What He Grows To Be

Когда он открыл глаза, его встретила только пустота. Он был в глуши, не окруженный ничем, и если бы он не осознавал, что его собственные глаза моргают, он бы подумал, что это часть странного, неприятного сна. Нахмурившись, Том сел и медленно оглядел комнату. Нет, его первое впечатление было неверным. Он не был где-то в глуши. Он был дома — или, по крайней мере, это место выглядело как дом. Прямо сейчас казалось, что внутри бушевал ураган: стол был перевернут, книги с полок разбросаны по полу, и даже мебель была не на своих местах, как будто кто-то бесцельно ее разбрасывал. И все же, увидев это, он ничего не почувствовал. Вот откуда взялось смятение: он не был окружен пустотой, он был ею заполнен . Даже сейчас, глядя на разрушенную гостиную, он не чувствовал никакого шевеления тревоги или беспокойства. Это не было плохим чувством. На самом деле, оно было странно комфортным. Том встал, его хмурое лицо стало еще мрачнее, когда его мышцы заныли от движения. Что он делал, чтобы так утомиться? Его тело чувствовало себя истощенным, и он подозревал, что физическое ощущение пустоты в груди должно было беспокоить его больше, чем оно было на самом деле. Что происходило? Осторожно проверяя свои ноги, Том направился к кухне. Ярко-зеленая чашка привлекла его внимание, и на мгновение что-то внутри него резко дернулось. Прямо под пустотой открылась ужасная искалеченная рана, посылая дозы шокирующей боли в его кровь. Том втянул воздух и покачнулся на ногах, схватившись за стойку в полуслепой попытке удержаться на ногах, но в следующую секунду все внезапно исчезло. Нити его магии переплелись, скрывая рану и заглушая все эмоции, которые пытались вырваться наружу, нейтрализуя их прежде, чем они могли нанести какой-либо вред. Вакуум вернулся, безмятежный и успокаивающий. Было очень заманчиво позволить себе раствориться в нем, но что-то в Томе восстало против этой идеи. Если он и подозревал, что что-то не так, то теперь он был в этом уверен. Его собственная магия пыталась обмануть его — она защищала его от воспоминаний? Возможно ли это вообще? Не зная, как поступить, Том позволил своим глазам блуждать. Они остановились на одинокой бутылке сливочного пива, стоявшей на стойке, мягко мерцающей под заклинанием сохранения, и снова нахмурил брови. Ему не понравился этот напиток. Он был слишком сладким, слишком тошнотворным. Так что он здесь делал? Он что, принес его для кого-то? Смешно. Кому он будет что-то приносить, когда нет никого, кому он мог бы... Гарри! Том замер, когда незнакомое имя само собой возникло и настойчивым эхом разнеслось в его голове. Гарри. Гарри. Гарри. Магия дрожала в нем в отчаянной попытке удержаться вокруг чего-то. Вокруг воспоминаний — так и должно было быть. Что-то случилось. Что-то плохое, настолько плохое, что это, должно быть, сломало его разум до такой степени, что его магия перешла в защитный режим, пытаясь защитить его и дать ему время перегруппироваться. Вот почему он чувствовал себя таким измотанным. Он был практически истощен — огромный объем его магии был сосредоточен на том, чтобы что-то спрятать и заблокировать его эмоции. Том презирал тайны. Он закрыл глаза, потянувшись к скоплению магии, которое он чувствовал бурлящим глубоко в груди. Оно вспыхнуло при первом его сознательном прикосновении, словно отпугивая его, слишком настроенное на продолжение своего неистового крестового похода. —Достаточно, — прорычал Том. Он бросил оставшуюся часть своей магии в этот кластер, разбив его и сорвав обманчивый камуфляж. В тот момент, когда он это сделал, его воспоминания вырвались на свободу, обрушившись на него с силой цунами. Его ноги снова подогнулись, и на этот раз он не смог удержаться от падения. Гарри. Гарри. Гарри. Гарри. Грин-де-Вальд. Чарльз Поттер, создающий ему проблемы даже из могилы. Гарри. Гарри мертв. Гарри убивает себя. Но затем снова оживает, обнимая Тома, целуя его, шепча слова утешения. Гарри делится с ним секретом. Гарри — путешественник во времени — путешественник во времени, который знал версию Тома в своей первой вселенной. Который пришел сюда, потому что ему нужно было помешать Тому присоединиться к Волдеморту, волшебнику, возвышению которого Том, по-видимому, способствовал. Большинство образов воспоминаний, которые он видел, были размытыми: у Тома не было времени, чтобы по-настоящему сосредоточиться на них. Его мысли были поглощены возможностью, которая упала прямо ему в руки, поэтому он планировал, строил планы и рассчитывал, представляя будущее, которое они могли бы разделить, вместо прошлого, к которому он не имел никакого отношения. Ему это удалось. Гарри стал его, как и он стал Гарри. Но потом — Потом Гарри ушел. Он оставил его. Он ушел. Он ушел . И Том не смог остановить его. Его магия потерпела неудачу, его разум потерпел неудачу, его сила потерпела неудачу. Гарри ушел со своими вещами, и он сказал... он сказал... Я собираюсь покинуть тебя. Я собираюсь уйти туда, где ты никогда меня не найдешь . И я не собираюсь возвращаться. Я не вернусь. Я не вернусь. Боль взорвалась в его висках. Удары ужаса и отчаяния сотрясали его тело так сильно, что Том случайно ударился головой о стойку: глухой звук был оглушительным, но по какой-то причине боль не последовала за ним. Другой вид боли быстро распространялся, подавляя все остальные ощущения и оставляя свои кипящие следы по всем его внутренностям. Том издал сдавленный звук, упираясь головой в колени, его магия беспомощно кружилась вокруг него. Один момент ясности. Ему просто нужен был один момент ясности. Может, это поможет, может, он сможет думать, а не просто дрожать здесь, как какое-то испуганное, брошенное животное... Но как бы Том ни цеплялся за рациональность, ничего не получалось. Сердце колотилось, легкие работали хаотично, и прежде чем он успел это осознать, образы кухни начали сливаться в одно темное пятно. Оно росло, росло и росло, пока не поглотило его, а затем наступило только забвение.

***

Когда он проснулся, его голова была пуста. Его магия явно пыталась снова смягчить ущерб, потому что на мгновение Том не мог ничего вспомнить. Но это длилось недолго: его запасы энергии еще не восстановились, поэтому он сумел стряхнуть с себя самопроизвольное отключение за десять секунд. Он вспомнил. Он вспомнил. Но он по-прежнему не знал, что делать. Дикий, грубый, Том оглядел кухню. Его взгляд остановился на Апофисе, который сидел на столе, уставившись на него своим пронзительным взглядом. В его когтях было письмо, и яростная надежда вспыхнула в Томе, отталкивая облако тьмы. Не говоря ни слова, он рванулся вперед, столкнувшись с краем стола и едва не опрокинув его в процессе. Апофис возмущенно завизжал, но прежде чем он успел пошевелиться, Том схватил его за горло, потянул вверх и силой вырвал письмо из его когтей. Его руки так сильно тряслись, что он чуть не выронил его — строки прыгали, делая невозможным их чтение. Том отпустил Апофиса, не обращая внимания на то, как тот отшатнулся от него, и схватил письмо обеими руками. Текст стал более четким, и как только это произошло, его надежды рухнули, уступив место знакомой тошноте. Почерк был слишком элегантным и отточенным, чтобы принадлежать Гарри. Это было не его письмо. Оно было бессмысленно. Но его взгляд все равно скользил по строкам. Дорогой Том, Извини за беспокойство, я знаю, что ты ненавидишь получать письма (по большей части), но я должен был убедиться, что у тебя все хорошо. Никто не видел тебя с позавчера. Все в порядке? Где ты? Грядут большие перемены, Том. Огромное количество людей хотели бы с тобой познакомиться. Чем раньше ты это сделаешь, тем быстрее мы сможем осуществить наши планы. Это начинается, я чувствую это. К победе! Лоис Лестрейндж С яростным шипением Том разорвал письмо на куски. Его тело вибрировало. Было слишком жарко, было слишком холодно — это было слишком. Ему просто нужно было подумать. Если он придумает план, удушающая паника отступит — он знал, что так и будет. Если бы он мог придумать что-то, что могло бы ему помочь, что угодно… Письмо. Птицы, такие как совы, могли найти адресата, где бы он ни находился. Апофис мог найти Гарри. Тому нужно было только последовать за ним. Долгожданное облегчение принесло с собой головокружение. Впервые за несколько недель Тому удалось вдохнуть, не подавившись воздухом, поэтому он рассмеялся, дико и невозмутимо. Ему нужно было написать письмо, наложить на Апофиса заклинание слежения, и этот кошмар закончился бы. Он увидел бы Гарри, и все снова начало бы обретать смысл. Они бы поговорили, Том бы все еще раз объяснил, и Гарри бы понял. Он должен был. Связь была создана не для того, чтобы причинить ему боль, она была для его же блага. Для них обоих, для их совместного будущего. Он не смог найти подходящих слов раньше, но он не повторит эту ошибку. Все будет хорошо. Уже через неделю они смогут оставить эти ужасные дни позади. Эта мысль была глубоко утешительной. Она успокоила его сердце, смягчила тошноту, облегчила его разум, и Том снова вдохнул, чувствуя, как дрожь медленно отступает. Пергамент. Ему сейчас нужен был пергамент. Трудно было что-либо найти в беспорядке, который он устроил. Том потратил почти десять минут, прежде чем нашел бумагу, а затем стоял с ней, тупо уставившись на нее, и удивлялся, почему он не использовал простое заклинание призыва. Может быть, его голова еще не прояснилась. Может быть, с ним все еще что-то не так. Но это не имело значения. Он скоро увидит Гарри. Гарри все исправит. Том схватил перо и написал: « Гарри ». Остановился. Каждое слово было неуверенным. Рука уже болела. Стиснув зубы, он попытался продолжить. Ты не понял. Я могу объяснить. Я хотел Перо выпало из его пальцев. Они снова дрожали, разрываясь от потребности высказать все, что Том не смог сказать, но будучи совершенно бесполезными в своем рвении. Как бы он ни старался, он не мог произнести ни слова, поэтому с разочарованным рычанием Том отбросил перо. Двух с половиной предложений было бы достаточно. Он ведь не собирался полагаться на письмо — он собирался поговорить с Гарри. Ему просто нужно было сначала его найти. Окружение продолжало размываться по краям, подпитывая легкомысленность, которая сеяла хаос в его разуме. Спотыкаясь, Том вернулся к Апофису, сунув ему подобие письма. —Отнеси это Гарри, — приказал он. —Быстро. На мгновение он подумал, что Апофис не подчинится. То, как он смотрел, задумчиво и настороженно, было достаточно, чтобы гнев начал гудеть где-то в теле Тома, питаясь магией, которая беспокойно катилась под его кожей. Если Апофис откажется… если он посмеет отказаться… Какое бы выражение он ни имел, оно, должно быть, было убедительным. Апофис издал низкий звук, схватил письмо и нырнул в окно так быстро, что Том едва успел бросить ему вслед отслеживающее заклинание. Он выдохнул только после этого, прислонившись к столу и закрыв глаза. Гарри найдут. Его найдут в любую минуту. Заклинание заставит Тома почувствовать прибытие Апофиса к месту назначения, и тогда он просто аппарирует туда. Он увидит Гарри, объяснит, и все снова будет хорошо. Очень скоро эти мысли превратились в успокаивающее эхо. Они продолжали омывать его разум со всех сторон, снова и снова, и его чувство реальности исчезло. Том плыл между мирами, пойманный в паутину снов, граничащих с галлюцинациями. Он понятия не имел, сколько времени прошло, когда его магия внезапно зажужжала в предупреждении. Апофис нашел Гарри. Его глаза широко распахнулись, и в следующее мгновение Том исчез.

***

Он приземлился посреди луга. С трех сторон его окружали деревья; четвертая заканчивалась небольшим ручьем. Поблизости больше ничего не было, и само место не выглядело так, будто поблизости мог находиться город или деревня. И все же его магия привела его сюда. Она не могла потерпеть неудачу. Нерешительно Том сделал несколько шагов вперед, глядя на желтую траву и умирающие цветы. Дюйм за дюймом он исследовал луг, как физически, так и с помощью своей магии. Ничего. Никаких следов жизни, кроме небольшого блеска, указывающего на то, что Апофис был где-то здесь. Его сердце сжалось, уже отшатываясь от надвигающейся атаки боли. Решительно покачав головой, Том решил снова охватить луг, но прежде чем он успел пошевелиться, он увидел Апофиса. Он материализовался из воздуха и тут же взлетел, то ли промахнувшись, то ли намеренно проигнорировав его. Попытка Тома написать письмо пропала, и Апофис тоже не нес никакого ответа. Медленно взгляд Тома переместился туда, откуда появилась его птица. Он по-прежнему ничего не видел, но его желудок сжался в предупреждении. Гарри был здесь. Он был прямо за этой невидимой стеной. Если бы Том мог ее сломать... Белый шум заполнил его уши. Его взгляд был устремлен вперед, и Том двигался, направляя каждую каплю магии в себе против него. Он практически мог видеть, как океан энергии устремляется вперед, мерцая в слабом солнечном свете, подпитываемый навязчивой убежденностью, что этот кошмар закончится в ближайшие десять секунд. Гарри был здесь, Том нашел его — теперь ему оставалось только добраться до него. Стена была физическим препятствием, а значит, он мог ее преодолеть. Это было ничем. Он мог это сделать. Но магия беспрепятственно пролетела сквозь пространство. Она сделала широкий круг по лугу, прежде чем вернуться к Тому, плавно слившись с его телом. Стены не было. Конечно, стены не было. Он просто облазил каждый дюйм этого проклятого места и ни на что не наткнулся. Как он не понял этого раньше? Что было не так с его головой? Эта мысль вызвала у него беспокойство, но оно быстро утонуло в более ужасающем понимании. Гарри мог быть здесь, но не было способа добраться до него. Какую бы магию он ни использовал, она скрыла его от остального мира. Он мог провести здесь десятилетия и столетия, и он был бы близко и в то же время навсегда вне досягаемости. Том мог стоять всего в дюйме от него, и он даже не знал бы об этом. Никогда больше не увидеть, не коснуться и не понюхать его, пока заклинание не будет разрушено. Остатки здравомыслия, которые еще цеплялись за него, испарились. Наступила тьма, и Том закричал от ярости. Он бросился на не-стену, провалился сквозь нее и оказался на траве. Его пальцы впились в землю под ней, уничтожая все на своем пути. Мир вокруг него снова закружился, и его магия распалась, быстро покрыв траву и цветы слоями выжженной черноты. Токсичная желчь зашевелилась в его желудке. Затем она устремилась к его горлу, заполнила его рот, и Том потерял себя в этих физических ощущениях, его разум ускользнул далеко-далеко.

***

Когда он снова открыл глаза, уже почти рассвело. Первые лучи красного света коснулись верхушек деревьев, скользя к ручью. Том тупо уставился. Следующее, что он осознал, он уже стоял у воды, вглядываясь в нее, чтобы увидеть свое отражение. Он выглядел грязным. Его подбородок был в крови. Его волосы были в полном беспорядке, даже хуже, чем у Га... Гарри. Осознание вернулось, но на этот раз вместо слепого ужаса и горя Том ощутил совершенно чуждый ему страх. Он сходил с ума. Его магия вышла из-под контроля — если она продолжала давать ему эти самопроизвольные временные стирания памяти, значит, дела действительно плохи. Том не был уверен, что когда-либо читал о том, что магия способна на такое. Ему нужно было добраться до Гарри. Но ему также нужно было вернуть себе контроль над собой. Дрожа на ногах, Том обернулся, снова уставившись на луг. Земля, где он упал, была вся черная — энергия, которую он выпустил, должно быть, была невероятно токсичной, чтобы отравить все вокруг. Но Гарри был там. Он был там. Пока что этого должно было быть достаточно. Не было заклинания, которое Том не мог бы взломать, и рано или поздно он это сделает. Ему просто нужно было сначала выздороветь. Он был ужасно холодным. Слабость продолжала грызть каждую его кость; его магия была слишком хаотичной, чтобы нормально слушаться, но Том все еще пытался сосредоточиться и аппарировать домой. Воздух закружился вокруг него, и он рухнул на пол в их гостиной. У него кружилась голова, и он старался не двигаться, чтобы головокружение прошло. Но чем дольше он оставался неподвижным, тем хуже ему становилось. Теперь с ним было что-то ещё не так — что-то красное капало на ковёр. Кровь? Он поранился во время своего появления? Боль была, но она была где-то далеко. Встряхнув головой, чтобы прогнать туман, Том начал подниматься по лестнице. Он не понимал, куда идёт, пока не вошёл в комнату, и его не встретил поток концентрированного запаха Гарри, нежно коснувшийся его лица. Последовавшее за этим облегчение было таким приятным, что Том пошатнулся от его воздействия, закрыл глаза и жадно вдохнул. Спальня Гарри. Здесь он мог бы поправиться. Если бы какая-то часть Гарри была рядом, это помогло бы. Том проводил бы здесь каждый час, вдыхая его запах, а если бы тот в какой-то момент начал исчезать, он нашёл бы способ разделить его, придать ему форму и сохранить. Этого было бы достаточно, пока он не нашёл бы способ вернуть всё обратно. Его мысли стали вялыми. Брызнула ещё кровь, и Том пробормотал заклинание. Оно не закрыло рану, но кровь пошла медленнее. Хорошо. Гарри не понравится, если он испортит его пол. Что, если он откажется возвращаться из-за этого? Тому придётся позаботиться о том, чтобы всё выглядело идеально. Но сначала ему нужно было поспать. Может быть, это поможет ему почувствовать себя лучше. Ему удалось добраться до кровати, он рухнул на неё и забрался под одеяло, прижимаясь к нему, пока не оказался полностью окружённым его запахом — запахом Гарри. Его тело дрожало, темнота неуклонно распространялась, утягивая его обратно в бессознательное состояние. Но пока у него был этот запах, это утешение, он не боялся поддаться ему. Он не знал, почему так себя чувствует — он ведь был защитником Гарри, не так ли? Так почему же он хотел, чтобы Гарри защитил его прямо сейчас? Смятение нарастало, и тьма охотно им воспользовалась. Мгновение спустя Том почувствовал новый толчок, а затем он падал, падал, падал.

