Юки стонал негромко, но каждый звук будто отзывался эхом в груди. Его руки были подняты над головой, запястья сжаты в ладонях Сина. Глаза — полуприкрыты, губы приоткрыты. Он выглядел так, будто весь создан для того, чтобы гореть. Син вглядывался в него, не отрываясь. Двигался медленно, толкаясь в него с глубиной, от которой всё вокруг исчезало. — “Ты такой красивый…” — выдохнул Син. — “Ты вообще понимаешь, как ты сейчас выглядишь?” — “Как человек, который сейчас расплавится,” — прохрипел Юки, дрожа под ним. Син наклонился ближе, поцеловал его в лоб, потом в щеку, потом — в губы. — “Нет. Как мой идеальный кошмар. Слишком красивый, чтобы быть реальным.” — “Заткнись и двигайся,” — прошептал Юки, вцепившись в его руки. — “Пока я не растворился.” Син засмеялся тихо — первый раз, прямо в поцелуй, и ускорил темп. Они переместились — Юки лежал на боку, прижавшись спиной к Сину, бедра раздвинуты, тело слегка подрагивает от ощущений. Син медленно входил снова, держал его за талию, грудью к спине, шепча прямо в ухо. — Вот так. Ты чувствуешь? — Слишком, — выдохнул Юки, сквозь стон. — Но не останавливайся. Пожалуйста. — Никогда. — Скажи что-нибудь… ещё. Син провёл ладонью по его груди, нашёл сосок, надавил чуть. Юки дёрнулся всем телом, издал высокий, срывающийся звук. — Ты мой. Всё твоё — моё. Каждый стон, каждый вздох, каждое движение. Я хочу их все. — Ты получаешь… всё. Всё, Син. — Знаю. Чувствую. Готовься — я не отпущу тебя этой ночью. — Обещай. — Обещаю. Юки сел сверху, колени по обе стороны от Сина, опирался на его грудь, дрожа. Тело — красное, уставшее, но напряжённое от желания. Син положил руки на его бёдра, просто смотрел снизу вверх, заворожённо. — Ты точно… хочешь так? — спросил Юки, переводя дыхание. — Я не знаю, как... — Я хочу, чтобы ты пробовал. Двигайся, как хочешь. Я под тобой. Я весь твой. Юки покраснел до ушей. Потом — медленно опустился, взял его в себя, и замер на миг, зажмурившись. — Глубоко… так… я не знаю, как сдержаться. — Не надо, — сказал Син, поглаживая его по спине. — Разреши себе всё. Я ловлю. Юки начал двигаться. Сначала — неуверенно. Потом — ритмично, с каждым движением всё быстрее. Он смотрел на Сина, губы приоткрыты, щёки горят. — Я… я не думал, что смогу так. Что ты… будешь так на меня смотреть. — Я никогда не перестану, — сказал Син, поднимаясь чуть, чтобы обнять его, прижать к себе, целуя в шею. — Ты не представляешь, сколько раз я мечтал о тебе вот так. — Ты… влюблён? Син задержал дыхание. — Я давно. Просто не хотел пугать тебя. Юки поцеловал его сам — страстно, почти до боли, и прошептал: — Ничего не страшно. Не только ты. И тогда он двинулся быстрее. Громче. Жаднее. И вместе они потеряли ритм — но нашли друг друга. Юки двигался быстро, неровно. Его бедра дрожали, руки то цеплялись за плечи Сина, то соскальзывали, и он снова обнимал его, будто пытался не выпасть из этой близости даже на секунду. Син поднимался навстречу, каждое движение отдавалось в позвоночнике, в груди, в языке, который он снова и снова пускал в бой — то в поцелуи, то в шепоты, то в стоны, которые звучали только для Юки. — Скоро… — прохрипел Юки, откинув голову. Пот стекал по шее, волосы прилипли к вискам. Он был на грани. И, чёрт возьми, он был прекрасен. — Я с тобой. Давай… вместе… — ответил Син, сжимая его бёдра, подаваясь вверх, глубже, быстрее, сильнее. Юки ахнул, громко, почти всхлипывая, и в следующий миг его тело вздрогнуло — весь оргазм прошёл волной от живота к плечам. Он