Полюбить тебя

— Шадоу Милк… что это? Когда очередной приступ кашля наконец сходит на нет, до ушей доносится недоверчивый голос, который Шадоу Милк тут же узнает. Не может не узнать. Внутренности сразу скручивает в витиеватые тугие узлы. Глубокий вдох. Медленный выдох. В голове речитативом отбиваются сплошные нелестные словца, проклинающие носительниц остроконечных шляп так и эдак, и Шадоу Милк стискивает острые зубы крепче. Прикрывает веки до вспышек темноты. Произносит сорванным сиплым голосом, все так же глаз не открывая: — А на что это похоже? Он сидит на земле, и тишина обрушивается ему на плечи самим небом, пока пальцы судорожно сжимаются на тонкой черной ткани собственного шутовского наряда, усеянного лепестками желтых орхидей — идеальная картина смерти. Разбивается эта тишина лишь одним словом: — Кто? На секунду пальцы Шадоу Милка стискиваются крепче, губы ломает горечью улыбки. В этот раз он открывает глаза и переводит взгляд на стоящее на ступенях беседки печенье, прежде чем вновь ответить вопросом на вопрос: — Сам не догадываешься, Ванилька? Шумный выдох вырывается из легких Ваниллы, а в глазах его растекается столько чистого концентрата ужаса, что Шадоу Милк тут же ощущает прилив вины. Нужно было как обычно соврать. Нужно было назвать любое имя. Нужно было вообще, чтоб его ведьмы, не допустить того, чтобы Ванилла это увидел. Не допустить, чтобы узнал. Но прежде, чем Шадоу Милк успевает хоть на сантиметр сдвинуться, прежде чем успевает придумать, как все откатить, исправить — хотя что здесь теперь, черт возьми, исправлять? — Ванилла уже медленно опадает на колени рядом с ним. Вновь прикрыв глаза, Шадоу Милк сдавленно шипит сквозь стиснутые зубы и сжимает кулаки с такой силой, что кажется, тесто на костяшках вот-вот должно пойти трещинами. *** Он прекрасно помнит тот день, когда это случилось впервые. Однажды Ванилла — на тот момент Реклюз — стоял на одном из многих балкончиков Пика Лжи. Шадоу Милк наблюдал за ним, сидя на крыше. Наблюдал, зависнув зрительно, внутренне, всем своим существом зависнув на видении впереди. На том, с какой странной, невозможной нежностью закатное солнце обхватывало силуэт, оседая на смуглом тесте эфемерными мягкими бликами, подсвечивая необычно расслабленные черты лица. Как оно окутывало безболезненными языками пламени голову, вспыхивая знакомым золотом.  Шадоу Милк и представить себе не мог, что можно солнцу так завидовать. Пальцы покалывало от желания к чужим волосам прикоснуться, но он не смел сдвинуться с места. Потому что почему-то был уверен, если Ванилла снова закроется, снова напряжется, или еще хуже — тут же отстранится, то он… а что он? Он ведь сам провоцировал Реклюза исключительно на отрицательные эмоции по отношению к себе: они почти всегда яркие, почти всегда искренние, в отличие от эмоций положительных. Впрочем, хоть каких-то положительных эмоций и чувств от Пьюр Ваниллы ему так и так не положено было. Но как же противоречиво х о т е л о с ь. Мармеладное сердце гулко забилось в горле, мысли в голове панически, бешено заметались — Шадоу Милк не знал, что с ними делать, он к такому не привык. Он привык знать, что делает. Он привык предугадывать действия других наперед — тогда же не мог предугадать даже собственных. Что уж говорить о действиях Ваниллы, с которым с недавних пор все планы не шли как надо. А потом Шадоу Милк вдруг заметил, как губы на чужом, таком красивом лице дернулись в слабой улыбке. Он так давно не видел улыбок Ваниллы, тем более таких искренних, что этого оказалось достаточно.  Достаточно, чтобы переступить грань.  Когда Шадоу Милк закашлялся и первый желтый лепесток, вырвавшийся из легких, упал ему на ладонь, он удивился лишь одному.  Тому, что этого не произошло раньше. *** Ванилла молча приобнимает его, и Шадоу Милк понятия не имеет, что здесь можно сказать, какие слова здесь помогут. Он уже облажался. Он… — Ты не должен был узнать, — он произносит это против воли, неожиданно для самого себя, и плечи Ваниллы в ответ дергаются. Движение это рикошетит по внутренностям, дробит сахарные кости. Слишком уж хорошо Шадоу Милк знает — Ванилла теперь будет себя винить. Даже если то, чему он свидетелем стал — последнее в списке проблем, с которыми Ванилле нужно разбираться в его и так до отказа захламленной трудностями и испытаниями жизни Древнего. Жизни героя, что б его. Даже если. Просто потому что это Пьюр Ванилла. Он же весь — глубинное неравнодушие. Забота. Беспокойство даже о тех, на кого по всем законам жанра должно быть плевать. О ком беспокоиться таким светлым и добродушным созданиям точно не стоит. У Ваниллы же сердце такое огромное, что непонятно, как за ребрами ему место находится. Такой вот он. И Шадоу Милк слишком хорошо осознает — Ванилла не ответит ему тем же. Не сможет. У Шадоу Милка доказательство — усеянные лепестками его собственные колени. У Шадоу Милка доказательство — все тяжелее проталкиваемый сквозь дыхательные пути воздух. И это — закономерно. Правильно даже, пожалуй. Его личное проклятие, целиком и полностью им заслуженное, личная карма за всю боль, которую он Ванилле причинил. Безответность — как приговор. Шадоу Милк успел смириться с этим — кажется, смирился даже раньше, чем все началось. Всегда ведь в глубине души понимал, к чему оно идет — раньше, чем