***

Он был не один. Даже не открывая глаз, Том почувствовал это. В комнате с ним кто-то был. Он знал эту кровать, знал этот запах, и его разум сразу же пришёл к единственному возможному выводу. — Гарри? — пробормотал Том. Наступила тишина, а затем кто-то судорожно выдохнул. — Нет. Это я, — прохрипел чужой голос. Бдительность и враждебность прогнали сонливость, и Том сел, повернувшись, чтобы посмотреть на незваного гостя. Лестрейндж. Сидит в кресле Гарри, рядом с кроватью Гарри, в комнате Гарри. Незваный, назойливый, оскорбительный. — Встань, — рявкнул Том. — Кто тебе разрешил сидеть здесь? Лестрейндж вскочил со стула, как ошпаренный. Его глаза были очень широко раскрыты. Он выглядел так, будто не спал несколько дней, и Том бы заметил это, если бы ему было не всё равно. — Какого чёрта ты здесь делаешь? — вместо этого спросил он. — Я тебя не вызывал. К его удивлению, Лестрейндж не отвел взгляда, как обычно. В его глазах вспыхнуло то, что у любого другого человека вызвало бы возмущение. — Ты должен был! — воскликнул он. Очевидно, его новообретённая храбрость не повлияла на его голос, потому что он дрожал. — Ты чуть не умер! Спасибо Салазару, что я нашёл тебя вовремя! Если бы я не пришёл, ты бы истёк кровью, выкашлял лёгкие или умер от обезвоживания! Это заставило Тома задуматься. Обезвоживание? Кровотечение? Когда это произошло? Воспоминания всплыли на поверхность, как будто они ждали этого вопроса. Яростная магическая буря, которую он вызвал, как только Гарри исчез, неспособность что-либо вспомнить; он чуть не сломал Апофису шею и пошёл по его следу. Луг, где должен был прятаться Гарри, осознание того, что невозможно разрушить магию, защищающую его; срыв и неудачную аппарацию. Когда он в последний раз пил или ел? В перерывах между повторяющимися приступами потери сознания Том даже не мог сказать, сколько прошло дней. Должно быть, всё это время он существовал только благодаря магии — неудивительно, что он чувствовал себя таким безумным и беспомощным. Теперь он был сильнее. В голове у него было относительно ясно, так что бы ни сделал Лестрейндж, это сработало. Не то чтобы ему это было нужно. Теперь он был аморальным, не так ли? Так что действия Лестрейнджа были совершенно неоправданными. Тому было бы хорошо в любом случае. Неохотное признание разбилось вдребезги, превратившись в враждебность. Том поправил одеяло и ненадолго закрыл глаза, когда новая волна запаха Гарри защекотала его ноздри. — Зачем ты пришёл? — холодно спросил он. Лестрейндж, вероятно, почувствовав перемену в его настроении, неловко поёжился. — Все гадали, куда ты подевался, — объяснил он. Теперь он кусал губы, и Тому вдруг захотелось их отрезать. Было бы забавно наблюдать, как Лестрейндж запинается и молит о пощаде. — С тех пор, как ты победил Грин-де-Вальда, вся страна в смятении. Все хотят тебя увидеть и поговорить с тобой. — Чем больше он говорил, тем взволнованнее становился его голос. — Ты сделал это, Том! Ты сделал это! Теперь они все хотят привлечь твоё внимание! Ты можешь договориться о встрече с кем угодно, и я имею в виду кого угодно. Мы могли бы начать с… Лестрейндж внезапно остановился. Его уверенность пошатнулась, и когда он продолжил, его голос звучал более подавленно. —Мы продолжаем говорить всем, что ты занят с кем-то другим, но я решил попытаться найти тебя. Ты не ответил на моё письмо. Меня это обеспокоило. Я знаю, что перешёл границы дозволенного, но ты должен понять… я имею в виду, я надеюсь, что ты понимаешь… Что случилось? Том молча окинул его взглядом. Ему не хотелось разговаривать. Бессвязная речь Лестрейнджа всё равно не заслуживала ответа. Он осторожно встал с кровати, проверяя, все ли в порядке с его конечностями. Кажется, все было в порядке. На руке не было раны, значит, Лестрейндж ее залечил. Где-то внутри него все еще таилось ужасное грызущее чувство, грозившее поглотить его, но теперь, когда он не был болен, Том чувствовал, что может с ним справиться. В основном. —Профессор Поттер не посещал уроки, - нерешительно сказал Лестрейндж. —Есть ли какая-то связь? Вы что,… Вы поссорились? Напряжение мгновенно затопило его, и гложущее чувство усилилось. — Не твоё дело, — коротко ответил Том. — Подожди в гостиной. Поднимись сюда через десять минут. У меня есть для тебя задание. Лестрейндж снова заколебался, но затем кивнул. Когда он ушёл, Том немного подождал, прежде чем последовать за ним. Однако на пороге он замер. Он не хотел выходить из комнаты Гарри. Он хотел остаться здесь, в комфорте, вдыхая его запах, пока не разрешит эту ситуацию. Но ему нужна была одежда и еда — он не мог позволить себе снова впасть в то разбитое состояние. Через несколько минут он сможет вернуться. Том вышел в коридор. Воздух там казался затхлым, в нём не хватало чего-то настолько жизненно важного, что его могло и не быть. У него перехватило дыхание, и не успел он опомниться, как снова оказался в комнате, рядом с кроватью, беспомощно хватаясь за одеяло Гарри и зарываясь в него лицом. С ним не всё в порядке. Он всё ещё не в порядке. У него пропало чувство гравитации — он завис в свободном падении, не в силах думать ни о чём, кроме своей сильной, сводящей с ума, всепоглощающей потребности в Гарри. Где он допустил ошибку? Как он мог так сильно просчитаться? Ему не нужна была одежда. Он приказал Лестрейнджу принести что-нибудь поесть, а затем начал придумывать, как противостоять заклинанию, которое Гарри использовал, чтобы спрятаться от него. Паника наконец ослабила свою хватку. Том заставил себя отпустить одеяло. Но его отсутствие казалось потерей, поэтому он быстро схватил его снова и закутался в него, вздыхая с облегчением, когда угрожающая туча горя рассеялась. Так, окутанный запахом и теплом Гарри, он снова смог начать думать.

***

Отталкивающие маглов чары изменились таким образом, что стали влиять на других волшебников. Заклинание невидимости значительно расширилось. Чары Фиделиус. Том уставился на составленный им список, пытаясь понять, не упустил ли он что-то. Вряд ли. Он знал всё, что нужно знать о чарах и заклинаниях, которые могут что-то скрывать, — он неустанно изучал их для своих будущих политических проектов. Гарри не мог обладать какими-то тайными знаниями. Если только это не из будущего. И он всё ещё не пересматривал воспоминания, так что не мог знать, прибыл ли Гарри из какого-то невероятно развитого мира. Эта мысль встревожила его. Его сердце забилось быстрее, и Том рассеянно прижал руку к груди, пытаясь унять неприятное жжение. — Тебе что-нибудь нужно? — спросил робкий голос. Том бросил короткий взгляд на Лестрейнджа, который сидел за только что появившимся столом с собственным пером в руках. — Нет, — сказал он. — Если только у тебя нет каких-нибудь стоящих идей. — Не думаю, что я могу сказать что-то, чего ты ещё не придумал, — признался Лестрейндж. Это было жалко, но честно, поэтому Том просто хмыкнул. Он ожидал, что на этом их разговор закончится, но Лестрейндж нервно откашлялся. — У меня есть несколько предложений, — осторожно произнёс он. — Не уверен, что они тебе понравятся, но если ты хочешь их услышать… Какое-то время Том продолжал смотреть на свой клочок пергамента. Трансформированные чары, отпугивающие магглов, были невозможны. Волшебники не могли так прятаться друг от друга. Заклинание невидимости было слишком простым, и его было легко обойти, в то время как Фиделиус требовал от Гарри абсолютного доверия к кому-то. Единственной полусвязью Гарри была связь с Дамблдором, и Том сомневался, что Гарри обратится к нему за помощью. Если бы он это сделал, ситуация всё равно была бы безнадёжной. Дамблдор ничего не сказал бы Тому, и даже если бы он умер, не было никаких гарантий, что именно он наложил заклинание. Он ничего не мог сделать и ничего не мог потерять. Не в этот момент. — Скажи мне, — попросил Том. Лестрейндж не сразу подчинился и крепче сжал перо. Что бы это ни было, это не могло быть чем-то хорошим, он был в этом уверен. — Я не хочу тебя обидеть, — наконец заговорил Лестрейндж. Его голос звучал обречённо, словно он знал, как отреагирует Том и как ему придётся это пережить. — Но ты действительно всё обдумал? Даже если у тебя получится... Если ты будешь сражаться, а Поттер не захочет, чтобы его нашли, он не обрадуется твоему вторжению. Это только усугубит ситуацию. На челюсти Тома задергалась мышца. Логично это или нет, но слова Лестрейнджа были оскорбительными, и они разожгли в нём пламя ярости — ярости, которая ждала новой искры. Она начала быстро нарастать, разворачиваясь и охватывая всё, до чего могла дотянуться, подталкиваемая образом того, как он находит способ добраться до Гарри, но сталкивается с очередным отказом. Он не был уверен, что переживет это. Только не снова. — Убирайся, — прошипел Том. Жидкая ярость жгла ему глаза. Она пульсировала под кожей, готовая вырваться наружу и сжечь мир. — Убирайся. Сейчас же. Лестрейндж отступил. Он выглядел подавленным, но не удивленным, и это было еще более оскорбительно, потому что Том не был предсказуемым. Он не был. — Возможно, есть другой способ, — попытался сказать Лестрейндж. Он не ушёл, так что взрыв, назревавший в груди Тома, всё ещё был направлен на цель. — Где бы он ни был, он не останется там навсегда. Он выйдет. Может быть, ты мог бы подождать его в тех местах, которые, как ты знаешь, он рано или поздно посетит… У этого был потенциал, но Том был слишком заведён, чтобы думать об этом. Потребность что-то разрушить блокировала все пути к рациональному мышлению — его магия бурлила от мощного желания вырваться наружу, и он ничего не мог с этим поделать. Лестрейндж захлопнул дверь в тот самый момент, когда она защёлкнулась. Комната задрожала под его воздействием, и только осознание того, что он не может позволить себе разрушить комнату Гарри, заставило Тома резко развернуться и направить всю ядовитую энергию в окно. Стекло разбилось. Большая часть осколков вылетела наружу, но вихрь магии занёс некоторые из них в комнату, швырнув их в Тома. Они впились в его кожу, и, как ни странно, боль была достаточно сильной, чтобы успокоить его. Яростное биение сердца утихло, и тело Тома обмякло. Он опустился на пол, прижав руки к кровоточащему лицу. В этот самый момент он почувствовал, что может продержаться. Может быть, недолго, точно не вечно, но хотя бы какое-то время, пока он не придумает, что делать. Боль могла бы помочь.

***

Через пятнадцать дней после отъезда Гарри Том отправил ему письмо. Затем он сидел в комнате Гарри, закутавшись в его одеяло, и смотрел в окно. Список с новыми идеями лежал на кровати рядом, но у него не было сил взять его. Он ждал, успокаивающе царапая ногтями кожу.

***

Через семнадцать дней после побега Гарри Том отправил ещё одно письмо. Оно звучало более отчаянно, чем предыдущее, и ждать ответа было тяжелее. Тем не менее он сидел у окна, пока Апофис не вернулся ни с чем. В ту ночь царапание не помогло.

***

Через двадцать дней после исчезновения Гарри Лестрейндж попытался с ним поговорить. — Люди всё ещё ждут твоего появления, — взмолился он. — Прошёл почти месяц, ты должен их увидеть. Ты должен вернуться в школу. Том рассеянно изучал узор поверхностных ран на своей коже и ничего не говорил. Он был не в настроении разговаривать. — Если бы ты постарался, если бы начал делать то, что планировал, может быть, Поттер вернулся бы, — выпалил Лестрейндж. — Вместо того чтобы сидеть здесь, как затворник, ты мог бы… Том резко вскинул голову. Волна мощной магии радостно обрушилась на Лестрейнджа, вышвырнув его из комнаты. После этого все стихло. Апофис не вернулся.

***

На двадцать четвёртый день Тому пришло в голову, что Гарри чувствует каждую рану, которую получил его организм. Осознание пришло с опозданием, но из-за оцепенения, охватившего его разум, он не удивился. Это всё изменило. Это всё изменило. То, что Гарри не отвечал на его письма, не означало, что он не мог с ним связаться — он мог. Его ритуал обеспечивал это. Гарри мог не обращать внимания на то, что он писал, мог вечно прятаться на своём лугу, но он бы заметил, если бы Том был ранен. Это причинило бы ему такую же боль. Хотел он того или нет, но в эти моменты он думал бы о Томе, и это было всё, о чём он мог просить. Том схватил свою палочку и направил её на руку. Пробормотав режущее заклинание, он вырезал: «Ты мне нужен», наблюдая, как в порезах начинает скапливаться кровь. Если бы он очень постарался, то почти поверил бы, что это кровь Гарри. Что Гарри здесь, с ним.

***

Утром Том исцелил свою руку. То, что вчера казалось спасением, теперь стало вопиющим доказательством его постыдной слабости, и даже он не зашёл так далеко, чтобы сохранить это. Но в тот момент, когда порезы исчезли, воображаемая связь с Гарри оборвалась. Шок прокатился по нему обратной волной, и Том снова потянулся за палочкой, прежде чем успел подумать об этом, и дрожащей рукой направил её на ладонь. На этот раз он сделал простой надрез. Затем он сел на кровать Гарри, прижав кровоточащую руку к груди, и раскачивался взад-вперёд.

***

Ему хотелось бы пойти на луг. Проводить дни в комнате Гарри было приятно, но если бы он мог сидеть в непосредственной близости от настоящего Гарри, даже не видя его… Но каждый раз, когда Том пытался выйти из комнаты, его снова охватывала паника, тяжёлым грузом ложившаяся на ноги и парализующая их. Он не знал почему — он просто знал, что должен оставаться внутри. Так он и делал, и луг оставался далёкой мечтой, которой он не был уверен, что когда-нибудь сможет достичь.

***

Ещё три раза он просыпался без воспоминаний. Бороться с самовольно наложенными блоками памяти было неприятно, но, по крайней мере, это требовало времени. В последнее время у Тома его было слишком много. Он был не против потратить его на что-то, что не приведёт к разрушению.

***

К сороковому дню ему стало противно от самого себя. Его руки превратились в сплошные шрамы, и единственным развлечением для него было смотреть на них и думать, что где-то Гарри, должно быть, видит те же отметины. Он ждал. Он не знал, чего именно, но он ждал, поэтому не выходил из комнаты.

***

Однажды утром Том проснулся от острой боли. Нахмурившись, он посмотрел вниз и замер. На его пальце расползался тонкий глубокий порез, как будто он чуть не отрубил его ножом. Это был не его палец, а значит, только Гарри мог его порезать. В его груди возникло странное ощущение, согревающее его после долгих веков холода. Том зачарованно смотрел на него. Гарри что-то делал там — он делал это прямо сейчас. Наверное, готовил. Слушал старую музыку, тихо подпевал, нарезал вездесущие овощи в зелёном фартуке, который Том подарил ему несколько лет назад. Его палец соскользнул и попал под нож; Гарри зашипел от боли, прищурился, глядя на порез, и пробормотал полушутливое ругательство. Теперь он, вероятно, ходит по кухне в поисках бинта. У Гарри были странные представления о лечении — он часто прибегал к маггловским методам, даже когда мог легко использовать магию. Туман апатии, окутавший разум Тома, начал рассеиваться. Его губы дрогнули в улыбке — ощущение было настолько забытым, что он почти испугался. Сознание вернулось, и он наконец почувствовал, что просыпается. Что он делает, сидя здесь, как жалкий неудачник? Почему он не воплощает свои планы в жизнь? Гарри, может, и решил игнорировать его письма, но это не могло длиться вечно. И если он не отвечает, Тому просто нужно найти новые способы связаться с ним — что-то помимо вырезания слов на его коже. Он встал, внезапно преисполнившись решимости. Его мышцы ныли от бездействия, поэтому Том несколько раз подёрнул ногами, нахмурившись, когда они всё ещё отказывались немедленно подчиняться. Что там сказал Лестрейндж? Гарри не будет сидеть на одном месте весь день. Он выйдет на улицу. Куда он пойдёт? Где Том может его поджидать? Ответ пришёл к нему ещё до того, как он успел как следует об этом подумать. Чарльз Поттер. Беда, которая не исчезнет, сколько бы лет ни прошло с тех пор, как Том его убил. У Гарри были чёткие представления о семье. Неважно, что он никогда не был знаком с Чарльзом Поттером лично, — он всё равно будет оплакивать его смерть. Гарри придёт на его могилу, чтобы отдать дань уважения. И именно там Том его и найдёт.

