Вечер в театре

Сегодня в одном из больших театров Франции Порт-Сен-Мартен прошло удивительно отличное выступление. Уже как неделю здесь играют пьесу «Эрнани», которая сумела произвести огромное впечатление на публику. Люди вставали со своих деревянных кресел с бархатной обивкой и аплодировали стоя, когда актеры выходили на поклон, попутно кидая им букеты цветов и одинокие красные розы. Спектакль, написанный молодым, но уже подающим надежды Виктором Гюго, вызвал бурю эмоций. В зале можно было увидеть и слезы восторга, и гневные взгляды, брошенные в сторону лож консервативно настроенных аристократов. Пьеса нарушала все каноны классической драматургии, смело смешивая высокое и низкое, трагедию и комедию.  Сюжет, полный страсти, любви и самопожертвования, захватывал дух. Эрнан, благородный разбойник, влюбленный в прекрасную донью Соль, бросал вызов не только своему социальному положению, но и самому королю. Любовный треугольник, разворачивающийся на фоне исторических событий, держал зрителей в напряжении до самого финала. Актеры, вдохновленные успехом, играли с невероятной отдачей. Голоса звенели под сводами театра, а костюмы, тщательно продуманные, поражали своей красотой и аутентичностью. После окончания спектакля зрители долго не расходились, обсуждая увиденное. «Эрнани» стал настоящим событием в культурной жизни Парижа, разделив общество на сторонников и противников нового театрального направления. После такого блестящего выступления завеса медленно опускается, и громкие возгласы зрителей все дальше и дальше отдаляются за пределы большой входной двери. Все актеры разбрелись кто куда по разные стороны. Молодые девушки, болтая, побежали в раздевалку, мечтая поскорее снять эти ужасно тяжелые парики и тугие корсеты. Юноши тоже не отличились, уйдя в противоположную сторону, попутно снимая с себя головные уборы и ремни. Лишь один актер неспешно передвигался вдоль коридора. Он подошел к окну, выходящему на ночной Париж. Город, освещенный газовыми фонарями, казался ему сейчас декорацией, похожей на ту, что только что покинул. Он чувствовал себя частью этого города, его историей, его страстями. Дойдя до конца коридора, он открыл тяжелую деревянную дверь, на которой было выгравировано имя «Мюссе де Фосс». Признанный актер и один из руководителей этого театра. Мюссе был известен своим эксцентричным характером и страстью к мелодраматическим ролям. Буквально год назад ему дали курировать группу новых актеров, чему он был не слишком рад. Они только вышли из консерватории и совсем ничего не умеют. Совсем как птенчики из яйца, над которыми повис злобный коршун. Только из-за хороших отношений директора учебного заведения и другого руководителя театра их взяли. Заявившись сюда самостоятельно с такими-то талантами, их бы выгнали с пинком.  Мюссе превратил жизнь молодых актеров в ад. Избиение газеткой за забытый текст уже стали как родные, а маты слышали на весь театр все сотрудники и даже мимо проходящие горожане. Из двадцати осталось только двенадцать выживших. Большинство просто не справлялось с его тяжелым характером. Парочку он сам выгнал, предварительно написав письмо всем театрам Парижа, чтобы их не брали к себе, спасая от греха подальше коллег по несчастью.  