осознал. Раньше, чем принял. И он готов. Проблема в том, сможет ли смириться Пьюр Ванилла. — …не должен был узнать, — эхом отзывается тем временем сам Древний, глядя невидящим взглядом вникуда, и слова его оседают холодом на внутренностях Шадоу Милка. А потом, после секундного молчания, он добавляет: — Скажи, пожалуйста… Как это, по-твоему, должно было сработать? Ты умираешь у меня на руках, а я пожимаю плечами… и спокойно иду дальше? Тихий голос Ваниллы звучит совершенно ровно, бесцветно, несмотря на короткие паузы, и внутри Шадоу Милка от отголосков этого звучания что-то гулко обрывается — неправильно ведь, не должно же так быть. — Почему же, Ванилька? — сипло отзывается, пытаясь звучать легкомысленно и насмешливо — получается из ряду вон плохо, но он все равно продолжает: — Для начала ты должен был бы немного погрустить, потому что ты не бездушный-жестокий Зверь. А потом — да, пойти дальше, с уверенностью в том, что чудовище в лице меня больше никогда никому уже точно не навредит. На эти слова Ванилла не реагирует никак, в этот раз не дергается даже. Беспокойство давит на внутренности Шадоу Милка сильнее, воронкой в гортани скручивается. Дышать становится еще тяжелее, хотя в последнее время это и без того становится все труднее. За-бав-но. При умении Шадоу Милка найти нужные слова для того, чтобы заставить любого в этом мире делать что ему захочется — он разучился этому с Ваниллой. И сейчас это проклятое неумение возводится в какой-то абсолют, превращается в бессилие. Забавно то, что ничегошеньки в этом забавного нет. Еще один шумный выдох вырывается из легких Ваниллы прежде, чем он вновь начинает говорить: — А если я буду бездушным и жестоким. Если буду вести себя с тобой холодно и отстраненно, как в то время… – голос его сбоит, срывается на последних словах в хрип, разбивая маску монолитности кусками льда — и с облегчением выдохнуть бы, только не выходит. Пустой взгляд Ваниллы скрывается за закрытыми векам, и Шадоу Милк видит, как дергается его кадык, когда он судорожно сглатывает — и заканчивает с отчетливо скользнувшим в голос отчаянием: — Тогда ты меня разлюбишь? Шадоу Милку хочется рассмеяться. Горько. Болезненно. Безумно. Он бы, может, и рассмеялся, если бы не боялся, что опять цветами блевать начнет — не нужно Ванилле это видеть. Опять видеть. Не нужно. Но — какая же нелепость! Только в очаровательно-дурную, наивную голову Ваниллы такая глупость и могла прийти. Даже приставь он Шадоу Милку лезвие меча к горлу — тот бы только приподнял подбородок повыше, чтобы было удобнее резать. Может ли Ванилла заставить его себя разлюбить? Ха-ХА! Самая уморительная шутка за последнее время. — Ни единого шанса, мой глупый Ванилька, — как можно мягче произносит Шадоу Милк, ни секунды не сомневаясь — какие уж тут сомнения? В ответ челюсть Ваниллы сжимается так крепко, что отчетливо видно ходящие под тестом желваки. Опять повисает тишина. Душная. Давящая. Ее бы только хрустом не выдержавших костей и рушить. Правильные слова все еще отказываются приходить. Шадоу Милк хочет сказать… Я в порядке. Хочет сказать… Ты не виноват. Хочет умолять. Просто забудь, ладно? Забудь. Забудь. Забудь… Но он знает: ничего из этого с Ваниллой не сработает. Знает слишком хорошо. Шадоу Милк облажался, так тотально, основательно, возможно — как никогда в жизни. Он должен был быть осторожнее. Должен был скрывать все лучше. Должен был! Он ведь непревзойденный Мастер Обмана! Но теперь — слишком поздно. Когда Ванилла наконец открывает глаза, он тут же оборачивается к Шадоу Милку, чье мармеладное сердце на секунду вновь сбивается с ритма. Морщинка между сведенных к переносице светлых бровей, тонкий горизонт упрямо поджатых губ. Гетерохромные глаза, где место пустоты вдруг занимает решимость — и что-то в глубине вспыхивает огнем. — Ты занят завтра?  Приходится пару раз моргнуть, чтобы вернуться в реальность и попытаться обработать то, что Ванилла говорит. — Нет? — полувопросительно отзывается Шадоу Милк, все еще немного пришибленный, и Ванилла коротко на это кивает. — Теперь занят, — безапелляционно припечатывает и ослепительно улыбается. Когда спустя несколько секунд Шадоу Милк остается в беседке один, он все еще чувствует себя так, будто его приложили по затылку чем-то тяжелым, вроде здоровенного карамельного яблока — точно не таким он видел окончание этого разговора. И. Просто. Что? Впрочем, Ванилла не перестает его удивлять с первой их встречи. Пора бы перестать уже удивляться, но — не получается. И перестать восхищаться им тоже не получается. *** А на следующий день Пьюр Ванилла появляется на пороге его новой обители, все с той же решительностью в глазах, все с той же упрямой улыбкой — и завороженный Шадоу Милк тут же без вопросов открывает пространственный водоворот, стоит Ванилле лишь назвать место. В принципе, даже если бы Ванилла указал ему на ведьминский котел и приказал прыгнуть — Шадоу Милк и тогда без вопросов повиновался бы, настолько он по уши. Но вместо ведьминского котла они оказываются у театра на Тропических Содовых островах.  