***

Впервые покидая комнату Гарри, он чувствовал себя странно. Сердце Тома сжалось в ожидании паники, но её не было, поэтому, немного поколебавшись, он продолжил идти. Лестрейндж спал в гостиной, пуская слюни на подушку. По крайней мере, это был не их дом — чем бы Лестрейндж ни пользовался, это было либо новое, либо зачарованное. Том не собирался позволять ему осквернять их с Гарри дом. И без того плохо, что Лестрейндж решил остаться здесь, а Том был слишком слаб, чтобы приказать ему уйти. Больше не нужно. Возможно, ему пришлось бы сделать ещё один надрез на пальце, но он наконец-то проснулся. На этот раз он надеялся, что это навсегда. Зимнее утро было пасмурным, но Том всё равно чувствовал, что солнце слепит его. Прикрыв глаза, он мысленно представил себе кладбище чистокровных волшебников и аппарировал туда. Место было просторным и мрачным. Вокруг было всего несколько человек — они стояли слишком далеко, чтобы рассмотреть его, но Том опустил взгляд, изучая свою одежду. Это была та же домашняя одежда, которую он надел несколько недель назад. Он не потрудился переодеться или взять пальто, хотя было прохладно. Так что, возможно, он ещё не совсем проснулся. Но это уже было началом. Прижав пальцы к порезу, Том попытался сосредоточиться. Для простого поискового заклинания ему не нужна была палочка, поэтому через секунду он двинулся вперёд, к нужной ему могиле. В его голове не было никаких мыслей, пока он не нашёл то, что искал, а потом они хлынули потоком, сменяя друг друга. Могила выглядела слишком украшенной. Цветы, игрушки, даже венки окружали её со всех сторон — всё это выглядело по-магловски и было совершенно безвкусным. Том присел на корточки и медленно оглядел украшения. Он не совсем понимал, что делает, — логичнее было бы найти укромное место и ждать там Гарри, но что-то в этом беспорядке привлекало его внимание. Здесь было что-то знакомое, что-то, что он узнал, даже не видя этого. Что это могло быть… Том остановился. Мысли прекратились, вернувшись в прежнее застывшее состояние. Кольцо поблескивало в тусклом солнечном свете, наполовину скрытое среди лимонно-жёлтых цветов. Лев на нём спал, а золото отражало солнечные лучи, из-за чего само кольцо почти не было видно на фоне жёлтого. Кольцо Гарри. То, что принес ему Том. Тошнота накатила с такой силой, что Том подался вперёд, прижав кулак ко рту. Он не знал, что потрясло его больше: тот факт, что Гарри уже был здесь и он опоздал, или то, что Гарри так легко избавился от своего дара, словно он был неважен. Нежелателен. Как и сам Том. Том отпрянул от могилы. Когда он поднялся на ноги, тошнота продолжала подступать к горлу: она заполняла каждую щель, которую могла найти, заражая всё своей мучительной тяжестью. Не раздумывая, Том потянулся и схватил кольцо, а затем аппарировал как можно дальше от ужасного осознания. Оно последовало за ним. Когда зрение немного прояснилось, Том увидел, что снова находится в комнате Гарри, но на этот раз это не успокоило его, а только разозлило ещё больше. Гарри отверг его. Гарри снова отверг его. На самом деле это не было настоящим отказом — конечно, Гарри хотел бы отдать своему предполагаемому родственнику то, что у него украли, но на вкус и ощупь это было то же самое. Гарри было плевать на его письма. Ему было плевать на то, что Том несколько раз ломал ему руки за последние несколько недель. Гарри было плевать на то, что он снова и снова вырезал на своей коже слова о том, что ему нужно, — но он заботился о мальчике, которого никогда не знал, настолько, что оставил ему подарок Тома. Это было иррационально. Крошечная часть его сознания, боровшаяся с надвигающимся безумием, пыталась донести это понимание до его разума, но пелена безысходности уже окутывала его, и Том стремительно тонул. Гарри действительно не хотел его. Он был ему не нужен. Прошло больше месяца, но он не передумал. Я ненавижу тебя. Эти слова ранили его сильнее, чем любое заклинание, и Том съёжился от боли, согнувшись пополам и обхватив себя руками. Я ненавижу тебя. Я ненавижу тебя.Я ненавижу тебя. Гарри ненавидел его. Его худший кошмар стал реальностью. Мир вокруг него вспыхивал, мерцал, взрывался миллионами искр, искажался и плавился, превращаясь в новые неузнаваемые формы. Звуки были приглушёнными, как будто доносились из-под воды — или, может быть, звуков не было вовсе, только постоянный звон, который не покидал его голову, как бы сильно он её ни сжимал. Том что-то прорычал себе под нос, дёрнувшись в новом направлении, но это не помогло. Давление в висках усиливалось, а свет вокруг него то становился ярче, то тускнел, то снова вспыхивал, пока у него не начали болеть глаза. С ним что-то было не так. Что-то было не так. Он не мог сосредоточиться. На этот раз его душила не просто паника — было что-то похуже. Что-то большое и уродливое медленно растягивалось внутри него, не просто выдавливая воздух из лёгких, но заставляя его забыть, как вообще должно выглядеть дыхание. Он терял самообладание, и это, должно быть, было безумием, не так ли? Должно быть, именно так это и ощущается. Что-то болело внутри него, и только сосредоточившись, он понял, что это его глаза. Они горели. Он что, плачет? Нет. Нет, он не мог — он был не один. Лестрейндж должен был быть рядом. Лестрейндж, никто, ничтожество, но всё, что у него было в этот момент, потому что человек, которого он хотел, человек, ради которого он отдал бы всё на свете, исчез. Свет снова задрожал, прежде чем внезапно погаснуть. Том вслепую потянулся к приближающейся тьме, жадно радуясь возможности вкусить забвение, но тут он услышал это. Два любимых, запретных слова. —Гарри Поттер... Потрясение от услышанного имени пронзило его до глубины души, прорвавшись сквозь тени и прогоняя их прочь. Ледяной поток ясности хлынул в его разум, и на короткое мгновение Том снова обрёл способность видеть. Он всё ещё был в комнате. Он не сбежал, несмотря на все свои попытки, — и он был прав, Лестрейндж тоже был здесь. Он что-то взволнованно говорил, размахивая руками, и было ясно, что именно он воспользовался возможностью говорить. — Заткнись, — выдохнул Том. Его голос был таким хриплым, что он едва узнавал его. Он вообще говорил? Лестрейндж замолчал, значит, говорил. Тяжело дыша, Том попытался встать. Как он оказался на коленях? Он не мог вспомнить. — Заткнись, — снова прохрипел он. — Не произноси его имя. Никогда не произноси его имя. Это запрещено, ты не… достоин этого. Это моё право. Только у меня есть это право, ты понимаешь? — Д-да, — запнулся Лестрейндж. Его широко раскрытые глаза вызвали у Тома прилив мстительного удовольствия, но сразу после этого мир начал меркнуть. Безумие вернулось, разрастаясь в его мозгу и заставляя его бесцельно дёргаться, и он внезапно испугался, что сойдёт с ума. Он едва чувствовал своё тело и не понимал, что оно делает. Его сознание уплыло, но на этот раз расставание было чистой мукой. Гарри. Гарри, ушел. Ушел из этого мира, как будто его никогда и не существовало, без единого следа от него, кроме кольца — с таким же успехом он мог прятаться в другой вселенной, потому что Том никак не мог до него добраться. Все, что у него было, - это луг и ручей, и он понятия не имел, что лежит за ними. Мысли взорвались в его голове, пронзая болью каждую клеточку. Том упал на колени. Ему хотелось корчиться от этой странной, пронзительной боли — она была повсюду, она была горячей, она была невыносимой, и всё, чего он хотел, — чтобы она прекратилась. Он не мог дышать, не мог думать — ему нужен был перерыв. Просто небольшой перерыв от всего этого. — Убей меня, — что-то, должно быть, его губы, вытолкнуло наружу. — Ты ведь ещё не пробовал это заклинание, да? Сделай это сейчас. В паническом голосе Лестрейнджа звучали слова, которых Том не понимал. Боль усиливалась, скручивая его кости так же, как она разрушала его разум, и это не могло продолжаться. Он больше не мог этого выносить. Собравшись с последними силами, Том попытался сосредоточиться. Комната снова поплыла перед глазами. — Ну же, — прошипел он Лестрейнджу. — Перестань быть таким трусом. — Ты не понимаешь, о чём говоришь! — закричал Лестрейндж. По его лицу медленно текли крупные слёзы. — Ты сам не свой! — Со мной ничего не случится, дурак! А теперь сделай это — или я сделаю это с тобой, и, в отличие от меня, ты никогда больше не выйдешь из этой комнаты. Тело Лестрейнджа задрожало, когда он поднял палочку, но затем он тут же опустил руку. — Я не могу, — взмолился он. Его голос тоже дрожал. — Не заставляй меня, я не могу этого сделать. Ты не понимаешь? Я люблю… Том рассмеялся — слишком истерично, чтобы это был его смех. — Вот почему ты ничтожество, — прохрипел он. Зрение его затуманилось, сменившись приступами бреда. — Вот почему ты никогда не сможешь быть таким, как он. Он сильный. Несмотря на все свои слабости, он сильный. Ты насекомое. Маленькая ничтожная тварь, которая даже не может… — Авада Кедавра! —Лестрейндж закричал. Его слова были неровными рыданиями, но в них была зелень, а затем наступил покой, и Том улыбался.

***

Пустота была спокойной. Целительной. Он плыл в ней, не имея формы, наслаждаясь покоем и тишиной. Он не помнил, кто он и что здесь делает, но чувствовал себя довольным, и это было всё, что имело значение. Однако постепенно умиротворение сменилось чем-то другим. Оно стало неустойчивым, холодным, и чем больше времени он проводил в нём, тем тяжелее ему становилось. Вскоре замелькали первые проблески реальности, и Том проснулся. Он лежал в кровати Гарри. Снаружи было темно, и кто-то хлюпал носом на полу, издавая множество жалобных звуков. Нахмурившись, Том сел и посмотрел вниз. Лестрейндж полулежал там, закрыв лицо руками, и рыдал так громко, что у Тома мгновенно возникло раздражение. — Заткнись, — резко сказал он. — И не пачкай пол своими слюнями. А ещё лучше — убирайся отсюда. Я не в настроении терпеть тебя. Раздался вскрик. Затем Лестрейндж повернулся лицом к кровати и уставился на Тома с ужасом, который Том счёл бы забавным, если бы депрессия снова не начала опутывать его своими сетями. Его отсрочка закончилась. Он снова вернулся в реальный мир. В мир, где Гарри пропал и ненавидел его, а Лестрейндж был единственным, кто хотел составить ему компанию. — Этого не может быть, — заикаясь, пробормотал Лестрейндж. Его глаза выпучились от шока и благоговения одновременно. — Ты… Ты должен быть мёртв. Я убил… Ты заставил меня убить тебя! Ты… — Да, я знаю. Я был мертв, — огрызнулся на него Том. Он чувствовал тяжесть кольца Гарри в кармане. Боль пульсировала, медленно распространяясь по венам, стремясь наполнить его знакомым ужасом и безысходностью. — Как видишь, меня не убить. Так что убирайся. Пока не говори остальным. Лестрейндж продолжал смотреть на него. Его водянистые глаза затуманились, а затем засияли от такой сильной тоски и страсти, что сердце Тома сжалось в ответ, напомнив ему о собственных чувствах. Он, наверное, смотрел на Гарри точно так же. С тоской. Одурманенный. Влюблённый. Готовый часами просто смотреть, изучать каждую его черту и запоминать их. Но память была ненадёжной. К этому моменту она уже подводила его — он не мог вспомнить, насколько ярко горели глаза Гарри, насколько широко он улыбался. Какие детали исчезнут следующими? Что у него останется? — Убирайся, — тихо повторил Том. — Я больше не буду приказывать тебе. Это наконец вывело Лестрейнджа из транса. Он вскочил, яростно кивая и вытирая застывшие слёзы с лица. — Я не скажу, — поклялся он. Это прозвучало как клятва. — Но когда ты позволишь, я расскажу всем, какой ты могущественный и великолепный. Ты… — Лестрейндж... — Ты не дал мне договорить, но я должен. — Либо Том потерял самообладание, либо Лестрейндж осмелел, потому что вопреки его приказу он шагнул ближе. Его глаза сияли такой неистовой преданностью, что это граничило с обожанием — Том практически ощущал его магию. — Я люблю тебя. Разве ты не видишь, Том? Я люблю. И я знаю, что ты любишь… его, но его здесь нет. Его здесь нет — здесь я. Разве это ничего не значит? Разве я не доказал, что сделаю всё, о чём бы ты меня ни попросил? Если бы ты дал мне шанс, мы могли бы сделать всё, что угодно! Я бы никогда не бросил тебя и никогда бы не заставил тебя пройти через то, что ты прошел. Если бы ты только… — Конечно, не стал бы, — апатично сказал Том. Ему хотелось рассмеяться, но пустота снова завладела его разумом, оставив после себя лишь опустошение. Всё, что ему удалось, — это слегка улыбнуться. — Потому что я никогда ничего к тебе не испытывал. Мне всё равно, жив ты или мёртв. Ты можешь быть полезен с политической точки зрения. На этом мой интерес к тебе заканчивается. Ты всё ещё хочешь остаться со мной? На лице Лестрейнджа отразились неуверенность, обида и решимость. Том ждал, что будет дальше, удивляясь собственному терпению, и когда решимость взяла верх, он чуть не рассмеялся. Ситуация казалась сюрреалистичной: он сидел в пустой комнате Гарри, тратя время на того, кто был лишь отчасти забавен, и смех внезапно сдавил ему горло, пытаясь вырваться наружу. Головокружение вернулось с новой силой, и Том откинулся назад, слишком отстранённый от собственного тела, чтобы сопротивляться. — Да, — сказал Лестрейндж. Он, вероятно, думал, что выглядит серьёзным, но Том видел только надежду и отчаяние. — Я остался с тобой в самые трудные времена. Я всегда буду с тобой — я никогда не брошу тебя. Вот что такое любовь. И вдруг это перестало быть забавным. Том напрягся, когда что-то жизненно важное вырвалось из его нутра, оставив зияющую дыру, наполненную тревогой и болью. Я никогда не откажусь от тебя. Вот что такое любовь. Том мог бы согласиться с этим определением. Но если это действительно была любовь, то Гарри больше не любил его. Он ушёл. Он не вернётся. Липкое щупальце обвилось вокруг его сердца, выдавливая из него жизнь. Том ссутулил плечи и пристально посмотрел на Лестрейнджа. — Я тебе кое-что скажу, — прохрипел он. Его голос был слишком тихим, но он думал, что его можно понять. — Я тебе кое-что скажу, а потом ты уйдёшь, и мы больше никогда не будем говорить об этом. Ты меня не знаешь. Даже после этого месяца ты меня не знаешь. И никогда не будем говорить об этом. И никогда не узнаешь. Мы с тобой живём в разных мирах, и наши пути никогда не пересекутся. Знаешь почему? Последовала пауза, затем Лестрейндж покачал головой. Его губы дрожали, и этот жалкий образ был ему очень близок. — Потому что ты — последователь, — сказал Том. Ему хотелось бы быть более сдержанным, подобрать более резкие слова, но его язык двигался без его ведома. — Ты слаб. Тебе нужен кто-то, кто будет тебя вести. Твоя преданность может быть абсолютной, но сама по себе она не делает тебя выдающимся. Ты готов целовать мне ноги, а я этого не хочу. В то же время, если бы ты попытался бунтовать, я бы раздавил тебя, не дав тебе даже осознать это. Что бы ты ни делал, я никогда не буду удовлетворён. Я никогда не буду доволен тобой, и тебя никогда не будет достаточно. Должно быть, он произвёл впечатление, потому что Лестрейндж отступил назад. Он обхватил себя руками, прячась от правды, и боль Тома вспыхнула ярче при виде этой позы. Он делал то же самое. Он делал это снова и снова, но это никогда не помогало, потому что Гарри так и не вернулся. Пришло время покончить с этим. — Для меня ты не более чем собака, — заключил Том. Его голос доносился издалека. — И мне не нужны ни твои слюнявые нежности, ни твои попытки бунтовать. Так что иди. Выполняй свой долг. Не возвращайся, пока я тебя не позову. Возможно, позже я вознагражу тебя за преданность, но раз уж я это сделал, то могу и наказать за то, что ты перешёл границы дозволенного. Я больше не хочу слышать то, что ты мне сказал. Это понятно? Лестрейндж открыл рот, чтобы что-то сказать, но не издал ни звука. Он выглядел опустошённым, и Тому очень хотелось, чтобы это облегчило его собственное опустошение. Этого не произошло. По-прежнему не говоря ни слова, Лестрейндж развернулся. Его плечи тряслись. Он аппарировал с хлопком, а Том подтянул колени к груди и свернулся калачиком на кровати Гарри. Снова один. Один до тех пор, пока Гарри не вернется. Тишина становилась всё более гнетущей. Она давила на его разум, затем на его тело, вдавливая его в поверхность кровати, пока каждый вдох не превращался в ожесточённую борьбу. Он не знал, что делать. Он просто… он не знал, что делать. Он мог бы пережить тот факт, что Гарри вернул ему кольцо, но только если бы взамен он мог получить что-то другое — что угодно другое. Что угодно, что сделало бы ситуацию хотя бы немного более терпимой. Но ничего не было. И если Гарри никак не отреагировал на то, что Том умер, что кто-то его убил, значит, ему было всё равно. Боль от этой мысли была острой, всепоглощающей, безжалостной в своём натиске. Его дыхание превратилось в хриплые, сдавленные звуки, и Том прижался лбом к коленям, пытаясь заставить себя остановиться. Не сработало. Стало только хуже. Глаза залила ненавистная жидкость, а затем она обожгла лицо, потекла вниз, оставляя горячие следы. Его грудь продолжала вздыматься, и то, что всего десять минут назад было освобождающей пустотой, теперь наполнилось шёпотом обвинений и насмешливым смехом. Что он сделал не так? Что он сделал такого, что заслужил это? Может, ему стоило подойти к ритуалу более осторожно, но Гарри тоже этого хотел! Теперь они оба в безопасности, они будут вместе навсегда — Гарри пообещал, что никогда его не бросит, так что ему больше никто не нужен. Почему он так отреагировал? Как он мог разлюбить Тома из-за чего-то подобного? Он простил его за Чарльза, но не мог простить за ритуал? В этом не было никакого смысла! Стены медленно, но верно смыкались над его головой. Том хотел поднять голову, чтобы убедиться, что там ничего нет, но его разум продолжал кричать, и всё, что он мог делать, — это лежать и дрожать. Безумие шипело на него, и Том яростно впился ногтями в руку, вдавливая их, пока не содрал кожу. Он должен был оставаться в сознании. Он должен был оставаться в сознании, потому что, если бы он этого не сделал, он не знал бы, что с ним случится. Может быть, он проснулся бы сумасшедшим. Может быть, его одолели бы голоса. Может быть, он не помнил бы не только Гарри, но и себя. Может быть… Что-то яркое и сияющее вспыхнуло в комнате. Ослепительный свет пробился даже сквозь веки Тома, и он резко вскинул голову, потрясённый и дезориентированный. Дракон. Знакомый серебристый дракон с огромными крыльями и необычной пастью, растянутой в вечной улыбке. Он остановился в нескольких сантиметрах от кровати. Том чувствовал исходящее от него электрическое тепло, энергию, которую он излучал. Он бы потянулся вперёд, чтобы коснуться его, если бы не застыл от изумления. У него что, галлюцинации? Или дракон действительно здесь? Это был Патронус. Патронус Гарри. Том ведь не мог этого придумать, верно? Если бы его воображение было таким ярким, он бы вызвал самого Гарри, а не это. Сомнения продолжали нарастать, когда дракон внезапно открыл пасть. Затем он заговорил голосом Гарри — раздражённым, расстроенным, но несомненно голосом Гарри. —Прекрати это. Всего два слова. Сказав их, дракон исчез, оставив Тома смотреть на то место, где он только что был. Патронус Гарри. Он видел Патронуса Гарри. Он слышал голос Гарри. Гарри отправил ему сообщение. Гарри сказал ему остановиться. Том медленно перевёл взгляд на свою кровоточащую руку и задержал его на ней. Это то, о чём просил Гарри? Чтобы он больше не причинял себе вреда? Вероятно, он был зол из-за того, что ему пришлось пережить те же раны. И из-за того, что он тоже умер. Но это не имело значения. Гарри отправил ему сообщение. Он отправил сообщение, он отправил свой голос, и хотя это были всего два слова, они осветили Тома изнутри. Они вкололи ему такую головокружительную дозу радости, что она пронеслась через все уголки его сознания подобно молнии, пробиваясь сквозь тьму и яд. Безумие отступило далеко позади, и Том встал, не в силах стереть с лица глупую, болезненно широкую ухмылку. Он слышал голос Гарри. С таким топливом он чувствовал себя сильным. Полным энергии. Готовым к самым большим свершениям. Более спокойная часть его души пыталась шепнуть, что это счастье не продлится долго. Время пройдёт, Гарри не вернётся, и его голос снова станет воспоминанием, которое снова повергнет Тома в уныние. Как ни странно, сомнения не причиняли ему боли. Том продолжал улыбаться, позволяя восторгу растопить каждую застывшую частичку своего тела. Гарри было не всё равно. По крайней мере, в какой-то степени. У Тома не было сил что-либо здесь контролировать, но по какой-то причине он был уверен, что это ещё не конец. Нет, это было только начало. Гарри снова свяжется с ним, он верил в это всем сердцем. И он знал, что ему нужно было сделать.