Не успев даже наполовину открыть дверь, мечтая завалиться своей уставшей тушей и усесться за стул у зеркала, он услышал свое тихо произнесенное имя. -А, это ты, - произнес Мюссе, оборачиваясь. - Что тебе нужно? Молодой актер откашлялся и робко произнес: "Мсье де Фосс, я хотел бы поговорить с вами о моей кандидатуре в предстоящей постановке." Мюссе обернулся всем телом и пристально посмотрел на юношу. "О твоей кандидатуре? Ты действительно считаешь, что у тебя уже есть эта роль? Вы, бездарные выскочки, думаете, что одного диплома достаточно, чтобы стать актером?" С этими словами Мюссе начал расхаживать по коридору, выкрикивая ругательства и жестикулируя руками. Молодой актер, привыкший к подобным вспышкам гнева, молча ждал, пока буря утихнет. Он знал, что за этой грубостью скрывается настоящий талант и страсть к искусству, и надеялся, что сможет чему-то научиться у этого эксцентричного гения. Наконец, ураган ярости схлынул, оставив после себя лишь слабое эхо. Мюссе тяжело вздохнул, словно выжатый лимон, и устало потер виски. - "Ладно, говори", - пробормотал он, словно выплевывая слова. - "Что ты хочешь услышать?" Молодой актер, собравшись с духом, робко начал: "Я просто хотел узнать больше о своем персонаже, мсье. Понять его мотивацию, его прошлое…" Взгляд Мюссе вновь вспыхнул, как спичка, брошенная в сухой порох. "Мотивация! Прошлое! Ты что, думаешь, театр – это копание в грязном белье душ? Театр – это зеркало, отражающее мир, это крик сердца, это танец страстей! Твой персонаж – это искра, способная разжечь пламя в зрителях, а ты хочешь препарировать его, словно дохлую лягушку?" Он замолчал, переводя дыхание, и тихим, но полным яда голосом добавил: "Запомни, юноша: "Быть или не быть" – вот в чем вопрос, а не "какова была мотивация Гамлета в детстве!" Иди и работай, а не засоряй мою бедную голову своими пустыми вопросами!" С этими словами старший актер закрыл дверь гримерки прямо перед носом парня. С одной стороны, можно юношу и похвалить, что осмелился задать такой вопрос с целью лучше понять свою работу. Ему просто не повезло попасть под горячую руку и выбрал самое неподходящее время, когда Мюссе чуть не валится с ног от усталости, громоздкой одеждой и мокрым лбом. Его гримерка, казалось, отражала его внутренний мир: полумрак, тяжелые портьеры, заставленные книгами полки и развешанные по стенам театральные маски. В воздухе витал густой запах старой бумаги и дорогих сигар. С громким вздохом он уселся за свой туалетный столик перед зеркалом. Он был одет в черное бархатное одеяние, расшитое золотыми нитями, которое все еще не успел снять после представления. Его лицо, тронутое гримом, выражало усталость и задумчивость.  Он медленно затягивался кубинской сигарой, наблюдая, как дым растворяется в полумраке коридора. В голове его звучали последние слова роли, отрывки из монологов, аплодисменты. Он знал, что эта роль останется с ним навсегда в воспоминаниях, как и ощущение полета, которое он испытывал на сцене. Но в то же время он чувствовал и пустоту. Пустоту, которая всегда приходит после яркого выступления, когда ты возвращаешься в реальность, где ты – просто человек, а не герой. Он бросил окурок в пепельницу и направил свой взор к зеркалу, погруженный в свои мысли, попутно снимая все с себя. В зеркале он разглядывал свои морщины и парочку седых волос. То ли он за этот год перестарался с ребятами, то ли старость не за горами. Отражение смотрело на него с укоризной, словно старый друг, уставший от его метаний. «Быть или не быть?» — шептали губы, повторяя вечный вопрос, который он задавал себе не только на сцене, но и в жизни. Сбросив грим, он смывал с лица маску героя, обнажая уставшее лицо человека. Пока актер размышлял о бытие, в дверь послышались три стука. Мюссе очень громко и злобно вздохнул. Какая гадина посмела к нему ломиться почти сразу после выступления? В этом театре все прекрасно и досконально знают, что Мюссе де Фосса ни в коем случае нельзя отвлекать — особенно когда он в гримёрке. Особенно до