выгнулся, зажмурился, стонал, пока горячие капли спермы не упали на грудь Сина и на их спутанные животы. Син не остановился. Ему хватило ещё пары толчков. Он обхватил Юки за талию, прижал его к себе и кончил с глухим рыком, зарывшись лицом в его шею. Всё внутри сжалось, дрогнуло, выдохнуло — и отпустило. Минуту, может две — они просто лежали. Сердца стучали, как у зверей. Пальцы всё ещё дрожали. Грудь поднималась и опадала быстро, не в силах вернуться в ритм. Юки медленно соскользнул с него, улёгся рядом, прижавшись лбом к его плечу. Син вытянул руку, накрыл его голову ладонью и нежно провёл пальцами по мокрым волосам. — Боже… — прошептал Юки, уже почти смеясь. — «Я правда… я это сделал?» — Ты сделал меня самым счастливым идиотом на свете. Не знаю, кто из нас заслужил кого. Юки поднял глаза. Красные, влажные, сияющие. — Ты заслужил. Потому что был рядом. Всё это время. Син прижал его ближе. — Я и дальше буду. Если только ты меня не выгонишь из своей кровати за храп. — Ты храпишь? — Иногда. Когда слишком счастлив. Юки фыркнул и ткнулся носом в его шею. Там, где тепло. Где безопасно. — Останься. Не только на ночь. Син замер. Не от неожиданности — от силы этой фразы. Он поцеловал его в висок. И сказал: — Я тебя люблю. Юки затаил дыхание. А потом выдохнул, дрожащим голосом: — Я тоже. Очень. Он провёл пальцем по линии груди Сина, нарисовав невидимую стрелу. — Тебя. Сильно. Они лежали в постели, под простынёй, которая уже не могла скрыть ни тела, ни чувств. Юки свернулся боком, прижавшись к боку Сина. Син вытянулся, глядя в потолок, где свет от лампы рисовал волны на побелке. — Знаешь, я никогда не думал, что всё будет так. — Как? — Не идеально. Не сценично. А по-настоящему. В поту, с запутанными ногами, с фразами через смех. Юки улыбнулся и подтянул простыню выше. — Зато мы были настоящими. И честными. И мокрыми. — И это только вторая. А уже как будто целая жизнь. — Дальше будет лучше? Син поцеловал его в плечо. — Нет. Дальше будет — мы. Свет пробивался сквозь белые занавески, мягкий, тёплый, как будто не хотел будить — просто гладил. Юки лежал на животе, прижавшись щекой к подушке, волосы в беспорядке, простыня еле прикрывала бедра. Вид у него был “утро после того, что я сам не верю, что выжил”. Син сидел рядом. На нём были только трусы, волосы взъерошены, а на лице — выражение абсолютного удовлетворения. Он, не торопясь, ел йогурт из баночки, и смотрел на Юки, как на драгоценную, уставшую вещицу из BL-сценария. — Ты не поверишь, — пробормотал Юки в подушку. — Но у меня болит всё. Даже внутренности, о существовании которых я не знал. — О, я верю. — Син облизал ложку. — Особенно после того, как ты трижды сказал “ещё” и один раз упал назад со звуком “а-а-а-а!”. — Это был не “ещё”. Это было “ай”… Просто растянуто. — Ну тогда мы оба растянулись. Особенно ты. — Он подмигнул. Юки застонал. — Ты — худшее, что случалось с моей репутацией. — А ты — лучшее, что случалось с моей субботой. Син потянулся, лёг рядом, прижал Юки к себе. Щекой к затылку. Рука — на пояснице. — Ты знал, что у тебя очень большая спина? — тихо сказал Юки. — Я раньше не замечал. Но когда ты сверху… она как экран IMAX. С тенями. И эффектом погружения. — А у тебя очень выразительное “ммм”, когда тебе хорошо. Это как музыкальный лейбл: “Юки Саундс”. С ограниченным тиражом. — Син… — Да-да, молчу. Всё, завтрак в постель? Или хочешь помассирую тебя йогуртом? — Сначала — тосты. Потом — эрготерапия. В общем чате. 20:14 🟡 Син: Юки только что встал со стула и издал звук, как будто Windows98 завис. 