***

Сначала он принял ванну. Очищающие заклинания никогда не были полностью эффективными, и ощущение воды на коже вызвало у него забытое чувство радости. Том позволил себе насладиться этим двадцатью минутами, прежде чем наконец вылез из ванны и надел чистую одежду. Следующим шагом было правильно обработать его новую, нанесённую им самим, рану — так, как это сделал бы Гарри. Это заняло бы больше времени и было бы похоже на маггловские методы, но Том хотел почувствовать эту связь. С той ужасной ночи много лет назад, когда Гарри чуть не умер у него на руках, перерезав себе горло, он изучил всё, что мог, о целительстве. Эта область магии не давалась ему легко, но сила его магии компенсировала отсутствие врождённого таланта. Он добился удивительных результатов — таких, которые, он был уверен, впечатлили бы даже Дамблдора, потому что, в отличие от Тома, у старика не было личной мотивации расширять спектр своих способностей. Но теперь… теперь исцеление раны не было его целью. Целью была связь с Гарри. Поэтому Том приготовил мази, взял маггловские бинты и осторожно обработал свою руку, не обращая внимания на тупую боль. К тому моменту она была едва заметна. Следующий этап был более сложным. Ему нужно было поесть. Его желудок был пуст, как и горло, поэтому Том не был уверен, что у него получится с первой попытки. Но если он хотел перейти к последнему этапу, ему нужно было восстановить силы, а делать это с помощью магии казалось нечестным после того, какой подарок он получил сегодня. Он решил приготовить картофельное пюре. Жёлтая масса на его тарелке выглядела безжизненной и неаппетитной, но, по крайней мере, она была тёплой. Том положил в рот маленькую порцию. В животе у него предупреждающе заурчало, и, когда он скрутился в ещё более тугой узел, Том сглотнул. На вкус она тоже была безвкусной. Он практически чувствовал, как маленький кусочек пюре мучительно медленно опускается вниз, пытаясь добраться до места назначения. Когда он добрался, Том попробовал ещё раз, но его горло отказывалось работать. Внезапно простой процесс глотания превратился в непреодолимое препятствие, и Том чуть не выплюнул картошку обратно на тарелку в неожиданном приступе паники. В то же время к панике примешивалась более знакомая ярость. Он не позволит какому-то глупому бунту тела отнимать у него время. Ему нужно было ответить Гарри. А для этого ему нужны были все его силы. Призвав сливочное пиво, Том сделал глоток, чтобы запить еду. Он продолжал повторять этот процесс, пока ему не удалось протолкнуть картошку в желудок. Там что-то угрожающе бурлило, но это уже не волновало его — он сделал то, что собирался. Гарри бы им гордился. Теперь он, наконец, мог ответить. Оставив грязную тарелку на столе, Том вернулся в комнату Гарри, завернулся в пахнущее Гарри одеяло и поднял палочку. Сосредоточился. Счастье казалось далёким и забытым понятием, но события, которые его вызвали, были поразительно ясны в его сознании. Том думал о поцелуе. Он думал о том, каким застывшим и безучастным был Гарри поначалу и как он наконец ответил на поцелуй — нерешительно, медленно и так нежно, что у Тома на мгновение помутилось в глазах от экстатической радости. Каждое осторожное, нежное движение запечатлелось в его памяти, и теперь он заново переживал каждое мгновение, позволяя им наполнять его разум тоской и желанием. — Экспекто Патронум, — пробормотал он. В воздухе вспыхнуло жалкое сияние, за которым ничего не последовало. Поморщившись, он попробовал еще раз. Узнав секрет Гарри после того, как понял, что Гарри узнал его секрет; увидев возможность завершить свой ритуал… Том никогда не хотел думать о последствиях, но изолированное воспоминание могло сработать. —Экспекто Патронум. На этот раз не было даже искры. Его разум внезапно опустел, лишившись других счастливых моментов, и уныние сгустилось, как тьма, отрезая его от дневного света. Дневной свет. Солнце. Возможно, большинство его воспоминаний теперь отравлены настоящим, но сияние Патронуса Гарри всё ещё было ярким. Оно было тёплым, заботливым и всеобъемлющим — это был символ любви, и Том ухватился за него всем своим существом. — Экспекто Патронум. Ничего. Ничего. Ничего! Его сердце упало, когда к потолку метнулась серебристая тень — такой же дракон, как у Гарри, только чуть более тусклый. Он сделал несколько кругов по комнате и сел, глядя на него своими бледными глазами. Это сработало! Это действительно сработало! Том улыбнулся, не в силах сдержать головокружение. — Сработало, — повторил он вслух так тихо, что его едва было слышно. Он не утратил способность вызывать Патронуса. Гарри бы это оценил… не так ли? Пришло время отправить сообщение, но у него внезапно пересохло во рту. Что он мог сказать? Почему он не подумал об этом раньше? Губы Тома приоткрылись, но он не издал ни звука. Дракон наклонил голову в немом вопросе. — Я… я не был уверен, что твой Патронус останется прежним, — запнулся Том и покраснел, смущённый своей неспособностью говорить чётко. — Я думал, что он будет другим, — поспешно добавил он и тут же пожалел об этом. Боже, он только всё испортил. Он был беспомощен. Должно быть, его разум действительно помутился, если это всё, что он смог сказать. Дракон фыркнул, прежде чем исчезнуть, доставив послание адресату, которого он слишком хорошо знал. Колени Тома слишком ослабли, чтобы он мог идти, поэтому он сел прямо на пол, уставившись в противоположную стену и ожидая. Возможно, Гарри ответит сегодня. Если бы он мог получить ещё один ответ, даже если бы он снова был очень коротким… Том вздрогнул и плотнее закутался в одеяло. Он рассчитывал бодрствовать несколько часов, надеясь, что не заснёт, но не прошло и пяти минут, как гораздо более яркий Патронус осветил комнату. Том подпрыгнул, как от удара током. Его взгляд мгновенно приковался к этой неземной фигуре, готовый поглотить её, поглотить каждое слово, которое она произносила. — А почему он должен быть другим? — спросил Гарри. На этот раз в его голосе не было раздражения — только мягкость. Нейтральность. И всё же каждый нейтральный слог наполнял Тома таким воодушевлением, что он задрожал, чувствуя себя одновременно на седьмом небе от счастья и на земле. Это было слишком чудесно, чтобы быть правдой. Услышать, как Гарри говорит с ним, — всего два месяца назад это мало что значило, но теперь это была самая большая награда, которую Том только мог себе представить. Он нерешительно поднял палочку. Он надеялся, что у него хватит магии, чтобы вызвать ещё одного Патронуса, но не был в этом уверен, особенно когда слова, которые он хотел сказать, уже душили его. Одно усилие. Всего одно усилие. Гарри разговаривал с ним — этого было достаточно, чтобы создать дюжину Патронусов. — Экспекто патронум, — прошептал Том. Дракон скользнул вперёд с кончика его палочки. На этот раз он был меньше, его очертания едва виднелись, но он всё равно ждал послания, и Том поспешил его отправить. — Потому что ты меня ненавидишь, — сказал он, с трудом выдавливая из себя каждое обидное слово. — Я думал, что твоя магия тоже меня ненавидит. Он хотел добавить что-то ещё, но Патронус сверкнул и исчез из виду, не дав ему такой возможности. Том в замешательстве нахмурил брови. Дошло ли оно до Гарри или было слишком слабым и просто исчезло в никуда, унеся с собой послание Тома? Узнать это было невозможно — если только Гарри не ответит. Снова началось ожидание. На этот раз Том не мог усидеть на месте: он ходил по комнате, напряжённый и странно взволнованный. Не знать, получил ли Гарри его сообщение, было хуже, чем просто ждать ответа. Он бы проверил, но никак не мог заставить себя почувствовать себя достаточно счастливым. Не сейчас, когда его терзали тревога и неуверенность. Прошёл час. Потом два. После третьего Том сделал глубокий вдох и наконец заставил себя остановиться. Это было не идеально, конечно, не идеально, но и не противоположно идеалу. То, что он получил сегодня, было больше того, что было доступно ему вчера. Когда он ляжет спать этой ночью, он сможет с абсолютной ясностью вспомнить голос Гарри. Он сможет насладиться его интонациями, его тембром, его противоречивой мягкой хрипотцой — но больше всего он позволит себе погрузиться в тёплое осознание того, что Патронус Гарри по-прежнему отражает его. Какие бы эмоции он ни испытывал, какой бы сильной ни была его ненависть, это было не единственное, что он чувствовал. Сегодня он мог бы прожить на этом. Возможно, он мог бы прожить даже завтра и послезавтра. Сделав ещё один глубокий вдох, Том расправил плечи. Он очень осторожно положил одеяло на кровать, словно оно было чем-то хрупким. Затем он вышел из комнаты, довольный тем, что его сердце даже не забилось чаще. Панику сдерживал ослепительный свет Патронуса Гарри, который Том продолжал себе представлять. Если бы он постарался, то почти увидел бы, как тот обвивается вокруг него, защищая и успокаивая. Он сменил повязку на ране, приготовил себе овощной салат и вымыл посуду. После небольшой внутренней борьбы он включил радио и послушал несколько рождественских песен. Это было не особенно приятно, но и не ужасно. Он почти мог представить, как Гарри сидит рядом, попивает какао и покачивает головой в такт музыке, ухмыляясь, когда Том закатывает глаза. Настроение Тома улучшилось. Когда он наконец лёг спать, то почти гордился собой. Он надеялся, что Гарри тоже будет рад.

***

Утром его встретил Апофис. Том давно его не видел, поэтому нахмурился, не зная, радоваться ему или злиться. — Где ты был? — спросил он. Зевок исказил его слова, и Том тряхнул головой, чтобы избавиться от сонливости. Апофис ответил каким-то обиженным звуком, прежде чем уронить письмо ему на живот. — Что это должно значить? Лестрейндж это прислал? Клянусь, если ты останешься с этим идиотом... — слова Тома оборвались, когда он увидел почерк. Почерк. Самый уникальный и самый красивый почерк, который был только у одного человека. В ушах стоял непрерывный гул, но Том едва замечал его. Он сжимал письмо в руках, боясь моргнуть и отвести от него взгляд, потому что… что, если он ошибался? Что, если он моргнёт, а когда снова посмотрит, почерк будет совсем другим? Прежде чем это произошло, он уткнулся лицом в пергамент и вздрогнул, когда волна знакомого запаха обрушилась на него головокружительной волной. Древесная пыль. Куркума. Лёгкий аромат сирени. Безопасность. То самое сочетание, которое он миллион раз вдыхал в их доме; тот же запах, который исходил от его Амортенции, когда его поразило это ошеломляющее осознание, одновременно удивительное и ожидаемое. Он всегда знал, что хочет, чтобы Гарри принадлежал ему. Он просто не осознавал, насколько сильно он этого хочет. И теперь этот запах окутывал письмо, заставляя его сердце трепетать, а дыхание — сбиваться. Том крепче сжал его в руке. Его мысли уже неслись вперёд в навязчивом стремлении определить, сколько строк в письме, сколько чернильных пятен, где Гарри слишком сильно надавил на перо, о чём он мог думать в тот момент… Том зашипел на себя. Звук был достаточно громким, чтобы вырвать его из глубин разума — даже Апофис отскочил назад, подозрительно глядя на него. Сейчас было не время. Позже он разберёт это сообщение по косточкам. А сейчас ему нужно было прочитать его, к добру или к худу, — прочитать и пережить. Кончики его пальцев онемели. На окружающий мир опустилась густая пелена, и письмо было единственным, что Том ещё мог ясно видеть. Сделав глубокий судорожный вдох, он пробежал глазами по первым строчкам. Том. Я не ненавижу тебя. Не думаю, что смог бы. Но это ничего не меняет. Ты не уважаешь меня. Ты предал меня так много раз, что я не знаю, с чего начать перечислять. То, что ты сделал, показывает, как далеки мы от того, чтобы понимать друг друга. У меня всё ещё была надежда, она была у меня много лет, но ты зашёл слишком далеко. Я не могу этого принять. Я не знаю, что я чувствую прямо сейчас. Ты превзошёл мои худшие ожидания, и я чувствую себя потерянным. Я больше не уверен, что было правдой. Ты вообще провёл этот ритуал, потому что хотел меня? Или ты хотел моё бессмертие? Ты всегда говоришь одно, а имеешь в виду другое, и сейчас я не уверен, что именно. Я не уверен, начал ли ты всё это, потому что хотел защитить меня или защитить себя. Я не уверен, что ты вообще воспринимаешь меня как реального человека. Ты вынудил меня сделать то, что я должен был сделать добровольно. И я мог бы понять это, если бы это случилось в любой другой момент. Я мог бы прийти в себя, если бы потратил достаточно времени на размышления об этом и попытки оправдать твои действия. Но в тот момент, который ты выбрал? Ты узнал, что убил не только моего родственника, но и моего отца, что ты лишил меня надежды когда-нибудь с ним встретиться, — и я простил тебя. Я был готов дать тебе шанс и попытаться всё уладить. Вместо того чтобы проявить — даже не благодарность, а хотя бы элементарную человечность и понимание, ты снова обманул моё доверие. Стоило ли оно того? Тебе нравится быть бессмертным? Мысль о моей верности делает тебя счастливым, даже когда у тебя нет возможности увидеть это своими глазами? Тот факт, что я не могу принадлежать другим, не означает, что я буду принадлежать тебе, Том. Если уж на то пошло, ты сам это обеспечил. Но то, что ты причиняешь мне боль, не значит, что я хочу видеть, как ты страдаешь. Так что перестань разрушать себя. Ты хотел заниматься политикой — занимайся. Сделай мир лучше. Покажи мне, что я не совсем ошибался и что моя любовь к тебе привнесла хоть что-то хорошее в жизни других людей. Может быть, однажды этого будет достаточно. Гарри Несколько минут Том смотрел на письмо. Он перечитал его, дошёл до конца, вернулся к началу и продолжал повторять этот процесс, пока не запомнил каждое слово, пока оно не выжгло его мозг. Он чувствовал себя… ошеломлённым. Возбуждённым. Подавленным. Неверящим. Обиженный, счастливый и злой. Очень злой. Это было ужасное письмо. Оно дало ему надежду, и оно было от Гарри, но предположения в нём были настолько возмутительными, что Том никогда бы не поверил, что Гарри мог так думать, если бы не держал доказательство в руках. Бессмертие? Гарри предположил, что он провёл ритуал из-за бессмертия? Что вообще… в этом не было смысла! Почему он так подумал? И что там насчёт убийства его отца? Неужели Чарльз был его прямым родственником, дедом? Неудобно. Возможно, это немного лучше объясняет состояние Гарри. Ему следовало уделять больше внимания этим воспоминаниям. Однако бессмертие… Если Гарри не был уверен в чём-то столь простом, значит, Том разрушил гораздо больше, чем он думал. И он должен был это исправить. Чего бы это ни стоило. Его пальцы задрожали, ему не терпелось начать писать. Том остановил себя, лишь собрав все остатки самообладания, которые у него были. На этот раз он не станет торопиться с ответом. Он подумает, прежде чем писать письмо, потому что ему нужно многое сказать, а Гарри может в любой момент перестать читать. Каждая строчка должна быть значимой. Том заставил себя разжать пальцы. С предельной осторожностью положив письмо на подушку, он призвал свою одежду, надел её и аппарировал в лес, который они с Гарри часто посещали. Так, в окружении деревьев, бесцельно бродя по окрестностям, он начал размышлять.