или после выступления. Все, кроме единственного человека с золотым билетом и такой привилегией. «Не отвлекаю, мсье де Фосс?» — прозвучал тихий голос из дверного проема, словно бархатный перезвон колокольчиков. И вмиг, словно по мановению волшебной палочки, мрак злобы и усталости, клубившийся в сознании актера, рассеялся, уступив место свету. Он обернулся, словно зачарованный, и увидел высокого мужчину, облаченного в длинный редингот, скрывающий под собой темно-серый жилет и кружевное жабо, подобное застывшей пене морской волны. В руке он держал цилиндр, снятый при входе и прижатый к груди, словно оберег. В другой руке покоилась большая кожаная сумка, источающая аромат дорогой выделки и таинственных знаний.   Волна тепла, подобная восходящему солнцу, затопила грудь де Фосса, тепло, такое знакомое и такое желанное, словно мелодия из давно забытого сна. Встреча с этим человеком всегда была для него глотком живительного воздуха, лучом надежды, пробивающимся сквозь густой полог отчаяния. «Доктор Марсель! Как я рад вас видеть — воскликнул он, стараясь усмирить дрожь в голосе, выдававшую внезапный прилив нежности и благодарности, подобной бутону, распускающемуся под лучами солнца.  Подскочив со стула, словно ужаленный, актер ринулся к доктору, вцепившись в его плечи мертвой хваткой. Затем, в безумном порыве старомодного французского приветствия, он обрушил на бедного врача шквал поцелуев в обе щеки, оставляя на щеках врача мазки грима — печать своего актерского безумия.  Доктор Марсель, привыкший к эксцентричным проявлениям артистических натур, лишь слегка вздрогнул под натиском этого эмоционального шторма. Его лицо, обрамленное серебряными висками, выражало скорее снисходительное понимание, чем раздражение. "Де Фосс, мой дорогой, ваша энергия, как всегда, бьет ключом! Боюсь, мой пульс не выдержит таких восторгов каждый день," – проговорил он, похлопывая актера по рукам в попытке утихомирить его пыл. Мюссе наконец-то отпустил бедного врача из хватки, начал поправлять свою мокрую от пота прическу, попутно направляясь обратно к своему месту. Де Фосс, словно ураган чувств, внезапно стих, оставив после себя лишь легкий бриз приятных ощущений. Он почувствовал, как краска тепла заливает его лицо, словно закатное небо. "Я думал, что вы не удостоите меня своим визитом," – начал актер, стирая с лица грим и пот, предательски выдававший внутреннее волнение. – "Вы, человек, чьи дни расписаны по минутам, где каждая нота – чья-то жизнь…"  – Я позволил себе "антракт". Не мог же я пропустить выступление лучшего друга. Тем более, с таким царским местом в бенуаре, которое вы мне столь щедро даровали. Это было бы непростительно, словно не явиться на собственный триумф." Де Фосс усмехнулся, его глаза, словно два опала, вспыхнули благодарным огнем. "Триумф? О, доктор, это вы льстите! Скорее, агония. Вечная агония лицедея, пытающегося обмануть не только зрителей, но и самого себя." Он обвел взглядом свою гримерку, убогую, словно клетка для канарейки, увешанную масками, отражающими тысячу его измученных лиц. "Здесь, за кулисами, вся магия рассеивается, как дым от дешевой сигареты, остается лишь голая правда – стареющий актер, отчаянно цепляющийся за ускользающую славу." — Не прибедняйтесь, де Фосс, — прозвучал голос доктора, словно бархатный звон колокольчика в пустой церкви. Он сбросил с плеч пальто, и тотчас же тяжелая ткань обвисла на плечиках вешалки, одиноко маячившей в углу гримерки, будто забытый страж кулис. — У меня для вас небольшой презент. Марсель поставил свою видавшую виды кожаную сумку на стол. Замок откинулся с тихим щелчком, и вот, в