Шадоу Милк, в обличии беловолосой леди, упорно не может поверить в то, что это действительно происходит. Ощущение нереальности только усиливается, когда они занимают свои места в зале — и выясняется, что пришли они на какую-то популярную комедию. Но когда Ванилла впервые тихонько посмеивается — не с происходящего на сцене (спектакль оказывается максимально посредственным, с самыми плоскими и мучительными шутками), а с очередного скептически-ворчливого комментария Шадоу Милка, ему ребра нежностью стягивает и уголки губ против воли дергаются, а сам он убеждается: нет, кажется, все-таки происходящее реально. На секунду он даже думает предложить Ванилле свалить отсюда и не пытать себя этой пародией на нормальное шоу, но потом становится любопытно, сколько именно тот сможет выдержать. Вот так Шадоу Милк в очередной раз недооценивает упрямство вафельного святоши. Вот так Шадоу Милк в очередной раз недооценивает то, что этот вафельный святоша может делать с его и без того гнилым, но все еще бьющимся сердцем. Сердцем, целиком и полностью Ванилле принадлежащим. Потому что проходят каких-то полчаса представления, о сюжете которого Шадоу Милк не смог бы сказать и двух слов — хотя вряд ли там вообще есть сюжет, — когда он, целиком и полностью прикованный к Ванилле взглядом, замечает, как тот начинает коситься на его лежащую на подлокотнике руку глазом своего циклопного посоха. Шадоу Милк судорожно сглатывает. Шадоу Милк думает — он не так все понял. Шадоу Милк… Шадоу Милк ощущает, как ладонь Ваниллы накрывает его руку, как пальцы Ваниллы переплетаются с его пальцами — и на секунду-другую забывает, как нужно дышать, завороженно на их соприкасающиеся руки глядя. А потом резко вскидывает голову. Глаза Ваниллы все еще прикрыты, взгляд посоха устремлен на сцену, но даже в полутьме зала Шадоу Милк может уловить, как побледнели его щеки от прилившего к ним ванильного сиропа. Он вновь смотрит на их переплетенные пальцы — и сердце замирает. Спотыкается. Падает. Прямиком в руки Ванилле падает. И — о ведьмы. О ведьмы! Ну глупость же такая. Они всего-то за руки держатся. Это не должно так действовать. Шадоу Милк ведь не романтизирующая мелкая девчонка. Шадоу Милк — первоиспеченный Зверь, могущественный и всезнающий. И он вообще от романтики максимально далек — на противоположном от нее полюсе. Но сердце — чуть-чуть в истерике. Шадоу Милк — в истерике тоже, но самым положительным образом. Если Ванилла задался целью добить его, чтоб не мучился, он определенно выбрал лучший вариант из возможных. Шадоу Милк в очередной раз проиграл. *** Когда они выходят из театра, на языке вертится чуть больше сотни вопросов — где-то на тысячу-другую больше, — и они перемежаются с насмешливыми саркастичными репликами, за которыми очень хочется спрятаться. Спрятаться в целом хочется, и чтобы сразу — от вот этого Ваниллы, который зачем-то выдержал два часа совершенно никчемной комедии (не показывайте Шадоу Милку ее автора, иначе этот бездарный идиот вряд ли встречу эту переживет) и явно не без последствий для собственной психики. Который даже сейчас все еще не выпустил руку Шадоу Милка из своей. Который опять куда-то целеустремленно Шадоу Милка тащит за собой. И щеки у него больше не бледнеют смущением, но хватка его руки — крепкая, надежная, а глаза продолжают светиться решимостью. Волшебным пламенем пылают, в котором Шадоу Милку отчаянно хочется догореть. Чтобы до пепла — и развеять бы его по ветру. Но Шадоу Милк сглатывает каждый из вопросов, каждую из реплик. Страшно. До ужаса, оглушительно страшно спросить, сказать хоть что-то — страшно, что момент разрушится, сон разобьется и его грубо швырнет в реальность. Он в реальность не хочет. В реальности — кашель и лепестки. В реальности — Пьюр Ванилла, у которого в глазах — сплошь вина и отчаяние. Глотку изнутри продолжает уже привычно царапать, но Шадоу Милк сглатывает. Шадоу Милк игнорирует. Шадоу Милк старательно делает вид, будто его жизнь не разваливается. Что происходит — он не знает, только по краю сознания что-то вспыхивает про все ту же вину Ваниллы да про жалость еще, но плевать. Неважно. Неважно, пока у Шадоу Милка есть эти секунды, когда Ванилла сжимает его руку и ведет его за собой. Пока у Шадоу Милка есть эти секунды, когда он может сделать вид, что его безответность не так уж безответна. Самообман — восхитительная вещь, самая сладкая ложь из всех ее видов, вы знали? Вот только за него всегда приходится расплачиваться. *** Следующее место, в которое Ванилла приводит его, оказывается милым ресторанчиком. И Шадоу Милк все еще не понимает, какого ж черта происходит-то, но он совсем не хочет, чтобы Ванилла вот так через себя переступал ради… А черт знает, ради чего. На пару секунд они застывают, лицезрея множество парочек за столиками, а потом сцепляются взглядами. Шадоу Милк понимает, что Ванилла в таком месте скорее предпочел бы оказаться с той беловолосой цветочной девчонкой, и заставляет себя произнести как можно ровнее, пытаясь не позволить беспокойству скользнуть в свой сейчас обманчиво девичий голос: — Это вовсе не обязательно, Ванилька. На мгновение складка между бровей Ваниллы становится глубже, а потом его брови приподнимаются чуть выше, когда в глазах загорается понимание. Взгляд едва уловимо смягчается — и этой мягкостью исцелять бы смертельно больных и рушить миры, никакого волшебства и не нужно. (Шадоу Милк тоже чувствует себя немного исцеленным — и много разрушенным.) А потом Ванилла улыбается шутливо: — Идемте уже, леди Пьюр Милк. «Леди Пьюр