***

Гарри, Речь никогда не шла о бессмертии. Речь всегда шла о тебе. Ты знаешь, что твоя жизнь значит для меня. Ты... ты сам сделал её разменной монетой, чтобы контролировать меня. Если бы твоя безопасность не была главной мотивацией во всём, что я делаю, почему ты полагаешься на неё в своей системе поощрений и наказаний? То, что я сказал, было правдой. Я разработал свой план почти сразу после твоей первой «практической демонстрации» мне. Я хотел, чтобы ты был в безопасности. Как ты можешь в этом сомневаться? Почему я вообще так сильно заинтересовался бессмертием, если бы ты не был в этом замешан? Я достаточно силён, чтобы позаботиться о себе. В отличие от тебя, я не склонен к саморазрушению, поэтому я бы не стал так сильно беспокоиться о своей защите. Я не знал о твоём отце. Признаюсь, я был рассеян, когда просматривал воспоминания, которыми ты поделился. Я также признаю, что даже если бы я знал, это ничего бы не изменило, потому что я хотел завершить этот ритуал. Я не жалею о своей идее, но, возможно, жалею о том, что сделал это так, как сделал. Я уважаю тебя. Правда. Я уважаю тебя больше, чем кого-либо. Иногда я так сильно хочу будущего с тобой, что настоящее теряет свою значимость, и я перестаю ясно мыслить. Ты нужен мне — не думаю, что ты можешь себе это представить. И мне нужно, чтобы ты был только моим, чтобы я знал, что у тебя никогда не будет шанса найти значимую связь с кем-то другим. Для меня это важно. Ты обещал, что никто не будет так важен для тебя, как я, так почему же ты так против того, чтобы я это обеспечивал? Я не понимаю. Да, я сделал это без твоего прямого разрешения, но почему ты так злишься? Это вопрос принципа? Как ты мог уйти из-за этого? Я не в школе. Я почти не покидаю наш дом, поэтому не уверен, что смогу вернуться в мир политики и притворяться, что это для меня важно — это не так, не без тебя. Скажи мне, что ты вернёшься. Ты должен. Если я собираюсь изменить мир к лучшему, ты нужен мне рядом. Том

***

Может быть, он немного перестарался со своим письмом. Ему не следовало говорить то, что он сказал, не следовало быть таким настойчивым. С другой стороны, Гарри нравилась честность. Он мог это оценить. В течение двух дней, пока он ждал ответа, Том переодевался, ел и даже выходил на короткие прогулки. Он ложился спать с письмом Гарри в руках, снова и снова перечитывая последний абзац, особенно последнее предложение. Может быть, когда-нибудь этого будет достаточно. Маленькая надежда свила себе гнездо в его груди, посылая обнадеживающие всплески оптимизма всякий раз, когда начинала подступать паника. Его шаткая устойчивость быстро стала зависеть от этого, так что Тому удалось удержаться, не прибегая к увечью своей заживающей руки. Он ещё не жил, но и не просто выживал. Это был прогресс. Он надеялся, что будущее принесет больше.

***

Том, Вторая половина твоего письма ужасна. Не могу поверить, что ты написал это и не увидел в этом ничего плохого. Ты действительно не учишься на своих ошибках. Ты не можешь говорить о том, что уважаешь меня, когда в том же абзаце обвиняешь меня в чрезмерной реакции. Я не думаю, что ты понимаешь, поэтому я буду продолжать объяснять, пока ты не поймёшь. Если ты уважаешь человека, это значит, что ты уважаешь его в целом. Ты уважаешь его мысли. Ты уважаешь его реакцию. Ты не пытаешься обесценить её и сделать так, чтобы она была о тебе — ты слушаешь, что он говорит, и думаешь об этом. Ты сказал, что хочешь убедиться в моей любви к тебе и что я не должен возражать, потому что я обещал, что ты всегда будешь для меня на первом месте. Так позволь мне спросить тебя: если я обещал, что ты будешь для меня на первом месте, почему ты почувствовал необходимость в этом убедиться? Моих слов было недостаточно? Ты так мало мне доверял? Ты не можешь говорить, что уважаешь меня, если чувствуешь себя так. Это противоположно уважению. Кроме того, «значимая связь»? Значимые связи не обязательно должны быть романтическими, Том. Я пережил свою первую жизнь благодаря дружбе, а не романтике. Мы уже говорили об этом, и я не знаю, какими ещё словами я могу заставить тебя понять. Если я буду любить кого-то в дополнение к тебе, это не уменьшит мою любовь к тебе. Твоя одержимость верностью нелепа, как ты этого не видишь? Если бы ты подождал до окончания учёбы и я согласился бы перевести наши отношения на новый уровень, я бы был тебе верен. Я не предатель. Однако, если бы я отказался, тебе всё равно не было бы пользы от моей вынужденной верности, потому что я бы не был с тобой. Возможно, сейчас у меня нет других романтических вариантов, но почему ты думаешь, что это так важно? Я всё ещё могу заводить друзей. Я все еще могу быть сам по себе — я никогда не был большим любителем романтики. Так это из-за мелочности? Или это из-за твоего недоверия ко мне и твоей близорукости? Делая то, что ты сделал, ты пытался заставить меня быть с тобой — ты принял мой выбор именно по этой причине. Так насколько это уважительно? Ты ведь не склонен к саморазрушению, правда? Тогда в чём был смысл этого последнего месяца? Я не буду давать тебе никаких обещаний. Ты пытался быть честным в своём письме, каким бы неудачным оно ни было, так что я отплачу тебе тем же. Сейчас я почти спокоен. Я пытаюсь исцелиться. Я не вернусь, пока не поверю, что ты изменился, и я поверю в это только в том случае, если это действительно произойдёт, потому что ты больше не сможешь мне лгать. Я не буду доверять одним лишь словам. Я не буду доверять твоему фальшивому совершенству. Если я увижу, что тебе наконец-то удалось преодолеть свой эгоизм и незрелость, я, возможно, подумаю о возвращении, когда бы это ни случилось. А до тех пор? Ни за что. Полюбуйся этими воспоминаниями. Не связывайся со мной, пока не посмотришь. Полюбуйся ими и скажи мне ещё раз, что ты не понимаешь, почему я ненавижу, когда мной управляют.

***

Том стоял перед Омутом памяти, наблюдая, как в нём кружатся размытые цветные пятна. Он предпочёл бы написать Гарри ответ, поспорить и оправдаться, умолять и взывать к совести, если бы пришлось… но и это было неплохой альтернативой. Наличие конкретного плана действий, пусть и краткосрочного, удовлетворяло его жажду действий: пока что он был готов следовать предпочтениям Гарри. Это было нелогично, но он чувствовал, что делает что-то правильное, и это успокаивало его боль, как целебный бальзам. Наблюдая за прошлым Гарри, видя его первую жизнь... Том смутно помнил об этом — он уловил лишь те моменты, которые в тот момент казались ему наиболее важными. Отвращение и любопытство боролись в его груди, пытаясь взять верх. С одной стороны, ему не нравилась мысль о том, что у Гарри может быть жизнь, в которой его не будет. Всё в нём восставало против этой мысли, шипело при угрозе увидеть это. С другой стороны, об этом знал только Гарри. Ни один человек в этой вселенной не знал его секрета, и если бы Тому представился шанс увидеть это, он никогда не смог бы отказаться. И Гарри хотел, чтобы он это увидел. Это было всё, что ему нужно было знать. Глубоко вздохнув, Том наклонился к поверхности жидкости, позволяя ей поглотить себя. Мгновение спустя он увидел себя стоящим в убогом саду. Солнце светило так беспощадно, что он машинально прищурился, прежде чем понял, что это не может сильно повлиять на него. Тем не менее, он почти ощущал удушливый жар, который попытался бы просочиться сквозь его одежду, если бы он действительно находился в этом месте. Его внимание привлёк тихий вздох. Том повернул голову и нахмурился. Маленький мальчик сидел на корточках на земле, выкапывая ямки и что-то в них сажая. На его лице и шее блестели капли пота, но по какой-то причине он отказывался снимать рубашку с длинными рукавами. Она была такой мешковатой, что нелепо смотрелась на его худом теле, поэтому Том отвернулся и стал изучать дом. Где был Гарри? Это было его воспоминание, так что он должен был быть где-то рядом. Он наблюдал за этим мальчиком? В прошлый раз Том очень быстро потерял к нему интерес, так что он не мог сказать, что должно было произойти и откуда должен был появиться Гарри. Мальчик снова вздохнул. Он встал, потянулся и посмотрел на солнце, щурясь от его яркого света. За дурацкими очками сверкнули зелёные глаза, и сердце Тома упало. Он знал эти глаза. Он знал это лицо. Оно было гораздо мягче, округлое, по-детски простое, но его знакомость поразила его с молниеносной скоростью. Гарри. Его Гарри. Сколько ему было лет? Том сказал бы, что по меньшей мере семь, судя по серьёзному и усталому выражению его лица, но физически он казался меньше. Что он делал здесь в такую жару? Неужели он так одержим садоводством? Взрослому Гарри это тоже нравилось, но Том никогда не замечал в нём страстного рвения — такого, какое требуется для работы в такую погоду. Внезапно с визгом затормозила машина. Из неё выскочил крупный мужчина, его лицо исказилось от беспокойства и гнева. — Иди внутрь, мальчишка! — рявкнул он. — Сейчас же внутрь! Гарри моргал, как сова. Его лицо раскраснелось, глаза были почти стеклянными, и, несмотря на то, что их разделяли десятилетия, Том сразу понял, что ему нездоровится. Что-то тёмное зашевелилось у него под кожей. Ощущение усилилось, когда мужчина подошёл к Гарри и схватил его за запястье, так легко потянув в сторону дома, словно тот ничего не весил. — Я что-то сделал не так? — удивился Гарри. Его голос звучал тихо, но не растерянно, как будто в том, что с ним так обращаются, не было ничего удивительного. Холодная ярость начала закипать в крови Тома, подпитывая его и без того яростную магию. Он бы сорвался, если бы не знал, что это бесполезно — сейчас он ничего не мог сделать, чтобы защитить Гарри. Он мог только смотреть, кипя от абсолютной ненависти. — Петуния! — крикнул мужчина, как только вошёл в дом. — Мистер Боумен собирается навестить нас через десять минут, он уже в пути! — Что? — из одной из комнат выбежала худенькая блондинка, отчаянно размахивая рукой с накрашенными ногтями. — Но он должен был приехать завтра! — Он передумал, а его жалкий секретарь меня не предупредил! — мужчина открыл дверь в маленький чулан под лестницей и втолкнул Гарри внутрь. Гарри споткнулся, ударившись рукой, и тихий болезненный вскрик заставил Тома зарычать. Он слепо последовал за ним внутрь, даже не осознавая этого, и его магия распространилась мощным защитным облаком. Только когда дверь захлопнулась и приглушённые голоса начали о чём-то спорить, он пришёл в себя. Воспоминание. Он был бесполезен в воспоминании. —... если он поднимет шум! - говорила женщина. — Он не будет, — пообещал мужчина. — Если он это сделает, мы что-нибудь придумаем. — Этого не должно было случиться, Вернон! Мистер Боуман вообще знает, что у нас есть племянник? — Говорю тебе, мальчик не будет шуметь! Мальчишка! — Кулак врезался в дверь. — С этого момента веди себя тихо. Я не хочу слышать ни звука, пока твоя тётя не выпустит тебя! Понял? Гарри закатил глаза и произнёс что-то, что могло быть только насмешкой. Но его голос звучал чётко, когда он ответил: —Да, дядя Вернон. Голоса затихли. Гарри плюхнулся на очень узкую кровать и уставился в тёмный потолок с чудесной улыбкой, которая была совершенно неуместна в такой ситуации. — Вообще-то, на мой день рождения придёт гость, — пробормотал он. Его голос был едва слышен, но Том уже давно научился улавливать малейшие звуки, которые издавал Гарри. — Это не мой гость, и он придёт не ко мне, но вообще-то… это правильное предложение. — Он вдруг нахмурился, и его улыбка немного померкла. — Или нужно говорить «на», а не «для»? Или, может быть, даже «во время». Это новое слово, но я думаю, что использовал его правильно. На мгновение воцарилась тишина. Затем Гарри повернулся на бок, и на его лице появилась довольная улыбка. — Домашние дела закончились раньше, — заметил он. — Сегодня больше не жарко. Гость, который не мой, но всё равно гость. Дадли не шумит. Даже завтрак был приятным. Хороший день рождения! Все еще улыбаясь, он закрыл глаза. У Тома по коже побежали мурашки. Тяжёлая атмосфера этого крошечного тёмного пространства давила на него почти физически, и если бы это было по-настоящему — о, если бы только эта сцена была настоящей. Если бы только он мог схватить Гарри и увести его отсюда. Тогда он вернулся бы за своими родственниками, за своим несуществующим гостем и за этим Дадли, кем бы он ни был. Знакомое пьянящее чувство начало наполнять его, создавая маленькие островки тьмы в промежутках, которые обнажались только в такие моменты, как этот. Под его пальцами накапливалось насилие, готовясь к взрыву. Это было неизбежно, даже несмотря на бесполезность, — Том научился распознавать признаки. Ничто из того, что он думал или чувствовал, не могло остановить этот порыв желания причинять боль и калечить, но внезапно Гарри снова открыл глаза, и смертоносное шипение в сознании Тома резко оборвалось. Гарри не выглядел расстроенным. Его лицо по-прежнему выражало довольство, и часть этого света проникала сквозь тьму Тома, рассеивая её, пока она не превратилась в бледную тень. Такого никогда не случалось. Он никогда не останавливался. Только не тогда, когда чувствовал себя так. Кроме одного раза, с Грин-де-Вальдом. Как только Гарри встал, ярость Тома утратила свою смертоносность, и он выпустил обезоруживающее заклинание вместо смертельного. Воспоминание сменилось. В мгновение ока мрачный шкаф с маленькой фигуркой Гарри исчез, но прежде чем его затянуло в новую сцену, Том полностью отстранился и отошёл от Омута памяти. В его голове кружились беспорядочные мысли, и его ярость нарастала, а затем отступала и вспыхивала снова. Он всегда знал, что Гарри вырос не в благополучной семье. Он никогда не спрашивал подробностей: сначала потому, что не хотел знать о жизни, в которой его не было, а потом потому, что искренне сомневался, что сможет вынести что-то ужасное. Иногда по ночам его воображение рисовало ужасающие картины, и каждая из них заставляла его дрожать от ярости. Но почему-то он никогда не представлял себе этого. Такое насилие было… тихим. Тихим и бездушным. С явно нежеланным ребёнком обращались как с животным, которое загостилось, превратили в слугу и прятали, когда приезжали более важные гости. Жизнь продолжалась, и никто никогда не задумывался, что что-то не так, потому что признаки были слишком незначительными, чтобы обращать на них внимание. Чувствуя себя странно опустошённым, Том сел в кресло, откинул голову назад и закрыл глаза, стараясь не вспоминать увиденное. То, что семья Гарри была ужасной, не было неожиданностью. Но его реакция встревожила Тома больше, чем пренебрежение и жестокость, свидетелями которых он стал. Казалось, что Гарри сознательно заменил мрачный фон своей повседневной жизни на что-то светлое. Он должен был осознавать несправедливость того, как с ним обращались, — его скрытое неповиновение доказывало это. И всё же вместо того, чтобы позволить этому отравлять его, как это делал Том, Гарри придумывал поводы для радости. Это было непостижимо. Из-за этого Том чувствовал себя недостойным по причинам, которые он не мог до конца осознать. Не успев как следует обдумать это, он встал и снова подошёл к омуту. Второе воспоминание уже ждало его, и как только он позволил ему коснуться себя, его мгновенно затянуло внутрь. На этот раз Гарри был немного старше. На нём было что-то похожее на ужасную школьную форму, которая совсем ему не подходила: она была большой и мешковатой — он почти утопал в ней. Очки были скреплены резинкой, а волосы были зачёсаны назад, открывая шрам. В отличие от взрослой версии, которую знал Том, этот Гарри, казалось, гордился им и выставлял его на всеобщее обозрение. На губах Тома невольно появилась лёгкая улыбка. Он наблюдал, как Гарри ёрзает, с явным нетерпением поглядывая на большие часы. Это место было чем-то вроде школьной библиотеки, но оно было почти пустым, лишь несколько учеников бродили внутри. По какой-то причине они держались от Гарри на расстоянии. Вошел новый ребенок, и Гарри мгновенно оживился. — Доброе утро, Тони! — крикнул он, махнув рукой. — Я здесь! Мальчик целенаправленно направился к нему. Гарри взволнованно улыбнулся. Он открыл рот, чтобы сказать что-то ещё, но в следующую секунду маленький кулачок Тони врезался ему в лицо, сбив с носа и без того разбитые очки. Гарри отпрянул с болезненным криком, а Том от неожиданности подпрыгнул. Его кратковременное удивление мгновенно сменилось такой яростью, что на какое-то время он потерял зрение. Когда к нему наконец вернулась способность видеть, Тони уже уходил от Гарри к группе других детей, которые ждали у входа. Их вожак, огромный мальчик с очень маленькими глазами, дал ему «пять» и предложил какую-то большую игрушку, которую Том не мог разглядеть со своего места. Тони радостно улыбнулся ему. Вожак что-то пробормотал и побежал к Гарри с довольной ухмылкой на губах. — Видишь? — прошипел он. — Даже новенькие не будут с тобой дружить! Все видят, какой ты урод! — Все видят, сколько у тебя игрушек и какой у тебя мозг, — парировал Гарри. Он выпрямился и посмотрел на мальчика, несмотря на то, что из его носа текла кровь. — Так что они будут дружить с тобой и смеяться над тобой за твоей спиной. — Заткнись! — громко приказал мальчик, и его лицо залилось краской. Гарри ухмыльнулся, и в его глазах сверкнуло то самоуничтожительное неповиновение, которое Том слишком хорошо знал. — Бедняга Дадли, — насмехался он. — Слишком глуп, чтобы самому заводить друзей, и нуждается в том, чтобы его игрушки делали за него всю работу. С рёвом Дадли толкнул его к полке. Гарри врезался в неё и снова уронил очки. — У меня много друзей! У тебя вообще не будет друзей, потому что я тебе не позволю! — яростно заявил Дадли. К тому времени, как Гарри наконец удалось найти свои очки, он был уже один. Вызов, читавшийся на его лице, угас. Его плечи поникли, нижняя губа задрожала, а затем он разрыдался с таким отчаянием, что у Тома остановилось сердце. Это было… нет, он не мог на это смотреть. Он не мог. Это было слишком. Это было похоже на ад, созданный специально для того, чтобы мучить его: смотреть, как Гарри страдает, и не иметь возможности это остановить, видеть, как другие причиняют ему боль, и понимать, что он не может даже заявить о своём присутствии. Не дожидаясь конца воспоминания, Том убежал. Затем он выбежал из комнаты с Омутом памяти, впервые за несколько месяцев вошёл в свою спальню и спрятался за дверью, словно она могла защитить его от увиденного. Он не знал, как Гарри выбрал эти воспоминания. Должна была быть какая-то причина, по которой он выбрал именно это воспоминание, и как бы Том ни старался не дать осознанию прорваться сквозь его ментальные барьеры, это было бесполезно. Осознание накатывало на него огромными сокрушительными волнами, не оставляя ему шансов на отрицание. Красное лицо этого ребёнка, искажённое уродливой гримасой, властные слова, сам факт того, что он прогонял каждого, кто хотел подружиться с Гарри… Это напомнило Тому о нём самом. Он не хотел об этом думать. Он не хотел верить, что Гарри может искренне сравнивать его с этим маленьким самовлюблённым монстром. Но Гарри это сделал. Вот почему он включил это воспоминание. И теперь Тому предстояло понять, как с этим бороться.