🟢 Юки: Поясничный отдел требует компенсаций и психологической поддержки. Желательно в виде ванны и тишины.🌀🌀🌀 🔵 Рэн: Как минимум — больничный. Как максимум — новеллу от имени его позвоночника. 🟣 Хару: «Жил был поясничный отдел. Однажды в него вошла любовь. Без предупреждения.»😈 🔴 Настя: И с тех пор он вздрагивает при слове “глубже”. 🟢 Юки: Уважаемые коллеги, попрошу не романтизировать мой сколиоз.👀 🟡 Син: Зато теперь ты гнёшься красиво. Это почти цирковое искусство. 🟢 Юки: Почти — ключевое слово. 🔵 Рэн: Меняя тему до того, как я начну представлять это зрительно: Кто смотрел тот новый сериал про кибер-ферму и осьминога с философским кризисом? 🟣 Хару: Я! Там момент, где осьминог говорит “я чувствую себя консервой среди фрилансеров” — это я на любом фандомном слёте. 🟢 Юки: Мы начали вчера. Досмотрели до эпизода с картофельным манифестом. Я заплакал. 🟡 Син: Юки заплакал. Я — вдохновился. Хочу теперь написать фанфик “Он был картошкой. Но верил в мечту.” 🔴 Настя: Это не хуже “Брокколи и его бетмен”. Кстати, вы всё ещё работаете в магазине, если что. 🟣 Хару: Ну как “работаем”... Мы эмоционально там. Почти. 🔵 Рэн: Физически я — рядом с бухгалтерией. Ментально — под деревом в парке. С Хару. 🟣 Хару: тут должен быть нежный саундтрек и блёстки 🟢 Юки: Завтра на работу к десяти? 🔴 Настя: Да. И не забудьте: понедельник — день пересмотра витрин и день “не упоминать секс вслух” (Син, ты в списке). 🟡 Син: Я буду как Будда. Если бы Будда делал массаж поясницы и шептал “ещё немного”. 🟢 Юки: *мьютит на Сина в чате* 🟣 Хару: Ну что, команда… Мы все либо в парах, либо в постельной стадии неопределённости, магазин работает, фанатки плачут, Соске следит, а я… я наложил маску с блёстками. Ради чувства. 🔵 Рэн: Спокойной ночи, Хару. 🟣 Хару: Спокойной, Рэн. и да — твоя рубашка теперь в моём гардеробе. 🟢 Юки: Син тоже украл мой свитер. Если он его выгуляет без меня, я отпишусь от жизни. 🟡 Син: Это не воровство. Это символ привязанности. И да, я его уже примерил. И нюхал. Судите меня. 🔴 Настя: Я не судья. Я уже отработала смену. Все — спать. Завтра снова блёстки, поцелуи и загадки. И, возможно, тракторист. 🟣 Хару: Не обещаю, но и не отрицаю. 🔵 Рэн: Спокойной ночи, MangaDream. 🟡 Син: Спокойной, мои блестящие психи. 🟢 Юки: Спокойной. Пойду договариваться со спиной. 🔴 Настя: Редактор — вышла из чата. До завтра. Где-то мерцает фонарь. Где-то догорает экран ноутбука. Юки выключает свет в гостиной, прежде чем вернуться в спальню, где Син уже укутался в одеяло, как завёрнутый в уверенность буррито. Рэн закрывает планшет. Поворачивает голову к телефону, на котором всё ещё открыт чат. Улыбается еле заметно, читая последнее сообщение Хару. Потом встаёт, гасит свет и идёт в ванную, по пути подбирая чупа-чупс со стола. Мята. Угадайте, кто подарил. Хару, в своей комнате, сидит на подоконнике в пижаме с принтом “уке в отпуске” и разглядывает огоньки за окном. На коленях — мягкий плед и открытка от Рэна с шуткой про налоги. Он прижимает её к груди, потом падает на кровать и шепчет: — Ну вот и всё… я официально влюблён. Опять. А в пустом магазине MangaDream… Фикус Соске слегка шевелит листом. Он знает, что завтра они снова вернутся. С любовью. С блестками. С продажами и поцелуями. С чувством, которое пока не спит с ними в одной постели, но уже живёт рядом. Потому что это не просто работа. Это сцена. И каждый день — как новая глава. И всё только начинается.