свете тусклой лампы, засияла бутылка абсента, цвета опаловой зари, от одного взгляда на которую веяло роскошью. — Дайте угадаю, — промурлыкал Мюссе, принимая бутылку в руки, словно драгоценный скипетр. — Вы изгнали гриппозного демона из бренного тела очередного пациента, и тот, в благодарность, поднес вам этот изумрудный эликсир? — Как всегда проницательны. Для меня он чересчур крепок, подумал, возможно, вы оцените по достоинству. Мюссе откупорил бутылку, и комнату наполнил густой аромат аниса и горьких трав. Он плеснул немного в стакан, добавил ледяной воды из графина себе и гостю, наблюдая, как жидкость мутнеет, превращаясь в молочно-зеленое облако. — За изгнание демонов, — произнес он, поднимая свой стакан. Марсель чокнулся с ним, и они отпили по глотку. Абсент обжег горло, оставив после себя долгое пряное послевкусие. — И как ваши дела с музами? — спросил Марсель, направляясь к козетке. — Давно не слышал новых стихов. Мюссе усмехнулся. — Музы — дамы капризные. То исчезают на недели, то осаждают меня, требуя, чтобы я записывал их шепот дни и ночи напролет. Сейчас, к сожалению, период засухи. Но, думаю, с помощью этой зелёной феи они скоро ко мне вернутся. Он снова сделал глоток, задумчиво глядя на бутылку. — Вдохновение требует жертв, друг мой. И иногда эти жертвы оказываются довольно дорогими. После тщательной чистки лица и увлекательной беседы мужчина начал снимать с себя костюм Дона Карлоса, оставаясь в одной рубахе и кюлотах. Он расстегнул верхние пуговицы рубахи, обнажая жилистую шею, и откинулся на спинку кушетки вместе с доктором. В полумраке гримерки его лицо казалось еще более бледным, а глаза — запавшими. Усталость ли это от тяжелого спектакля или последствия абсента, понять было сложно. Но в каждом его движении чувствовалась какая-то надломленность, словно он нес на себе непосильный груз. Он потянулся к стоящему на столике графину с водой и сделал несколько жадных глотков. Вода, казалось, лишь на мгновение утолила жажду, но не принесла облегчения. Он устало провел рукой по волосам, взъерошивая их еще больше. Костюм Дона Карлоса, аккуратно повешенный на вешалку, казался теперь лишь оболочкой, сброшенной змеей. - Вы обдумали мое предложение? - сказал Мюссе, изображая пальцами две ножки, медленно передвигающимися к ноге Марселя. — Вы обещали мне еще на прошлой неделе, когда точно так же навещали меня. — прошептал актер, достигнув своей цели и нежно положив руку на бедро доктора.  — О поездке в Ниццу? — отозвался доктор, сбрасывая руку незваного гостя, будто прилипчивую тину. — Мы уже говорили об этом. Я не могу оставить свою клинику на столь продолжительный срок. - Но, друг мой, мне жизненно необходимо, чтобы вы поехали и составили мне компанию! Неужели вы решили променять ласковое солнце, морской бриз и лазурные волны на этих пропойц и чахоточных больных? Да я скорее поверю, что луна сделана из сыра! - недовольно высказался актер, разбрасываясь руками направо и налево. Доктор вздохнул, откидываясь на спинку кушетки, — ты как назойливая муха, жужжащая над пирогом. Твои речи льются медовым сиропом, но я-то знаю, что за этим кроется. Ницца, солнце, море… Все это, конечно, пленительно, но у меня есть свой долг, свое место, где я нужен больше, чем на Лазурном берегу. Мои пациенты, они словно хрупкие вазы, нуждающиеся в постоянной поддержке и заботе. Я не могу просто бросить их на произвол судьбы ради минутного удовольствия.   