***

Он не был похож на родственника Гарри. Просто не был. Том обнаружил, что стоит на лугу Гарри, прямо там, где находился его тайный дом. Такая физическая близость успокаивала тревогу, которая быстро нарастала в его теле, поэтому Том расчистил немного снега, наколдовал маленький стул и сел на него, дрожа от холодного ветра. Кем бы ни был этот мальчик, он ненавидел Гарри. Из-за этой ненависти он не давал Гарри заводить друзей. С другой стороны, действия Тома были продиктованы любовью. Возможно. Его разум содрогнулся от нового приступа неуверенности, и из его горла вырвался разочарованный звук. Сравнение, которое Гарри хотел, чтобы он увидел, было слишком резким, почти грубым, но оно сработало — и Тому это не понравилось. Потому что, хотя обстоятельства и уровень сложности его планов и действий этого… маггла… явно различались, их суть была поразительно схожа. Они оба не хотели, чтобы в жизни Гарри был кто-то значимый. Они оба предприняли шаги, чтобы это предотвратить. И Гарри закричал. Том до сих пор слышал этот звук — он эхом отдавался в его ушах, заставляя адреналин бурлить в крови от сильного желания сделать что-нибудь, что угодно, лишь бы это прекратилось. Гарри не плакал после ритуала. Но он ушёл, что было так же ужасно. И, по его собственному признанию, ему было больно. Он совершил ошибку. Удар от этого осознания был настолько сильным, что Том соскользнул со стула и упал прямо в свежий снег на колени. Он совершил ошибку. Он был неправ. Он вёл себя как заклятый враг Гарри из детства, и теперь Гарри ненавидел… Нет, нет. Гарри сказал, что не ненавидит его. Но он презирал его и не собирался возвращаться, потому что Том отравил их жизнь точно так же, как и Дадли. Он был ничем не лучше какого-нибудь маггла. Полузабытое ощущение тошноты наполнило его желудок, кислота потекла в рот. Горькая магия начала вырываться наружу неконтролируемыми потоками, и Том наклонил голову, пытаясь дышать через нос. Он боролся с этим знанием с того момента, как вырвался из воспоминаний, но не мог делать это бесконечно. Он не был уверен, что всё понял — по крайней мере, какая-то его часть продолжала пребывать в замешательстве. Она не могла смириться с мыслью, что тот, кто признался, что любит его больше всего на свете, всё ещё может хотеть других людей. Но другие части были раздавлены тяжестью параллелей, которые он наблюдал, и чем больше их становилось, тем сильнее Том паниковал. Что-то изменилось. Что-то сдвинулось с места. Ещё полчаса назад последнее письмо Гарри, его обвинения и доводы казались странными, но теперь они внезапно обрели смысл. Том не мог выразить это словами, и пробел в логике быстро заполнился ужасом. Потому что если он ошибался… это означало, что… Прямо перед ним, словно из ниоткуда, появился Патронус. Том глупо моргнул, глядя на него, и вздрогнул, когда его обдал очередной порыв ледяного ветра. — Перестань разрушать мой будущий сад, — раздался голос Гарри. Он звучал наполовину раздражённо, наполовину обеспокоенно. — Зачем ты здесь? Что случилось? Сбитый с толку, Том огляделся и заметил тёмные следы, выжженные на земле. Его магия растопила часть снега и снова отравила траву. Ему следовало направить её в другое место — Гарри любил сады. Он не мог и не стал бы отбирать это у него. Он должен был ответить. Он должен был признать — он должен был сказать это — Том поднял руку, надеясь сосредоточиться, но уже зная, что не сможет этого сделать. Прямо сейчас вызвать Патронуса было невозможно. Никакие счастливые воспоминания или фантазии не помогли бы. — Экспекто Патронум, — хрипло произнёс он. Как он и ожидал, ничего не произошло, даже искры не было. Он чувствовал себя опустошённым. Правда продолжала проникать в его сознание, и она была настолько ужасной, что превращала всё, к чему прикасалась, в пепел. В таком состоянии он не был уверен, что сработает даже заклинание левитации. У него не было ни бумаги, ни Апофиса, ничего, чтобы отправить Гарри своё послание. У него был только он сам. Том медленно встал и повернулся лицом к пустоте, где, как он знал, должна была быть спрятана бухта Гарри. — Ты был прав, — безучастно сказал он, глядя на невидимые фигуры. — Ты был прав, когда… Последнее слово застряло у него на языке. Он попытался выдавить его, но оно не шло. Какой бы правдивой ни была эта мысль, что-то в Томе яростно отрицало её, а произнести вслух означало подтвердить. — Кажется, я понимаю, — сказал он вместо этого. — Не совсем. Но понимаю. Только стон ветра был ему ответом. Он понятия не имел, услышал ли его Гарри, но это было лучшее, что он мог сделать. Отвернувшись, Том побрёл к деревьям, не понимая, куда идёт, но зная, что должен выбраться отсюда. Он был неправ. Гарри был прав. И Том даже не знал, как к этому подступиться. Он мог бы лгать и притворяться, что раскаивается; он мог бы притворяться и манипулировать. Но как, чёрт возьми, он мог бы искренне заслужить прощение? С чего бы ему вообще начинать? И как он мог бы доказать, что на этот раз всё по-настоящему, если раньше такого никогда не было? Ветер продолжал завывать. Том продолжал идти.

***

Когда ему наконец удалось аппарировать домой, его настроение не улучшилось. Отчаяние пожирало его заживо; каждая клеточка его тела дрожала от холода и от чего-то ещё, от чего-то, что проникало гораздо глубже, чем казалось. Даже если бы он не мог сейчас поговорить с Гарри, он всё равно мог бы написать. Возможно, это помогло бы. Разогрев камин, Том сел за стол рядом с ним и взял перо. Его рука начала двигаться ещё до того, как он сознательно скомандовал ей. Теперь я кое-что понимаю, — написал он. —Но я не знаю, что с этим делать. Его рука остановилась. Том уставился на линии и, к своему разочарованию, совершенно растерялся. Нет, письмо не поможет. Он не знал, что ещё сказать, как выразить и объяснить тот хаос, который посеяли в нём воспоминания Гарри. Но, может быть, он мог бы поговорить о магглах? Это было легко. Слова уже вертелись у него на языке, потому что ему не нужно было извиняться. Том перевернул пергамент и снова опустил перо. Есть вещи, которых я не понимаю, — написал он на этот раз. Как ты можешь быть… собой? Это требовало проработки. И, возможно, слов всё-таки было недостаточно, но он должен был попытаться. Обвинения обычно срабатывали лучше всего. Как ты можешь быть добрым? Как ты можешь любить магглов? То, что они сделали с тобой, нельзя игнорировать. Возможно, ты сделал всё, чтобы они не повлияли на твою личность, но их влияние нельзя стереть полностью. Они причинили тебе боль. Это значит, что ты всегда будешь страдать из-за них. С другой стороны, обвинения работали на других людей, но не на Гарри. Было бы неразумно продолжать в том же духе. Том некоторое время задумчиво смотрел на пергамент. Затем он продолжил писать. Я бы никогда не отказался от этого, будь я на твоём месте, но особенно если бы это касалось тебя. Предположим, насколько ты разозлился бы, если бы я выследил родственников твоего дяди и позаботился о том, чтобы он никогда не родился? Я не говорю об убийстве. Но есть много других вещей, которые я мог бы сделать, чтобы добиться того же результата. Хотя, возможно, мне не стоит спрашивать, потому что я знаю, что ты скажешь. «Они все разные. В каждой группе есть плохие люди». Возможно, это правда, но это всё равно не помогает мне понять тебя. Если ты их не ненавидишь, это одно. Но ты изо всех сил стараешься им помочь. Ты заставлял меня постоянно беспокоиться о тебе, когда я застрял в Хогвартсе, зная, что ты где-то там, совершаешь нелепые героические поступки. И всё из-за этого? Те самые люди, которые причинили тебе боль? Почему ты выбрал их, когда мог сосредоточиться на волшебниках? Магглы плохо с тобой обращались. Они плохо обращались и со мной. Сколько таких детей, как мы, сейчас, сколько их было во времена твоего первого существования? Ты меньше беспокоишься о них, потому что они напоминают тебе о тебе самом? Поэтому ты предпочитаешь защищать тех, кто плохо с тобой обращался, а не тех, кто похож на тебя, — из-за своего отвращения к себе? Могу ли я вообще заставить тебя понять, насколько ты уникален и важен? Мне невыносима мысль о том, что тебе больно. Даже если это случилось давно. Я хочу — нет, мне нужно что-то с этим сделать. Что я могу сделать? Мысли успокоились. Том отложил перо и перечитал написанное, а в ушах у него глухо отдавалось биение сердца. Он не собирался отправлять это письмо. Пока нет — Гарри велел ему не связываться с ним, пока он не просмотрит все воспоминания. Технически Том уже нарушил это требование, придя на луг, но он не хотел рисковать дальше. Он не даст Гарри возможности обвинить его в неуважении. Никогда больше.

***

Том заставил себя вернуться в Омут памяти два дня спустя. Он не добился особого прогресса, разве что у него появился кашель и он понял, насколько жалок — его разум всё ещё пребывал в оцепенении, а тело слабело. Он даже не мог нормально контролировать свою магию, когда чувствовал себя подавленным, и когда это случилось? Раньше он был сильнее. Раньше он был более стойким. Гарри ничего ему не прислал, поэтому Том всё ещё не был уверен, слышал ли он его на лугу. Лучший способ выяснить это — отправить ещё одно письмо, а для этого нужно было закончить просмотр воспоминаний. Омут памяти сверкал так, что это было бы красиво, если бы не было так опасно. Том поморщился, наклонился, и обманчиво спокойная поверхность мгновенно бросилась на него. К его глубочайшему облегчению, следующие три сцены были довольно нейтральными, хотя в некоторых моментах сквозь оцепенение всё же пробивались вспышки защитного гнева. Он смотрел, как Гарри дрожит под тонким одеялом в странной хижине с растерянной мечтательной улыбкой на лице; он видел, как великан по имени Хагрид нанёс ему визит. Было странно осознавать, что Том знал этого человека в детстве, часто видел его в кабинете Гарри. Но это также объясняло, почему Гарри выделил его, и Том удовлетворённо улыбнулся, прежде чем успел себя остановить. Затаив дыхание, Гарри впервые увидел мир магии, и это напомнило ему о собственном восторге. Его счастье было заразительным: Том всё ещё ощущал его тепло, когда вошёл в следующее воспоминание, где Гарри встретил своих будущих — прошлых — лучших друзей. Рон Уизли и Гермиона Грейнджер были совершенно ничем не примечательны. Том пытался увидеть в них кого-то сильного, кого-то, кто был бы достоин Гарри и его дружбы, но не мог ничего найти, даже когда заставлял себя смотреть на них объективно. Мальчик был идиотом с низкой самооценкой, а девочка — всезнайкой с раздутым эго. Они были просто первыми людьми, которых Гарри встретил, и если бы Том был там, он был бы уверен, что они не составят ему конкуренцию. Раздражение, которое он испытывал по отношению к самому себе, мгновенно сменилось отвращением из-за того, что он был вынужден наблюдать за дружбой, до которой ему никогда не было дела. Прикусив губу, Том подождал, пока воспоминание пройдёт, предпочитая сосредоточить всё своё внимание на Гарри. Как Гарри удавалось оставаться таким беззаботным, было для него загадкой. Это было непостижимо. Глядя на него сейчас, в поезде, в окружении других волшебников, Том сомневался, что смог бы сказать, из какого дома Гарри родом, если бы уже не знал правду. Признаки были налицо, но они были незначительными. Дешёвая неподходящая одежда. Беззастенчивое удовольствие от того, что кто-то проводит с ним время, слушает его мысли и идеи. Гарри то и дело закрывал и открывал глаза, словно ожидая, когда исчезнут счастливые образы. Том узнал его, потому что Гарри был его другом и потому что он знал его. Другие люди не знали, в том числе его новые друзья. Узнают ли они когда-нибудь? Расскажет ли он им? Зная Гарри… он бы не стал. А если бы и стал, то никогда бы не поделился подробностями. Вздохнув, Том прислонился к двери, и тут воспоминание снова вспыхнуло в его сознании. Первый учебный год Гарри пролетел незаметно. Образы были хаотичными, как будто Гарри сомневался, что ему следует включить в воспоминание, а что нет. Том понял только то, что Дамблдор по-прежнему был назойливым глупцом, все знали Гарри не по-настоящему, а Волдеморт что-то замышлял через заикающегося профессора, который не годился на роль учителя. Он хотел бы вспомнить больше о Волдеморте с тех пор, как впервые просмотрел воспоминания. Сейчас Том мог вспомнить только то, что Волдеморт был могущественным волшебником, создавшим больше крестражей, чем любой здравомыслящий человек. Он преследовал Гарри из-за нелепого пророчества и был причиной того, что Гарри стал сиротой. Честно говоря, Том понятия не имел, почему какая-либо из его версий захотела бы объединиться с таким человеком, как Волдеморт. Он лишь мельком видел себя в воспоминаниях Гарри и, судя по всему, был уже наполовину мёртв к тому времени, когда Гарри убил его — на втором курсе, не меньше. Это было неловко. Что могло побудить его стать последователем, а не лидером? В этой жизни он никогда не испытывал желания присоединиться к Грин-де-Вальду, так что же заставило Тома Слизерина последовать за Волдемортом? Он был могущественным. Насколько могущественным мог быть Волдеморт? Если подумать, разве Волдеморт не говорил на парселтанге? Что это значило? Они были какими-то родственниками? Том действительно надеялся, что он волшебным образом не передал свои способности какому-нибудь другому волшебнику из неуместной лояльности. И почему он вообще должен быть кому-то верен? Если в этой версии него не было Гарри, значит, у нее вообще никого не было. Следующим человеком, заслуживающим его преданности, был сам Том, а не какая-то мерзость со странным именем. Его мысли оборвались, когда воспоминание померкло и Квиррелл вышел вперёд. — Ну что? — нетерпеливо бросил он. — Что ты видишь? Гарри побледнел от страха, но всё равно гордо вздёрнул подбородок. — Я вижу, как пожимаю руку Дамблдору, — заявил он. — Я… я выиграл кубок Гриффиндора. Том поморщился от такой очевидной лжи, и его магия тревожно затрепетала, желая окутать Гарри и защитить его от возможных последствий. — Он лжёт, — прошипел высокий голос. Идиот Квиррелл просто моргнул, и голос повторил: — Он лжёт! Том молча наблюдал, как Гарри стоит на месте, как он держится с бравадой, которой явно не чувствует. Его зелёные глаза были огромными и испуганными, и если бы у Тома была возможность материализоваться там хотя бы на секунду, он бы разорвал на части и Квиррелла, и его хозяина. Изуродованное лицо Волдеморта уставилось на Гарри, и Том почти сделал шаг назад. Это был не человек. Это было существо, которое не могло должным образом использовать свои силы. Неужели это и есть будущее того, кто создал несколько крестражей? Эта уродливая оболочка? Неужели он почти обрек себя на это? Том молча досмотрел воспоминание до конца, двигаясь вместе с Гарри и останавливаясь вместе с ним. Он знал, что это бесполезно, но, стоя рядом, он всё равно испытывал некое удовлетворение, ложную уверенность в том, что так Гарри не будет слишком больно. Гарри… он был великолепен. В этой детской версии Гарри было что-то смертоносное, что Том прекрасно понимал. Это было в нём самом, и он замечал это в своём Гарри. Его Гарри мог убивать, когда хотел. То, как он набросился на Грин-де-Вальда, было захватывающим — Тому оставалось только сожалеть, что он не видел этого с самого начала. И то, как он набросился на Квиррелла сейчас, было не менее захватывающим: его лицо было озарено мрачной решимостью, а скорость была удивительно смертоносной для ребёнка его возраста. Сколько бы лет ни было Гарри, он был ослепителен. И, возможно, он чувствовал потребность убивать очень редко и по другой причине, но это всё равно объединяло его с Томом — в случае необходимости они оба были готовы на всё, чтобы добиться своего. Гарри никогда бы с этим не согласился, но в груди Тома всё равно зародилось тёплое чувство, дающее ему маленькую надежду. Он мог многое испортить, но Гарри всё равно с ним разговаривал. Гарри всё ещё давал ему шанс. Их будущее всё равно наступит — для них как для партнёров, для них вместе. Это было всё, чего он мог пожелать. Воспоминания снова хлынули потоком. Второй год обучения Гарри сопровождался еще большим насилием — казалось, оно преследовало его, как призрак, видя в нем что-то настолько неотразимое, что просто не могло остановиться. Затем Гарри нашёл потрёпанный дневник с размазанной надписью «Т. М. Риддл» на первой странице, и сердце Тома ёкнуло. В первый раз он не особо задумывался о том, что его ждёт. Он предполагал, что будет часто появляться в жизни Гарри, а не умрёт в тот же год, что и они познакомились, — это позволило ему сосредоточиться на своих планах и не обращать внимания на остальное. Теперь у него была возможность увидеть всё заново. На этот раз он не стал отводить взгляд.