Милк» делает глубокий вдох и позволяет Ванилле утащить ее за собой. *** Когда они выходят из ресторана, тысячи вопросов в голове Шадоу Милка сводятся к одному. Продолжать делать вид, что ничего особенного не происходит — точно не вариант. В горле щекочет подкатывающим кашлем, но Шадоу Милк с силой сглатывает, усилием воли заталкивает рвущиеся наружу орхидеи поглубже и спрашивает, упираясь взглядом в неестественно прямую спину впереди: — Что происходит, дорогушик? Ванилла резко останавливается. Плечи отчетливо поднимаются рваным движением. Опускаются. Он так и не оборачивается, и Шадоу Милк, все еще всем своим нутром сосредотачиваясь на его спине — так легко мысленно дорисовать растущие из лопаток ангельские крылья, — произносит искусственно веселым голосом, игнорируя горечь, оседающую на корне языка и где-то куда основательнее: — Если это твоя версия благотворительности, то я совершенно не против! Принимать от тебя такую жалость весьма… Что именно «весьма» Шадоу Милк так и не договаривает, даже придумать не успевает, потому что Ванилла резко оборачивается и простреливает его таким взглядом, что любые слова застревают в глотке. Ванилле не нужно ничего говорить, чтобы Шадоу Милк все понял. Гетерохромные глаза темнеют, наливаются завораживающим Шадоу Милка штормом, но Ванилла прикрывает веки, от своего шторма его отрезая, и медленно глубоко вдыхает, явно пытаясь успокоиться. На пару секунд они замирают в тишине, которую Ванилла разбивает тихим, но твердым, уверенным: — Я не собираюсь спокойно наблюдать за тем, как ты умираешь, Шадоу Милк. А значит… — на секунду он замолкает, открывая глаза и глядя на Зверя Обмана тем самым, полным решимости взглядом, который тот увидел вчера в беседке посередине сада на территории замка Ваниллы. — Значит, мне нужно всего лишь полюбить тебя, — заканчивает чуть громче, с вызовом: то ли Шадоу Милку, то ли самой вселенной. Шадоу Милк застывает. Обмирает весь. Пазл медленно складывается в его голове, пока суть услышанных слов доходит до сознания — и сердце замирает, только чтобы тут же провалиться в бешеную пляску. И дыхание стопорится, только чтобы тут же кислород хлынул в легкие, игнорируя сопротивление. И вдруг все становится понятно. Весь сегодняшний день. И дурацкая комедия. И ресторан. Это свидание. Это официально свидание, потому что Ванилла — самый восхитительный идиот на свете, и всю эту ерунду ему наверняка посоветовал кто-то из его Древних друзяшек, потому что — ну кто же еще? Ванилла… такой Ванилла. Два часа высидеть на спектакле, потому что знаешь, Шадоу Милк в своем заточении многое упустил, и в надежде порадовать его чем-то, что в теории должно было бы понравиться. Отвести Шадоу Милка в ресторан, после которого по всем уголкам Хлебоземья поползут слухи о Короле Ванильного Королевства и какой-то подозрительной, но безусловно очаровательной леди в синем. Шадоу Милк в ужасе и в восторге от мысли о том, что там дальше Ванилла запланировал. Кому еще могло прийти в голову приложить силы к тому, чтобы полюбить кого-то вроде Зверя Обмана — и все ради спасения его жизни? — У меня никогда не было ни единого шанса, да, Ванилька? — хрипит Шадоу Милк бессознательно, сбито, потому что — да, определенно не было. С первого дня, когда он держащего в руках обретенный соулджем Ваниллу увидел многоокой тьмой. С первой секунды все было предрешено.  Шадоу Милк влюбится в Пьюр Ваниллу — и именно это станет его концом. А сам Шадоу Милк в конечном итоге ничего не будет иметь против. Лучший конец из возможных. — Что? — хмурится непонимающе Ванилла, но Шадоу Милк только качает головой и делает шаг вперед, к нему. Сжимает его руку в своей, сглатывая вместе с кашлем желание прижать к себе, произносит мягко: — Что там у тебя дальше по плану, спрашиваю. Пару секунд Ванилла смотрит на него недоверчиво, потом мягко хмыкает и просит: — Перемести нас к себе. Шадоу Милк думает — у плана Ваниллы нет ни одного шанса на успех. Но сам факт того, что этот план есть… Он может физически ощутить, как его любви в гнилом сердце становится тесно. У плана Ваниллы нет ни одного шанса на успех. Но надежда все равно глупо вспыхивает в подреберье. *** Рациональная часть Шадоу Милка (вот это да, у него она есть?) осознает — это нужно остановить. Ради Ваниллы — нужно.  Невозможно заставить кого-то полюбить себя — невозможно заставить себя полюбить кого-то. Это же так не работает, это же нерушимая аксиома. И потом, когда все закончится, когда закончится единственным возможным образом… Ванилле будет только хуже. Его чувство вины станет только сильнее. Он не сможет принять эту мысль: я сделал все, что мог, и теперь могу идти дальше. Ванилла слишком упрямый, слишком благородный, слишком светлый засранец для такого. Ему не нужно проходить через это сейчас. Не нужно заставлять себя. Не нужно так стараться, чтобы в конце все равно напороться на закономерный исход. И, что самое главное. Ему в принципе не нужно любить Шадоу Милка. Потому что Ванилла заслуживает большего. Всегда заслуживал. Но Шадоу Милк, в свою очередь, всегда был эгоцентричным печеньем, так что — он не может заставить себя это остановить. Не добровольно. Не тогда, когда наслаждается каждой секундой. А у него ведь эти секунды уже — на счет каждая. Жалость — то, чего Шадоу Милк никогда и ни от кого не