Мюссе вскочил с кушетки. Его лицо, обычно лучащееся жизнерадостностью, исказилось гримасой обиды. — Ты говоришь так, будто я предлагаю тебе предать Родину! — воскликнул он, жестикулируя руками, как взбесившийся дирижер. — Неужели ты не понимаешь, что моя душа изнывает от тоски? Мне нужен твой острый ум, твоя поддержка, твоя… компания, в конце концов! Или ты хочешь, чтобы я зачах, как старый пень, в одиночестве и печали? Марсель нахмурился. Он знал, что Мюссе был мастером драмы, настоящим виртуозом манипуляций. Но в его словах чувствовалась и искренность, отголоски какой-то глубокой, невысказанной боли. — Хорошо, — сказал он, сдаваясь под натиском красноречия актера. — Я подумаю. Но не обещаю ничего. Моя клиника — это моя крепость, и покинуть ее не так-то просто. Мюссе мгновенно преобразился. Его лицо вновь засияло, словно от лучей восходящего солнца. Он подбежал к Марселю и крепко обнял его, словно тонущий, ухватившийся за спасительный круг. «Ты мой спаситель, Марсель! — воскликнул он, сжимая его в объятиях. — Я знал, что ты не оставишь меня в беде! Мы поедем в Ниццу, будем гулять по набережной, наслаждаться жизнью и…» Марсель отстранил от себя восторженного актера. «Не забегай вперед, Мюссе, — предостерег он. — Я лишь сказал, что подумаю. И если я все же решусь на эту авантюру, то это будет лишь ради тебя, а не ради лазурных волн и праздного времяпрепровождения. Помни об этом». Доктор издал вздох, полный горечи и безысходности, словно из груди вырвался призрачный стон.  — Не представляю, кому можно доверить бразды правления клиникой, — прошептал он, словно в пустоту. — Нанять домработницу, дабы поддержать порядок, — непозволительная роскошь, удар кинжалом по и без того оскудевшему кошельку. А пациенты… сама мысль о них повергает в ужас. Что станет с ними? Мюссе, словно мешок с песком, рухнул обратно на кушетку, закинув руку за спинку, едва касаясь плеча доктора. Его голос прозвучал лениво: — А что насчет того лекаря, что напротив живет? Вчера видел, как из его дома кто-то вышел… на удивление живой. Лицо доктора исказила гримаса отвращения. — Исключено! Этот шарлатан, этот могильщик не смыслит ровным счетом ничего в медицине! Он мне всех пациентов отправит к праотцам, даже не успев сказать «аминь»! Оба мужчины погрузились в раздумья, устремив взгляды в потолок, словно выискивая там ускользающие ответы. Доктор, сцепив руки в замок, нервно покачивал ногой. — А что, если я одного из своих остолопов подкину? У меня такие экземпляры водятся — у них в голове семь пятниц на неделе, им бы только с девчонками любезничать да ворон считать. Наплету им, что уборка в логове, где, мол, людей режут на куски, это как восхождение на Эверест для их актерской братии, что это пробудит в них силу, о которой они и не мечтали. У меня они поверят, что Мария-Антуанетта была мужиком в кринолине! Я им такое напою, что Данте обзавидуется! Доктор лишь вскинул бровь, словно вопросительный знак, и отвернулся, погружаясь в пучину раздумий. Довериться детям, этим невинным овечкам, что пасутся под опекой лучшего друга, казалось проще, чем незнакомке с улицы. А уж о шарлатане и говорить нечего — скорее «черт ногу сломит», чем он позволит тому «пустить корни» в его клинику. Украдет все инструменты и лекарства, а потом продаст у себя втридорога. — Хорошо, я принимаю ваше предложение, в том числе и о поездке в Ниццу, — вздохнул врач, словно сдался на милость триумфатору, роняя последнюю крепость сопротивления. Глаза Мюссе вспыхнули, словно внезапно зажженные факелы в ночи, а кровь прилила к лицу, расцвечивая его румянцем победы. На щеках распустилась улыбка, широкая и лучезарная, как восход солнца после долгой бури, от уха до уха, словно говоря: «Veni, vidi, vici Актер, словно ужаленный радостью, вновь сорвался с кушетки и пустился в вихрь победного танца. Его