***

Разговаривать через дневник — интересная идея. Том не был уверен, что это за магия, но теперь, когда он увидел её, он мог понять. Они с Гарри смогут общаться напрямую, а не полагаться на письма или Патронусов. С другой стороны, учитывая, к чему привёл этот дневник, возможно, это была не лучшая идея. Последнее, чего хотел Том, — это пополнить коллекцию негативных ассоциаций Гарри ещё одним образом. Он не понимал, как Гарри удалось попасть в Тайную комнату. Только что он смотрел на кровавую надпись на стене, а в следующий миг уже стоял в совершенно новом огромном пространстве. Том по-прежнему не знал, где оно находится и как в него попасть. Его сердце сжалось от разочарования, но когда он осознал всё в полной мере, оно и вовсе остановилось. Гарри намеренно исключил это воспоминание. Он не хотел, чтобы Том знал, где находится Тайная комната. Он показал ему основные события, но не детали, потому что к тому моменту его доверие и вера уже были подорваны. А ритуал сделал все еще хуже. Из груди Тома начал распространяться неприятный зуд. Ощущение было совершенно незнакомым, поэтому он прижал к груди ладонь, смущённый и надеясь унять зуд. Он не мог назвать это чувство, но оно было немного похоже на стыд. Он никогда раньше не испытывал его в такой степени, и оно никогда не смешивалось с такой почти отчаянной болью. Он пытался. Годами он пытался стать тем, кого одобрил бы Гарри. Желание, стремление добиться его одобрения останавливало его руку столько раз, что теперь Том не мог их сосчитать — он даже позволил этому мерзавцу Морфину шантажировать его, какой бы возмутительной ни была вся эта ситуация, просто потому, что не хотел рисковать и допустить, чтобы Гарри узнал об этом. Он совершал ошибки, но они были незначительными по сравнению с тем, что он сделал бы, если бы не старался. И всё же Гарри по-прежнему ему не доверял. Стыд начал отступать, уступая место унынию. Одиночество внезапно стало острым и бескомпромиссным, и Том обхватил себя руками, наблюдая, как Гарри вскинул голову. — Она не проснётся, — сказал голос. Он был мягким, но холодным, и Тому потребовалось мгновение, чтобы его узнать. Его взгляд быстро переместился на одну из колонн, и что-то внутри него содрогнулось от того, что он увидел. Это было похоже на то, как если бы он смотрел на своё отражение в чужом сне. С мальчиком, на которого он смотрел, было что-то не так, и дело было не только в том, что его физические контуры были размыты, как будто он держался только за счёт магии. Нет, он просто был другим. В нём не было того великолепия, которым гордился Том. Он был худым и с впалыми щеками; его одежда, хоть и опрятная, была куплена в каком-то дешёвом магазине, куда Том никогда бы не зашёл. Он был всего лишь тенью с пустыми злобными глазами и жадностью, которая клубилась вокруг него облаком — жадностью, которую Том не мог понять. Он тосковал по вещам. Он тосковал по Гарри. Но даже отсюда он видел, как на лице его близнеца написаны поверхностность и высокомерие, и ему это совсем не нравилось. Это был не он. Это был Том Риддл. Тот, кем он мог бы стать. — Ты призрак? — спросил Гарри. Он смотрел на Риддла с такой серьёзностью, словно полностью ему доверял и не видел, что тот был пустой оболочкой. Это был первый раз, когда Том его разочаровал — первый в длинной череде неудач и предательств. — Нет, — пробормотал Том себе под нос, коротко покачав головой. Он не мог продолжать путать себя с Риддлом — так лжёт безумие. Несмотря на некоторое внешнее сходство, они были совершенно разными людьми. Возможно, он тоже подвёл Гарри, но их история была другой. Эта мерзость была мертва и никогда не сможет прикоснуться к нему. — Воспоминание, — ответил Риддл. Его голос был тихим, но зловещий и горький оттенок был таким же громким, как крик. — Хранилось в дневнике пятьдесят лет. Том нахмурил брови. Что? Воспоминание? Должно быть, это был какой-то ритуал. Зачем ему обрекать себя на такое существование? Чтобы дать Волдеморту больше власти? Может быть, Волдеморту каким-то образом удалось подчинить его волю и превратить в безмозглого солдата. Это было более правдоподобно, чем любая другая версия, в которой он испытывал такую преданность какому-то монстру, что слепо следовал за ним и жертвовал ради него своей жизненной силой. Как вообще можно стать воспоминанием? Даже Том, знающий обо всех возможных формах тёмных искусств, не мог этого понять. Риддл разразился оживлённой, в основном односторонней беседой, и через несколько минут Тому пришлось признать, что слушать собственный голос было на удивление сложно. Высокомерие Риддла искажало его слова; его воодушевление от того, что он успешно сломил 11-летнюю девочку, было смущающим — Том чувствовал себя менее воодушевлённым, когда убивал Чарльза, а ведь это случилось, когда он сам был ребёнком. Его первое впечатление оказалось верным: Риддл был далёк от него. Он был глуп, и Том никогда бы не поверил в это, если бы не увидел своими глазами. — Я ждал твоего появления с тех пор, как мы сюда прибыли, — любезно сказал Риддл. Его взгляд был устремлён на Гарри с напряжённым, голодным выражением — что ж, в конце концов, у них было кое-что общее. — Я знал, что ты придёшь. У меня к тебе много вопросов, Гарри Поттер. — Каких? — сердито выпалил Гарри. Он ни капли не выглядел напуганным — от гнева и праведного возмущения он казался выше, а его горящие глаза были достаточно яростными, чтобы остановить любого. — Как тебе, тощему мальчишке, не обладающему выдающимся магическим талантом, удалось победить величайшего волшебника всех времён? — удивился Риддл. Приятные нотки снова исчезли под грудой горечи и странной зависти. — Как ты сбежал, отделавшись лишь шрамом, в то время как силы лорда Волдеморта были уничтожены? К концу фразы в его глазах появился красный отблеск. Это выглядело настолько неестественно, что Том инстинктивно сделал шаг к Гарри. Это было тревожно. Магия — это одно, но что могло сделать его глаза — глаза Риддла — красными? Люди не могли этого сделать, это противоречило всем законам природы. Если только… Если только Риддл не был человеком. Если да, то кем он был? — Почему тебя волнует, как я сбежал? — медленно спросил Гарри. Его взгляд сузился, и в нём промелькнуло осознание, которое Том не смог расшифровать. У Гарри была теория? Как он мог — ему было всего двенадцать. — Волдеморт жил после тебя. Риддл ухмыльнулся ему, почти как в припадке, и Тому пришлось изменить своё мнение. Этот самозванец был не просто глуп, он был сумасшедшим. Он волновался из-за пустяков и неадекватно реагировал на каждый логичный вопрос Гарри. — Волдеморт, — произнёс он, — это моё прошлое, настоящее и будущее, Гарри Поттер. Вытащив из кармана волшебную палочку, он взмахнул ею в воздухе, написав три быстрых слова. Том Марволо Риддл Том изучал их, задержав взгляд на «Марволо». Что-то в этом имени выделялось. Что-то было странно знакомым. Прежде чем он успел последовать подсказке, Риддл снова взмахнул палочкой, переставляя буквы. Слоги сдвинулись и ненадолго слились друг с другом, прежде чем занять свои места. Я Лорд Волдеморт В его голове всё опустело. Время остановилось. Существование мира потеряло смысл. Том смотрел на эти слова, перечитывая их снова, и снова, и снова. Я - Лорд Волдеморт. Том Риддл. Волдеморт. Он был Волдемортом. Он был Волдемортом. Всё это время он наблюдал за собой и даже не осознавал этого. У него внутри всё оборвалось. Том так резко отпрянул от этих ужасных слов, что потерял равновесие и рухнул на мокрый пол. Его тело не почувствовало удара — оно не могло его почувствовать, его здесь даже не было, но оно всё равно горело, стонало и содрогалось, словно груз его мыслей и чувств был слишком тяжёл для него. — Этого не может быть, — попытался он заговорить. Но слова не доходили до его ушей, и он повторил: — Это невозможно. Я не он. По-прежнему ничего. Кислота обожгла его горло. Желудок скрутило от боли, а затем ужасный крик заполнил его уши, пробираясь в них, пока не стал единственным звуком, который он мог воспринимать. Он был яростным и разрывающим — он отдавался эхом в его костях. Он был Волдемортом. Всё это время он был Волдемортом. Он убил родителей Гарри. Он пытался убить Гарри. Он создал так много крестражей, что сошёл с ума, потеряв рассудок вместе со своими силами, потеряв уважение своих последователей, оставив вместо себя только страх. Он не был правой рукой заклятого врага Гарри. Он был его заклятым врагом. Гарри провёл всю свою первую жизнь, ненавидя и боясь его — он в одиночку разрушил жизнь Гарри настолько, что тот был вынужден сбежать в прошлое. Чтобы взять под опеку того, кто мучил и уничтожал его. Ледяной кулак сжал его лёгкие, выдавливая из них остатки воздуха. Том захрипел, его тело дёргалось в странных резких движениях, которые он не мог контролировать. В следующую секунду очертания Тайной комнаты растворились, превратившись в спальню Гарри. Призраки прошлого исчезли — они остались в Омуте памяти, но их ужасные отголоски остались с Томом. Они с жадной яростью вцепились в его разум, показывая одно за другим изображения, которые он видел, когда впервые просматривал воспоминания Гарри. Тогда это не имело значения. Эти фотографии были просто изображениями монстра, которого он не знал и с которым не был напрямую связан. Но вспоминая их сейчас и представляя на их месте своё лицо… Его разум восстал. Том прижал руки к ушам, пытаясь заглушить крики, но они становились всё громче. Они бросали обвинения и насмехались, описывали каждое совершённое им преступление, каждый раз, когда он причинял боль Гарри и поднимал на него палочку. От такого шума невозможно было отмахнуться. Единственное, что мог сделать Том, — это перекричать его, поэтому он тоже закричал. Он обнаружил, что не может остановиться.

***

В тот вечер он добавил к своему письму всего одно предложение. За что тебе любить меня?

***

Сон не приходил. Желание впиться в его кожу и рвать её, пока единственным ощущением не останется физическая боль, было сильным, но каждый раз, когда Том поднимал палочку или руки, он останавливался. Он хотел причинить себе боль. Он не хотел причинять боль Гарри. Раньше было проще. В отсутствие Гарри он долгое время ставил свою боль выше всего, даже выше самого Гарри; он бездумно портил свою кожу, желая, нуждаясь в признании. Но сейчас он не мог этого сделать. От мысли о том, что он может оставить на Гарри хоть маленькую царапину, ему становилось плохо. Этот проклятый ритуал. Тому удалось сохранить физическое здоровье на протяжении всей ночи, но он провёл её, свернувшись в клубок и дрожа от боли, горя и эмоций, которые он не мог определить. Их было так много — они давили на его грудь, мешали сердцу, и ему казалось, что он вот-вот взорвётся от них. Когда наступило утро и ничего не изменилось, Том заставил себя встать. Он приготовил завтрак, а потом молча уставился на него, зная, что никогда не сможет его съесть, не выплюнув обратно. Ему нужно было… что-то. Что-то успокаивающее. Гарри не вернётся; одеяло и вещи Гарри больше не действовали так же успокаивающе, так что это должно было быть что-то новое. Если бы он мог поймать Патронуса Гарри в какой-нибудь флакон… если бы он мог поглотить письма, которые Гарри ему писал… Письма. Они всё ещё были у него. Это было последнее, что он получил от Гарри — в них была его личность, его почерк; в них была частичка его самого, потому что Том мог легко проследить историю их создания. По тому, с каким нажимом Гарри держал перо в разных местах, было очевидно, где он колебался, где делал перерыв, где нервничал или был взволнован. Это было самое близкое к нему, что сейчас было у Тома. Недолго думая, он вернулся в спальню и схватил последнее письмо. Его взгляд сразу же остановился на трёх конкретных строчках. ... Я собираюсь продолжать объяснять, пока ты не поймешь. ... Я обещал, что ты всегда будешь моим приоритетом. ... Я мог бы подумать о возвращении. Обещание будущего общения. Употребление будущего времени. Возможность в будущем. Это было доказательством. Кем бы ни был Том, Гарри не отказался от него. Гарри всё ещё любил его. Он всё ещё мог вернуться. Том закрыл глаза, уткнувшись в письмо, и наконец, впервые за несколько часов, боль утихла. Тошнота тоже отступила, и он снова почувствовал себя твёрдым и уверенным. Когда он оторвался от письма, его взгляд упал на другой абзац. Понаблюдай за этими воспоминаниями. Не связывайся со мной, пока не сделаешь этого. Том прижался губами к этим линиям, пытаясь вдохнуть их запах, чувствуя, как их шероховатая поверхность царапает его губы. Разрешение на контакт с Гарри. Оно у него всё ещё было. Ему просто нужно было выполнить условие Гарри. Это означало, что ему нужно было вернуться в Омут памяти. Чем быстрее он закончит, тем ближе к Гарри он сможет почувствовать себя снова. Том аккуратно сложил письмо и положил его в карман. Если дела снова пойдут плохо, он всегда сможет прикоснуться к нему и вспомнить о будущем. Воспоминания не были наказанием. Они были шансом всё исправить. Том не был уверен на сто процентов, но предпочитал придерживаться этой версии. Это, по крайней мере, в некоторой степени, облегчало задачу.