потерпел бы, но это ведь Пьюр Ванилла. И как когда-то, через отрицание и презрение, через самовнушение ненависти после того рокового финала их трагичного шоу, он все же в итоге притащился к Ванилле снова — тем самым приняв предложение дружбы, так и сейчас. Он эгоистично принимает каждое из последствий его жалости, его вины, его вот этих благородных порывов — потому что никак иначе объяснить то, что Ванилла делает, у Шадоу Милка не выходит. Но — он не против. И в следующий раз Ванилла опять затаскивает их в театр, но в этот раз чужие советы летят к ведьмам в печь, и теперь они смотрят постановку классического произведения, которое обожает Шадоу Милк. В грудной клетке теплеет от осознания того, что Ванилла об этом знает. И в следующий раз Ванилла вместо ресторана предлагает приготовить что-то самим. Ради этого он освобождает своих придворных поваров от работы на вечер, предоставляя им с Шадоу Милком в распоряжение (разрушение) всю кухню. Оказывается, готовят они оба скверно, зато время пролетает незаметно под шутки и смех. И в следующий раз Ванилла приводит их в свой сад, и Шадоу Милк виснет в воздухе у входной арки, абсолютно сраженный: теперь большую часть клумб занимают не белые лилии, а млечнокоронки и незабудки — Ванилла поясняет Шадоу Милку, что они напоминают ему о нем. И смотрит так мягко, улыбаясь. И щеки его вновь бледнеют этим совершенно очаровательным, опасным для измученного трикстерского сердца образом. Они гуляют, и Шадоу Милк вдруг ощущает себя восторженным ребенком. Губы против воли тянет в улыбке такой широкой, что скулы ноют — такой искренней, что ноет что-то внутри. И он уже сам тащит Ваниллу за собой — пальцы, переплетенные с собственными, начинают становиться чем-то до страшного привычным, но от того лишь еще более восхитительным. И Шадоу Милк отпускает себя. По-настоящему отпускает себя на один вечер. По-настоящему разрешает себе забыть обо всем на один чертов вечер. Поверить на этот вечер, что происходящее — реальность. Что мечты иногда могут становиться явью. Шадоу Милк пару раз ловит на себе взгляд Ваниллы — взгляд до того мягкий и теплый, что внутри все переворачивается, и небо меняется местами с землей. И, может быть. Только может быть. Но у него все же есть крохотный шанс… …приступ кашля рвет ему глотку на ступенях той же самой беседки.  И-ро-ни-я. Согнувшись пополам, Шадоу Милк падает на мрамор и заходится хрипом, едва замечая, как Ванилла тут же подскакивает к нему, но отчетливо ощущая его руки на своих плечах. Лепестки желтых орхидей падают в ладонь. Еще минуту назад Шадоу Милк улыбался — сейчас он болезненно скалится. Распрямляется. Заглядывает Ванилле в глаза — сдохнуть можно было бы от одного только чувства вины, которое ему из этих глаз в легкие льется. Даже один чертов вечер он не заслужил, да, вселенная? — Думаю, мне пора, Ванилька, — шипит, отворачиваясь. — Нет, прошу! Только не убега- Но Шадоу Милк уже скрывается в пространственном водовороте, украдкой обернувшись. *** На этом все должно бы закончиться. На этом поставить бы точку. Но… Пьюр Ванилла — слишком упрям, а Шадоу Милк — слишком слаб перед ним. Эти свидания-не-свидания, странные, горько-сладкие встречи продолжаются.  Они планомерно исследуют улочки разных королевств, шаг за шагом. Они играют в самые разные игры — начиная с «Две правды, одна ложь», в которой Ванилла врет слишком очевидным образом, а Шадоу Милк бесстыдно лепит по три лжи за раз, и заканчивая какими-то древними, изощренными версиями шахмат и сянци. Они разговаривают столько, сколько не говорили за все время их знакомства — что обязано впечатлять, учитывая говорливость Шадоу Милка. Ванилла снова и снова отыскивает места, где Зверю сильнее всего хотелось бы побывать, вспоминает мелочи, которые тот когда-то случайно упоминал — совершенно не рассчитывая, что они хоть как-то в памяти Ваниллы отложатся. И Шадоу Милк не знает, как это должно срабатывать для Ваниллы, не представляет, каким образом в его голове все это должно привести к тому, что он Шадоу Милка полюбит. Потому что на деле лишь сам Шадоу Милк все сильнее и сильнее в Ваниллу вляпывается. И это так глупо. Это не должно так работать. Не должно так дыхание стопориться просто от того, как Ванилла щурится и крутится с посохом в руках, потеряв Шадоу Милка из виду — и как светлеет его лицо, когда он взглядом Шадоу Милка находит, не важно, под каким обличием тот скрывается от посторонних глаз. Всегда ведь находит. У Шадоу Милка сердце же гнилое. Рубцами изъеденное. Разодранное на мармеладные ошметки. Там не может быть места для всей этой, чтоб ее ведьмы, любви. Но — место находится. Находится, когда любви становится все больше, и больше, и больше с каждым днем, с каждой секундой, с каждым взглядом на Ваниллу. Невозможно любить Ваниллу еще сильнее. Невозможно не любить Ваниллу с каждым днем лишь сильнее. *** Приступы кашля приходят чаще, становятся продолжительнее и сорваннее. Желтым лепесткам в лодочке ладоней становится тесно. Когда Шадоу Милк впервые выплевывает бутон, он лишь зубасто скалится и вытирает следы черничного джема с губ. Лишь бы Ванилла не заметил. Болезнь прогрессирует быстрее, чем за все те месяцы, что Ванилла о ней не знал — тем быстрее, чем сильнее Шадоу Милк любит.  