руки, вычерчивая в воздухе причудливые узоры победы, аккомпанировали восторженным крикам «да и «победа. Доктор лишь рассмеялся от его причудливого танца. — Это надо отметить! — воскликнул актер, резко развернувшись всем корпусом к доктору и комично выставив руки вперед, словно держа пистолеты. — Предлагаю проследовать в мою скромную обитель, именуемую в просторечии домом. Фраза, произнесенная с избыточной театральностью, постепенно стихла, словно звук уходящей волны, по мере того как лицо Мюссе неумолимо приближалось к лицу доктора. Кудрявый мужчина навис над сидящим, сократив расстояние между ними до ничтожных десяти сантиметров, словно хищник, готовящийся к прыжку. Доктор, все еще посмеиваясь, обвил плечи актера руками, сокращая дистанцию. Их концы носов соприкоснулись, дыхание обоих мужчин чувствовалось на губах друг друга. Мюссе с пылкой страстью прильнул к губам врача. В голове доктора на миг помутилось. Смех застрял где-то в горле, обратившись в невнятное мычание. Губы Мюссе были горячими, влажными, требовательными. Вкус абсента и какой-то необъяснимой, терпкой горечи заполнил его рот. Он не отстранился. Более того, поддался навстречу, углубляя поцелуй. Доктор закрыл глаза, позволяя себе утонуть в этом омуте страсти. Все доводы разума, все рациональные мысли, все предостережения совести разом исчезли, уступив место первобытному влечению, которое до этого момента он и не подозревал в себе. Его руки, все еще обвивавшие плечи Мюссе, сжали их крепче, притягивая актера ближе. Поцелуй становился все более чувственным, все более требовательным. Языки сплелись в танце, исследуя друг друга. Дыхание обоих мужчин сбилось, превратившись в хриплое прерывистое сопение.  Оторвавшись, доктор начал: — Что ж, — произнес он, стараясь сохранить спокойствие в голосе. — Если вы настаиваете… Но, боюсь, я не большой любитель шумных торжеств. Предпочитаю скромную беседу в приятной компании. Мюссе, услышав согласие, мгновенно преобразился. На лице вновь расцвела та самая лучезарная улыбка, и он отпрянул от доктора, словно опомнившись. Легким движением руки он поправил растрепавшиеся кудри и, словно ничего и не было, галантно предложил доктору руку. — Прекрасно! Именно скромная беседа в приятной компании нас и ждет! Могу вас заверить, мой дом – это обитель тишины и покоя. Разве что с моей скромной персоной, — Мюссе подмигнул, и его глаза вновь засверкали озорным огнем. — Но я постараюсь быть максимально тихим. Доктор лишь мягко улыбнулся, принимая руку помощи от мужчины.  В тишине они принялись переодеваться. Доктор накинул пальто, мимолетно одернув непокорное жабо, предательски сбившееся набок. Застыв у двери, он терпеливо ждал, пока его друг облачится во что-нибудь более подходящее для промозглой погоды. Наконец, его друг закончил с переодеванием. На нем была добротная шерстяная куртка, видавшая виды, но все еще вполне пригодная для защиты от холода. "Ну что, готов?" — спросил он, натягивая перчатки. Доктор кивнул. Мюссе задул газовые лампы в комнате и перед выходом захватил недопитую бутылку абсента. На выходе он закрыл за собой дверь на ключ, кидая его потом к себе в карман.  Доктор и актер шагнули из дверей, словно в пасть ледяного зверя. Ночной воздух обрушился на них колючим градом, пронизывая до костей. Доктор, словно зябкий воробей, поплотнее запахнул пальто, ощущая, как по спине пробегает стая мурашек. Они шли, утопая в зыбучих песках разговора, перескакивая с темы на тему. Фонари, словно пьяные циклопы, косили багровым светом, вычерчивая на мостовой причудливый лабиринт теней, в котором лица прохожих превращались в гротескные маски.