Пока время не догнало

Каждый новый день в этом мире давил сильнее, чем предыдущий. Дело было не только во времени, которое, словно безжалостный хищник, охотилось на сознание, наполняя его потоком разрозненной информации за одно жалкое мгновение. Для Лолошки самым страшным в этом месте было одиночество. Потому, когда в жизни мироходца начали появляться новые лица, существование стало легче. Сначала — Лайя, затем остальные: от Малецьки до Олли. Но этого было недостаточно. Каждый, кого он встречал, был «отвязан». Время на них не действовало так же, как на «неотвязанных». Разговор с ними ощущался... неправильным. Они не понимали его, как и он их. Им нельзя было рассказывать слишком многое, и это было единственное, что их объединяло. Эта дистанция давила, сводила с ума не хуже самого времени, уничтожавшего все за пределами бункера. Неудивительно, какую радость ощутил Лолошка, когда, прибыв к отправлению, он встретил нового собеседника. Мироходца. Мужчину, который действительно его понимал. Того, кто знал его — Лолошку. Пусть он и не помнил многого из своего прошлого, но видеть знакомое лицо было бесценно. Правда, сейчас это лицо было искажено болью, и от этого становилось только тяжелее. Время давило на Вальдхара, разрушало его. Искры, и без того слабые, почти угасли. Лишь чудом они сумели добраться до бункера, до безопасности. Когда-то, сотни лет назад, они были просто хорошими друзьями. Теперь же у них не осталось никого, кроме друг друга. Двое. Единственные живые души, которые действительно понимали друг друга. Не так, как «отвязанные», не так, как организация. Иначе. Может быть, Вальдхару все еще было трудно осознать проблемы с памятью Лолошки, но он знал его. И это было главным. Процесс восстановления Вальдхара прошел, словно в тумане. Лолошка не успел опомниться. Он помнил только, как дрожали его руки, как слабела искра внутри, как отчаянно он боролся за друга. Пусть он не помнил многого — неважно. Вальдхар помнил. Это главное. Лолошка вцепился в этот шанс мертвой хваткой. Он помогал Вальдхару встать на ноги, нашел ему убежище, приносил припасы, еду, часто навещал. Они много разговаривали. Это было бальзамом для души Лолошки. Пусть темы их бесед были далеки от прошлого или насущных проблем, чаще это были диалоги ни о чем, но он ценил их. Он ценил Вальдхара. Постепенно их отношения стали закономерно углубляться. Лолошка все чаще задерживался у нового знакомого, старался для него. Иногда даже работал прямо в этом, когда-то мертвом, гараже, пока Вальдхар, все еще оправляясь от последствий времени, рассказывал истории и смеялся. Вальдхар был эмоциональным и тактильным мироходцем. Он активно жестикулировал, не упускал случая похлопать Лолошку по спине или положить руку на его плечо. Лолошка быстро привык к этому. Он так давно не ощущал прикосновений, что вскоре начал позволять Вальдхару больше. Сам приближался, садился ближе, подставлялся под эти жесты. Но время... Как бы иронично это ни звучало в их условиях, оно шло. Для них оно шло. Не в километрах и сантиметрах, а в секундах, минутах, часах. И вскоре слова Лайи о том, что последствия времени не проходят просто так, зазвучали в голове Лолошки все громче. Сначала он не придавал им значения, отмахивался, надеялся, что с другом все будет хорошо. Но потом начал замечать перемены. Вальдхар мог заснуть стоя во время разговора, хотя уверял, что отдыхал достаточно. Мог за мгновение забыть, что Лолошка только что стоял перед ним. Это пугало. Границы ослабли еще сильнее, и теперь дело доходило до объятий. Лолошка сам тянулся к нему, боялся отпустить, словно что-то внутри кричало: «Если сейчас он отпустит, то больше никогда не сможет вернуть». Мерзкое чувство поедало его изнутри. Он цеплялся за Вальдхара, как мог. И даже несмотря на влияние времени, Вальдхар не забывал всего. Он видел, как меняется Лолошка, и корил себя за бездействие. Единственное, что он мог сделать — быть ближе. Он принимал инициативу Лолошки, отвечал на объятия, и вскоре это стало привычным. Когда они оставались вдвоем в гараже, Вальдхар позволял себе обнимать Лолошку со спины, пока тот работал над очередным проектом. Он прижимался крепко и надежно, и от этого тепла внутри становилось спокойнее. Лолошка нежился в этих объятиях, почти незаметно прижимаясь ближе. Вальдхар заметил это и позволил себе большее — он положил голову на его плечо, спрятался от яркого света, уткнувшись в шею... И вдруг Лолошка почувствовал, как его руки ослабли. Это сразу насторожило его. Его собственные пальцы замерли над деталями, снова дрожа. Но тут он услышал тихое, ровное дыхание. Вальдхар всего лишь уснул. Теплая волна облегчения накрыла Лолошку, заставив его выдохнуть. Один из первых мироходцев снова взялся за работу, но теперь уже тише, чтобы не потревожить друга. В комнате остались лишь ритмичное сердцебиение, тихое дыхание и мягкий звон металла, звучащий в гармонии с этим моментом спокойствия.