Прямо пропорциональная зависимость. И просто зависимость. Ванилле он, конечно же, ни о чем не говорит. *** На самом деле, в какой-то мере это даже успокаивает: Шадоу Милк смирился давно, и смысла оттягивать неизбежное он не видит. Прожить последние месяцы в иллюзии собственной важности для Ваниллы? Не такой уж плохой вариант. А сам Ванилла… Ему так будет только лучше. Чем быстрее Шадоу Милк из его жизни исчезнет — тем проще ему будет смириться самому и отпустить. Так будет лучше. Так будет лучше. Так будет… *** Шадоу Милк скучающе болтает ногами, сидя на краешке письменного стола.  — Ну что? Дочитал? — Да, — Ванилла откладывает письмо в сторону и поднимает взгляд. — Чуть позже я напишу Вайт Лили ответ, предложу встретиться и все обговорить с глазу на глаз.   Шадоу Милк кивает, насильно тянет губы в улыбке и надеется, что Ванилла ничего не заметит. У него нет права на ревность, абсолютно никакого права. С ним все понятно — конечная маячит на горизонте, с каждым днем лишь ближе, как бы Ванилла ни пытался ее приход отдалить. Исход у этой истории все еще может быть лишь один — летальный. С другой стороны, сам Ванилла… У него целая жизнь впереди. Однажды он пойдет дальше — обязательно пойдет. Вряд ли Шадоу Милка забудет, как и всю эту историю со Зверями, сотрясшую Хлебоземье, но тогда хотя бы оставит в прошлом, как кошмарный сон — а дальше, может быть, будет девушка вроде этой ненавистной Вайт Лили. Кто-то, кто по-настоящему сердце Ваниллы заслужит. Кто-то, кто не заставит его проходить через личный ад. Кто-то, кто не станет его личным адом. И Ванилла будет счастлив — где-то там, далеко за пределами сегодня. Где-то там, с кем-то другим. Где-то там, где Шадоу Милка больше не будет. Смех застревает в горле — но Шадоу Милк продолжает старательно улыбаться, надеясь, что улыбка не выглядит настолько болезненной, насколько ощущается. Судя по хмурым бровям Ваниллы — зря надеется. Повисает тишина, неловкая и вязкая. Шадоу Милк сам себя неловким в этой тишине чувствует. Но потом Ванилла вдруг тянет руку вперед. Касается пальцами чужого соулджема, который на это касание отзывается переливами синего и мягкой вибрацией. И смотрит внимательно. Пристально. Смотрит с каким-то неясным Шадоу Милку чувством там, в глубине. И уже тянет его за горгеру к себе. И уже привстает со стула, и сам подается ближе. И еще ближе. И его губы на собственных губах — мягкие, теплые. И у них все еще травянистый привкус чая, который Ванилла пил полчаса назад. И у них привкус света, привкус солнца. И у них привкус счастья. На секунду Шадоу Милк ошарашенно замирает, а потом подается вперед на чистых инстинктах, без осознания. Жаждущий. Нуждающийся. И его пальцы цепляются за плечи Ваниллы. И притягивают ближе. Ближе… Шадоу Милк отрывается от него, тяжело дыша. Всматривается в глаза Ваниллы, пытаясь убедиться, что это не сон, не галлюцинация. А у Ваниллы глаза — две восхитительных разноцветных бездны, в которые только упасть и остается. — Я люблю тебя, — шепчет он Шадоу Милку в губы, и у того сердце останавливается. Шадоу Милк всматривается в глаза Ваниллы, пытаясь найти подтверждение, пока продолжает свое локальное в них падение. И Шадоу Милк верит. На какую-то восхитительную. Упоительную секунду верит… …кашель пробивает себе дорогу из горла хрипом, несколько желтых бутонов вырываются вместе с лепестками и джемом. Шадоу Милк падает — и приземляется. В хрусткие хлебные осколки и черничное месиво. Знакомые руки придерживают его, не давая упасть физически — он тянется за этими руками, соскальзывает со стола Ванилле на колени и утыкается носом ему в шею, он в эту шею хрипит, мешая хрип с сорванными горькими смешками. — Из тебя все еще отвратительный лжец, Ванилька. Похоже, тот раз был единственным, когда тебе удалось меня обмануть. Но потом Шадоу Милк поднимает взгляд на Ваниллу, и ему ментальным ударом прилетает мощь ужаса и отчаяния в гетерохромных глазах. Подыхает здесь Шадоу Милк. Но на секунду кажется, будто Пьюр Ванилла. *** Тем же вечером Ванилла сидит на своей кровати. Локти упираются в разведенные колени, лицо спрятано в ладони, плечи сгорблены так, будто на них — вес самого мироздания. Глубокий вдох — и Шадоу Милк тихо опускается рядом. Опускается на колени перед Ваниллой в попытке отыскать слова, в попытке найти способ объяснить, что все это — не вина Ваниллы, что виноват здесь только Шадоу Милк со своим эгоизмом и больной одержимостью, что… Но Ванилла заговаривает первым. Ванилла сипит в свои руки сорванным сбитым голосом: — Ты важен для меня, Шадоу Милк, и я не хочу, чтобы ты умер, — а потом отрывает лицо от ладоней и смотрит на него глазами, безысходностью залитыми до самых краев радужек. — Неужели, этого недостаточно? Шадоу Милк с силой сглатывает. Вот оно. Ответ, которого он жаждал и которого так боялся. Причина, по которой Ванилла все еще здесь. По которой он все это делает. Не жалость, не вина, не благородство или благотворительность. Ну, или не только они. Ты важен для меня. И в эту секунду Шадоу Милк точно знает, это — искренне. Честно. Видит в истерзанных отчаянием глазах. Читает в изломанном голосе. Чувствует в глубинной дрожи собственного и чужого соулджемов. Может быть, и «люблю» было честным — просто любит Ванилла не так. Но, да. Шадоу Милк важен ему. Может ли он просить о большем? И именно в этот момент приходит осознание — Ванилла не просто немного погрустит и пойдет дальше. Не закопает глубоко в чертогах памяти, чтобы в настоящем забить себе голову теми, кто заслуживает. Его не просто накроет чувством вины. Пьюр Ванилле будет больно. Больно, потому что Шадоу Милк. Ему. Важен. Потому что еще тогда, в тот самый раз это «я хочу быть твоим другом» было искренним. Ванилле будет больно, и этого осознания достаточно, чтобы впервые за все это время собственная неизбежная смерть по-настоящему ужаснула Шадоу Милка. Лучше бы Ванилле было плевать. Лучше бы Ванилла его ненавидел. О ведьмы. Подавшись вперед, он хватается руками за ноги Ваниллы и утыкается лицом ему в колено, прикрывая веки. — Не я здесь устанавливаю правила, — как никогда сильно ненавидит этот факт. Пальцы Ваниллы в собственных волосах — отчаяние и нежность. Десятки глаз сердечно щурят зрачки, пока Шадоу Милк пытается дышать. *** Понимание того, сколько Ванилла делал для него все последние недели, приходит вместе с желанием самому сделать что-то для него. Вместе с желанием напоследок сохранить как можно больше драгоценных улыбок. Шадоу Милк вспоминает все мелочи, которые узнал о Ванилле за все десятилетия наблюдения за ним и за все дни их непосредственного общения — и обрушивает их на самого Ваниллу. Снова является к нему во снах, но не провоцирующими на холодную испарину кошмарами, как когда-то к Реклюзу, а совершенно иными образами. Нет, он все еще иногда оборачивается разными чокнутыми тварями, иногда выпрыгивает из-за темного угла, слишком легко разбрасывается болью и клеймящими укусами, но совсем не пытается напугать. Водит Ваниллу по страницам его любимых книг, по перепутьям неизведанных и, вероятно, несуществующих миров. Носится с ним за руку и в перепутьях куда более настоящих: лихими козлиными скачками прямиком по небу или по неизведанным лесным тропам. Однажды даже предлагает Ванилле поиграть: позволяет завязать себе оба глаза золоченой лентой, протягивает вычищенную до блеска филигранную трость. Ждет, когда Ванилла ухватится за ее черничноглавый конец, и, донельзя довольный, улыбающийся, урчащий объевшимся сметаны котом, разрешает себя такого — слепого и доверившегося — водить. Ванилла думает: наверное, очередной обман, наверное, всего лишь хитро сыгранная иллюзия, потому что глаза на волосах Шадоу Милка неизменно открыты, да и в случае падения тот вероятно просто кувыркнется в воздухе, а потом останется смеяться и летать. Но когда он, со своим циклопным посохом с свободной руке, медленно-медленно перебирает босыми ногами по поваленному срубу, сброшенному над яблочносоковой речушкой, и следит, чтобы плетущийся по следу Шадоу Милк благополучно перебрался на ту сторону, Ванилла чувствует, как собственное сердце разрывается от искренности и нежности, а ладони взбудораженно трясутся. Нет, Шадоу Милк, конечно, все еще Зверь, чьи пристрастия остаются такими же сумасшедшими и жестокими. Его некогда запечатали не просто так, жалости он не знает, а если и знает, то только к полюбившемуся причудливой любовью Древнему, с которым вынужденно — уже добровольно, — делит соулджемы, но Ванилле давно наплевать. И он надеется, что Шадоу Милк тоже знает об этом. Шадоу Милк знает. В один момент подхватывает Ваниллу и уносит к самым звездам, касается падающих невзначай комет в ледяном крематории, и те рокочут, разбухают, заходятся сеточкой швов и попросту взрываются, уничтожаются, как воздушные шарики в цирке, уже мертвыми умирают снова. Собрав в ладони самые крохотные их осколки, Шадоу Милк плетет из них тяжелые острые бусы, навешивает их на шею Ваниллы и нашептывает непонятным языком что-то такое, чтобы осколки отзванивали колдовскую серенаду для одного-единственного, покорившего сердце Мастера Обмана. Все, чего ему хочется — чтобы, когда он уйдет, у Ваниллы осталось что-то хорошее, за что можно зацепиться. Чтобы не остаться в его памяти только жалким, пусть и таким могущественным Зверем, которого Ванилла пытался спасти — и не смог. Потому что это не во власти Ваниллы. Потому что никто не может полюбить другого только потому, что захотел этого — даже если этот кто-то такой упрямый засранец, как Пьюр Ванилла. Шадоу Милк эгоист. Злодей в тысяче чужих жизней и в своей собственной тоже. Жестокий. Самовлюбленный. Безумный на все мармеладные извилины. И да, Ванилла принимает его таким, но перед тем, как уйти, Шадоу Милк все же хочет научиться быть кем-то другим. Для Ваниллы. Ради Ваниллы. Потому что Ванилла того стоит. Всегда будет стоить. *** В один из дней Шадоу Милка вдруг совершенно неожиданно ошарашивает осознанием: он ведь так этого и не сказал. Он говорил что угодно: «Нам суждено быть вместе!» или «Ты мой!», но ни разу не произносил тех самых трех заветных слов. И кто знает, сколько еще у него осталось времени, сколько хрупких возможностей. Говорить правду страшно. Но ждать больше нельзя. — Хе-ей, Ванилька, — зовет он и, когда взгляд одноглазого посоха обращается к нему, произносит необычно для себя спокойно и серьезно, никогда еще в истинности собственных слов не будучи настолько уверенным: — А я ведь люблю тебя, знаешь? Ванилла тут же распахивает собственные глаза, и что-то в его взгляде одновременно смягчается и ломается, пару секунд он смотрит на Шадоу Милка, а потом улыбается — тепло и разрушительно: — Да я уже догадался, дурачок. И Шадоу Милк в ответ тоже ему улыбается. Широко-широко, самой безнадежной, слюнявой, такой потешной улыбкой, на какую способен только невозможно влюбленный идиот. И эта улыбка ощущается горько и болезненно, но в то же время светло и свободно. В конце концов, любовь к Ванилле — лучшее, что в жизни Шадоу Милка случалось, и даже если эта любовь в буквальном смысле его убивает, он не может заставить себя о ней пожалеть. И не жалеет. *** Что-то меняется — и в то же время не меняется ничего. Шадоу Милк все чаще добровольно окунается в объятия Ваниллы, тонет в них, желая раствориться, но это ничего не значит. Шадоу Милк все чаще ощущает уют и покой в их с Ваниллой тишине, все чаще осознает, что слова им почти не нужны для понимания друг друга — но это ничего не значит. Шадоу Милк все чаще ловит на себе взгляды Ваниллы, и кроме привычных тепла и беспокойства ему в этих взглядах виднеется что-то другое. Что-то, не похожее на чувство вины и не похожее на жалость, которой на самом деле он в глазах Ваниллы никогда и не видел. Что это, Шадоу Милк не знает — и он не пытается понять. Потому что это ничего не значит. Он не разрешает себе надеяться. Уже поздно. Слишком поздно. И все, чего он хочет — чтобы эти улыбки Ваниллы не стали последними. *** Когда Шадоу Милк закашливается в очередной раз, он понимает — что-то не так. В последнее время дышать становилось все труднее, слабость накатывала все чаще и боль в грудной клетке стала сильнее — ни о чем из этого он, конечно же, Ванилле не говорил. Вот только, судя по растущему беспокойству в его глазах, тот замечал и сам. Кашель усиливается. Желтые лепестки и бутоны мешаются с черничным джемом, все падают и падают, их поток никак не прекращается. Дышать все тяжелее. Шадоу Милк думает — хорошо, что Ваниллы сейчас здесь нет. Думает — хорошо, что умирать на руках Ваниллы ему не придется. Но потом он ощущает знакомые теплые ладони на своих плечах. Он вскидывает голову, впечатываясь в полные ужаса и отчаяния гетерохромные глаза. — Ванильк… — пытается он, но кашель не дает даже выдохнуть имя до конца. Уходи, — хочет попросить он. Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста, оставь меня. Но Ванилла не уходит. Конечно же, чтоб его ведьмы, нет. А Шадоу Милк продолжает откашливать орхидеи на полу своих покоев, но упрямо держит свой взгляд прикованным к Ванилле — раз есть такой шанс, раз Ванилла все равно уходить отказывается… Он хочет насмотреться. Насмотреться на вечность. Насмотреться на всю бесконечность смерти — чтобы там, в ее темноте, видеть родное, в совершенстве красивое лицо. А Ванилла обхватывает его собственное лицо ладонями, и глаза его блестят, проливаются влагой и отчаянием, и Шадоу Милк хочет сказать… Не плачь. Оно ведь не стоит того. Хочет попросить его быть счастливым, за двоих счастливым — но он не может, не в состоянии выдавить ни одного связного звука. И губы Ваниллы шевелятся, но за хрипом собственного кашля у Шадоу Милка не выходит разобрать слов. Но потом он все-таки слышит. Сквозь эфемерную толщу тумана над собой разбирает сиплую мольбу: — …я люблю тебя. Я люблю тебя, слышишь, Шадоу Милк? Я люблю тебя! Хочется улыбнуться ему. Хочется сказать ему… спасибо за эту последнюю попытку. Хочется… и он глотает воздух, пытаясь… И воздух вдруг поддается ему. Льется в глотку живительно. Выдох — еще один вдох. Еще. Еще. Кашель медленно сходит на нет, бесконечный поток цветов сходит на нет — и Шадоу Милк может дышать. Впервые с того самого, первого желтого лепестка на своей ладони может дышать свободно. Обрамленные пушистыми ресницами глаза Пьюр Ваниллы широко распахнуты. Весь мир Шадоу Милка сконцентрирован в этих глазах. Он падает в них — и летит. И не может поверить. Он хватается за руки Ваниллы на своем лице, хватается за Ваниллу. Хрипит, все еще неверящим слабым голосом: — Ты любишь меня. Ужас и отчаяние в глазах Ваниллы начинают оплывать облегчением, и он подается вперед, прижимается лбом ко лбу Шадоу Милка, чтобы прошептать бессильно: — Да. Да, я люблю тебя. Шадоу Милк ощущает влагу уже на собственных щеках, и молочные слезы катятся по тесту. Ощущает, как мягко дрожат их соулджемы, физически тянутся друг к другу. И он сам тоже тянется — и тянет Ваниллу на себя за эти дурацкие бесформенные одежды, заваливаясь на спину, и обвивается руками-ногами вокруг него, прижимая к себе так крепко, как только может. Смеется Ванилле в губы — чуть истерично и абсолютно счастливо. — Что-то долго до тебя доходило, — пытается драматично проворчать, но получается пусть сбито и сипло, но слишком счастливо, слишком восторженно для ворчания — а Ванилла слишком мягко качает головой, чтобы поверить в раздражение. — Какой же ты невыносимый. — А ты все равно задался целью такого меня полюбить — и действительно полюбил, — хрипит Шадоу Милк, уже не пытаясь скрыть своего благоговения, а Ванилла улыбается в ответ, даря ему всю мягкость и нежность. Улыбается так откровенно любяще, что сердце ноет самым восхитительным образом. — И ни о чем не жалею. — Честно-честно? — Честно-честно. Шадоу Милк смеется и подается навстречу, прижимаясь поцелуем к теплым губам Ваниллы. Сладко — и больше не горько. Может, у них все еще нет вечности, но у них теперь есть целая жизнь. А это, оказывается, очень и очень много.