***

Он решил вернуться к началу воспоминания. Он молча наблюдал, как его тень разговаривает с Гарри, задержался на том, как она шипит слова восхищения собой и цепляется за свою бесполезную гордость. — Я придумал себе новое имя, — хвастливо заявил Риддл, — имя, которое, как я знал, волшебники всего мира однажды побоятся произносить, когда я стану величайшим волшебником в мире! — Ты не великий, — тихо сказал Гарри. Несмотря на возраст, его решимость была стальной, и если бы Тому пришлось выбирать, кем он восхищается больше в этот момент... это даже не было бы соревнованием. — Что не так? — огрызнулся Риддл. Неуверенность и ярость исказили его призрачное лицо — это было жалкое зрелище. Если слова 12-летнего мальчика могли так на него подействовать, то он не только не смог стать великим, но и не оправдал ожиданий как волшебник. — Прости, что разочаровываю тебя и всё такое, но величайший волшебник в мире — Альбус Дамблдор, — горячо сказал Гарри. — Все так говорят! Рассуждения были… как у ребёнка. Несмотря на то, что его желудок сжался в тугой комок, Том слегка улыбнулся, внезапно ощутив прилив нежности и любви к этой конкретной версии Гарри. Он был доверчивым. Он был чистым в том смысле, в каком не был даже его Гарри: он ещё не видел смерти и разрушений; его не предал Дамблдор. Том его не предавал. Улыбка исчезла, оставив Тома опустошенным. Когда феникс Дамблдора влетел в Тайную комнату, неся Распределяющую шляпу, Риддл рассмеялся, и Том рассмеялся вместе с ним — только его смех был истеричным, потому что все кусочки в его голове внезапно сложились в одну чёткую картину. Дамблдор. Конечно. Конечно, это был план Дамблдора с самого начала, как он не понял этого с самого начала? Гарри не пробирался в Тайную комнату тайком — Дамблдор позволил ему это сделать. Дамблдор, вероятно, даже сейчас наблюдает за ним, невидимый, ожидая результата. Гарри был крестражем, а крестражи можно уничтожить ядом василиска. Это было испытание. Дамблдор хотел проверить, сможет ли он избавиться от крестража внутри Гарри, не убивая его. Шляпа была здесь, чтобы дать Гарри Меч — его безрассудная храбрость не стала неожиданностью, когда он смог его вытащить. Феникс был здесь, чтобы уменьшить вероятность смерти Гарри и исцелить его после того, как его ранили. Умно. И бесит. Потому что для Дамблдора Гарри был пешкой. Для Тома он был целым миром. Он бы позволил Волдеморту жить ещё тысячу лет. Он бы позволил ему уничтожить эту вселенную, пока от неё ничего не осталось, если бы это означало, что Гарри будет в безопасности. Дамблдор никогда бы не поставил одного выше миллиарда, и за это Том его ненавидел. — Убей его, — прошипел Риддл. Эти слова вызвали у него приступ паники, и Том встал между Гарри и василиском, прежде чем успел подумать. Змея была великолепна, этого нельзя было отрицать. Даже в первый раз, когда он был отвлечен до неведения, он остановился, чтобы посмотреть на нее, потому что это было захватывающе во всех отношениях. Был только один недостаток. Он хотел убить Гарри, а это означало, что Том увидит его уничтоженным. Гарри бросился бежать, закрыв глаза. Он успел пробежать половину комнаты, когда споткнулся и упал, ударившись подбородком о холодный камень. Этот звук заставил Тома снова действовать, прежде чем он успел остановить свои дурацкие ноги. Чувствовать себя таким защитником в течение столь длительного времени было утомительно. Его сердце неустанно колотилось, а руки чесались от желания использовать магию, чтобы защитить Гарри и сделать так, чтобы он больше никогда не пострадал. Как можно жить в таком состоянии? Василиск взревел от боли, когда феникс Дамблдора напал на него. Его хвост хлестнул по полу, приближаясь к Гарри со смертельной скоростью, и сердце Тома остановилось. Он снова бросился вперёд, только когда Гарри пригнулся, грязный и окровавленный, но с решимостью, всё ещё ярко горящей на его лице. Он был прекрасен и отчаян, и Том обнял бы его, если бы мог прикоснуться. Порыв ветра швырнул Шляпу прямо в лицо Гарри. Он схватил её, надел на голову и бросился в сторону, когда хвост василиска снова метнулся вперёд, едва не раздавив его. Всё это было стратегически важно. Не было совпадением, что феникс появился сразу после того, как Гарри поклялся в верности Дамблдору. Это было обучение — обучение слепой преданности, безрассудству, самопожертвованию. И Гарри об этом не подозревал. По крайней мере, этот Гарри не знал. Взрослая версия знала всё, но, похоже, по-прежнему испытывала глубокое уважение к Дамблдору. Возможно, некоторые привычки слишком глубоко укоренились, чтобы когда-нибудь исчезнуть из его сознания. Это объясняло… почти всё в Гарри. Если бы у Тома был ещё один шанс всё исправить, он бы полностью посвятил себя тому, чтобы раз и навсегда избавиться от этих суицидальных мыслей. Гарри вытащил Меч из Шляпы. Он лишь секунду смотрел на него, а в следующую уже стоял и направлял его на василиска. Ничто в этой картине не радовало глаз. Меч был слишком тяжёлым для ребёнка его возраста: Гарри с трудом удерживал его, а василиск продолжал бить хвостом, задевая всё, что попадалось на пути. То, что он выжил, было чудом. Если бы он умер… Если бы он умер, то всё бы закончилось. Том никогда не стал бы тем, кем он был сейчас. Он был бы ограничен воспоминаниями в собственном дневнике, руинами, неспособными мыслить по-человечески. У него никогда не будет второго шанса, и жизнь, какой он её знал, никогда не вернётся. Ужас, охвативший его, мог сравниться только с тем ужасом, который он испытал, увидев, как клык василиска отделяется от его пасти и вонзается в руку Гарри. Где-то над локтем у него закололо от статического электричества, и он почувствовал фантомную боль, которую, должно быть, испытывал Гарри. Это было не по-настоящему, но дыхание Тома всё равно участилось, и он судорожно вцепился пальцами в свою руку. Он не мог понять, выпал ли клык из-за того, что Гарри направил туда свой меч, или это снова был Дамблдор. В любом случае, Гарри умирал, и хотя Том знал, что тот выживет, наблюдать за этим было не менее мучительно. — Фоукс, — хрипло пробормотал Гарри. Его глаза закрылись, и он увидел картину, пришедшую прямиком из худших кошмаров Тома. — Ты был великолепен, Фоукс. Восхвалять неуязвимую птицу, когда из него вытекала жизнь. Гарри был безумен. Он был тем самым Гарри — его Гарри. Неудивительно, что непреодолимое желание быть с ним было и будет погибелью Тома в каждой жизни, которую он проживёт. — Ты мёртв, Гарри Поттер, — прокаркал Риддл, и Том повернулся к нему с рычанием. Он ненавидел эту версию себя. Ненавидел его. Это был лишь осколок его самого, скучный и поверхностный, и если бы это невзрачное существо стало его будущим, он предпочёл бы смерть. Риддл не был могущественным волшебником. Даже сейчас, столкнувшись с умирающим мальчиком без волшебной палочки, он слишком боялся сделать свой ход. Он позволил василиску стать его оружием; он смотрел, как Гарри умирает, и не вмешивался, потому что боялся. Хотя, возможно, в этом был смысл. Может быть, даже Риддл, несмотря на свою ограниченность, мог видеть гениальность Гарри — может быть, под ненавистью и страхом он был очарован. Том знал, что так и будет. Возможно, у Гарри было не так много сил, и уж точно их не было у него в возрасте двенадцати лет, но он всё же сделал то, чего не удавалось ни одному другому волшебнику. Он победил гигантского василиска мечом; его ловкость была почти сверхъестественной, когда он крутился, пригибался и уворачивался от тяжёлых ударов. Это достойно восхищения. Даже Риддл не мог быть настолько слепым, чтобы не заметить этого. Когда феникс исцелил Гарри, Риддл не закричал от тревоги или гнева, как мог бы ожидать Том. Вместо этого на его лице сменялись противоречивые выражения, а в глазах появился знакомый Тому голодный блеск. — Это не имеет значения, — уверенно сказал Риддл, и лишь в его голосе промелькнула тень неуверенности. — На самом деле, я предпочту так. Только ты и я, Гарри Поттер... ты и я. Неожиданная ревность подняла свою уродливую голову, заставив Тома напрячься. Он не знал, что его тень имела в виду под этими словами, — ему не нравилось об этом думать. Но это не имело значения, потому что Риддл и Гарри никогда не были бы вместе, пока Гарри не вернулся в прошлое и не дал настоящему Тому шанс на возрождение. Не ответив, Гарри вонзил клык в дневник, его глаза блестели от лихорадочной ненависти. Даже пронзительный крик Риддла не потряс Тома так, как этот взгляд. Он едва слышал что-либо из-за внезапно зашумевших в ушах голосов, внезапно осознав, что это была первая и последняя встреча Гарри с настоящим Томом Риддлом. Волдеморт был чудовищем с лицом, на которое Том не мог претендовать, но физически Риддл был им. Что чувствовал Гарри, наблюдая за его взрослением? Смотрел ли он когда-нибудь на него и видел ли в нём Риддла из Тайной комнаты? Как чувство любви могло преобладать над чувством ненависти, которое испытывал 12-летний Гарри? Том отвернулся, не в силах смотреть дальше. У него пересохло в горле, и, когда колени начали дрожать, грозя подогнуться, он сунул руку в карман и сжал письмо. В каком-то другом мире этот момент стал бы концом Риддла. Но не для него. Он мог бы добиться большего. Он бы добился большего. Он закончит смотреть эти воспоминания, допишет письмо Гарри, а потом приступит к работе. Гарри никогда не посмотрит на него так, как на Риддла. Спустя годы воспоминания о Тайной комнате померкнут; Риддл станет тенью тени, а образ Тома затмит его. Он займёт первое место в сознании Гарри. Эта решимость смыла червей сомнений и ненависти к себе. Когда новая волна воспоминаний захлестнула его, Том почувствовал, что готов встретиться с ними лицом к лицу.

***

В третьем году обучения Гарри в Хогвартсе было очень мало подробностей. Том не знал, расстраивает ли его это или успокаивает. Какая-то часть его хотела знать о Гарри всё. Эта часть не хотела довольствоваться несколькими сценами — ей нужна была каждая секунда. Другая часть его не была уверена, что он справится с этим. Не тогда, когда кажется, что вся вселенная сговорилась против Гарри и придумывает всё новые и новые способы причинить ему боль. Там была сцена с дементорами и Патронусом Гарри — великолепным оленем, который заставил Тома задрожать от ревности и тоски. Одно дело — знать, что в какой-то момент Гарри любил кого-то так сильно, что даже его магия отражала это; и совсем другое — увидеть это своими глазами. Он хотел бы быть рядом с Гарри. Защищать его, заботиться о нём и быть центром его мира даже в этой первой жизни. Быть молчаливым наблюдателем было невыносимо. Воспоминания о том годе закончились ещё до того, как начались по-настоящему. Том имел лишь смутное представление о том, что должно было произойти, когда картинки снова изменились, став темнее. Волшебники в плащах бродят вокруг и бросают случайные заклинания в кричащую толпу. Большой сверкающий череп со змеёй, выползающей из его пасти. В этом было определённое очарование — Том предположил, что когда-то такой дизайн мог бы ему понравиться, но сейчас, глядя на него, он мог представить только, как Гарри усмехается, закатывает глаза и бормочет: —«Претенциозно. Ты можешь быть ещё более безвкусным?» Было трудно смотреть на этот символ так, чтобы не видеть в нём Гарри, поэтому Том тоже усмехнулся, прежде чем успел осознать это. Следующим появился странного вида кубок. Он выплюнул клочок пергамента с именем Гарри, и тишина, повисшая в Большом зале, была настолько осуждающей, что Том ощетинился. Он понятия не имел, что происходит, — Гарри действительно не удавалось выстроить логические связи между своими воспоминаниями, но что бы это ни было, его более молодая версия ничего не понимала. Бледное лицо Гарри было искажено ужасом, тело застыло, и когда он наконец повернулся к друзьям, от него исходило такое отчаянное беспокойство, что Том инстинктивно потянулся к нему, бессвязно бормоча слова утешения, которые никто не услышит. — Я не вписывал своё имя, — тихо сказал Гарри. — Вы же знаете, что я этого не делал. Грейнджер и Уизли не ответили — они просто продолжали смотреть. Грейнджер, по крайней мере, выглядела искренне шокированной, но удивление Уизли быстро сменилось негодованием, и Тому захотелось придушить его прямо на месте. Любой, кто знал Гарри, мог сказать, что он не был замешан в этом. Он был воплощением искренности, и если Уизли этого не видел, то он не заслуживал называться другом Гарри. Том бы сразу ему поверил и… И это мало что изменило бы. Возможно, Уизли был недостойным другом, но он точно не совершал столько ошибок, сколько Том. Гарри не стал бы убегать от Уизли. Гарри не стал бы причинять себе вред, чтобы преподать Уизли урок. Его праведный гнев превратился в клубок вины и ненависти к самому себе. Том опустил голову, краем глаза наблюдая за происходящим. Через минуту он вынужден был признать, что его любопытство было задето. Турнир Трёх Волшебников был захватывающей идеей — Том и представить себе не мог, что сможет посмотреть его после всех историй, которые он о нём слышал. Он бы с удовольствием стал живым свидетелем… но только если бы Гарри не был одним из участников. Сама идея была абсурдной. —Мы должны следовать правилам, а в правилах чётко сказано, что те, чьи имена выпадут из Кубка Огня, обязаны участвовать в турнире, — сказал незнакомый ему человек. Другой идиот просиял при этих словах. — Ну, Барти знает свод правил от корки до корки! — добавил он с явным волнением. — Не будь смешным, — огрызнулся Том. Он не заметил, как сжал кулаки. Ситуация была абсурдной. Магические контракты не заключались таким образом! Если Гарри не хотел участвовать в соревновании, никто не мог заставить его, ведь он не давал согласия, и это был даже не его почерк на бумаге. По крайней мере, у одного из этих взрослых волшебников должно было быть достаточно мозгов, чтобы понять это. — Мы не знаем, как возникла эта ситуация, — наконец сказал Дамблдор, и все замолчали. — Однако мне кажется, что у нас нет другого выбора, кроме как принять её. И Седрик, и Гарри были выбраны для участия в Турнире. Поэтому они будут участвовать. Ярость, охватившая Тома на этот раз, была ослепляющей. На мгновение он увидел только красный цвет: он поглотил всех в комнате, даже Гарри, шипя и извиваясь, как живое существо. Дамблдор. Должно быть, именно Дамблдор вписал имя Гарри в кубок. Это снова была одна из его игр. Том мог презирать его, но он не собирался отрицать, что старик был умён. Достаточно умён, чтобы понимать, как работает магическая связь, и защищать Гарри, если он того захочет. Но он этого не хотел. Он хотел, чтобы Гарри участвовал в соревнованиях. Никто не спросил Гарри, чего он хочет. Никто не посоветовался с ним. Никому не было дела до его мнения или чувств. И, может быть, Том не должен был связывать эту сцену со своим поведением, но чувство вины всё равно обрушилось на его стену гнева, разбив её вдребезги. Гарри даже не подозревал, что произойдёт, когда делился этими воспоминаниями… но параллели в них были слишком очевидны, чтобы Том мог их игнорировать. Из-за этого турнира Гарри втянули в магический ритуал, в котором он не хотел участвовать. Кто-то вовлёк его в это, не спросив, чего он хочет. И теперь Гарри стоял здесь, среди людей, которые решали его судьбу, маленький, бледный и молчаливый, зная, что, что бы он ни сказал, это ничего не изменит, потому что никому нет до него дела. Тошнота усилилась, скрутив желудок Тома в тугие узлы. Странное чувство безысходности охватило его, и он снова сжал письмо Гарри, пытаясь успокоиться. Он не понимал, почему так себя чувствует. Почему его собственные действия кажутся такими правильными, а похожие действия других — такими неправильными. Он не мог найти никаких серьёзных недостатков в своих планах, но когда он видел, как другие так обращаются с Гарри, втягивая его в то, чего он никогда не хотел… это его злило. Его магия вспыхнула в защитном жесте, но неуверенно, словно не зная, на кого ей следует напасть в первую очередь — на Тома или на всех остальных. Посмотри на эти воспоминания. Посмотри на них и скажи мне ещё раз, что ты не понимаешь, почему я ненавижу, когда мной управляют. Гарри написал ему эти слова, и Том не мог убедить себя, что всё это у него в голове, что параллелей не существует. Прямо или косвенно Гарри сравнивал его с другими людьми, которые использовали его и манипулировали им, — это было реально. Вот что он чувствовал. Вот что Том заставлял его чувствовать. Желание почесать кожу превратилось в жгучую потребность. Том сжал кулаки, вдавливая большие пальцы в фаланги, пока не почувствовал боль. Если бы он сам мог вернуться в прошлое… изменил бы он что-нибудь? Он бы не убил Чарльза. Это Том знал наверняка. Он недолюбливал отца Гарри из принципа и из-за Патронуса в виде оленя, но он бы не стёр его с лица земли, если бы это было так важно для Гарри. Что касается всего остального… Том не знал. Его мнение постоянно менялось: от «да» к «нет» и «может быть». Бледный, потерянный Гарри исчез, и следующее, что увидел Том, — это небо. Он летел куда-то, паря в воздухе и не имея возможности управлять полётом. Гарри мчался вперёд на своей метле: в его глазах светилось знакомое возбуждение, но, в отличие от того, что он делал обычно, он почти сразу перестал подниматься вверх и направил метлу вниз. К… Дракон. Конечно, как он мог забыть? Он помнил это с тех пор, как впервые увидел эти воспоминания, но сейчас впечатление было сильнее. Гарри продолжал приближаться к дракону… приближаться… приближаться… всё ещё приближаться! Глаза Тома широко распахнулись. Он замешкался, пытаясь остановить себя и этого самоубийцу-идиота, но это было воспоминание, так что ему ничего не оставалось, кроме как последовать за ними. Гарри нырнул прямо перед драконом, резко свернув в сторону, затем изменив направление и снова пролетев мимо существа. Когда мне было четырнадцать, мне пришлось сразиться с драконом ради приза, — сказал ему Гарри. Том часто думал об этом, но никогда, ни за что не мог себе представить такое. Это было первое испытание Турнира? Это было нелепо! Зачем кому-то понадобилось провоцировать дракона и какие навыки, кроме безрассудства и идиотизма, это демонстрировало? Хитрость или коварство тут были ни при чём, потому что дракон всё видел с самого начала. Привести его в ярость и заставить преследовать — на такое мог решиться только некомпетентный дурак. Когда Том станет министром, он сможет организовать возрождение Турнира Трёх Волшебников. Но его задания будут сложными. Гарри будет интересно за ними наблюдать. Смутный сон рассеялся, когда он почувствовал, что его снова тянет вперёд. Том никогда не задумывался о том, каково это — переживать воспоминание в небе, и теперь, когда он узнал это, ему захотелось забыть. Ощущение было ужасным: в отличие от земли, здесь он не мог управлять своим телом. Его тянуло в ту сторону, куда направлялся Гарри, и очень быстро это стало невыносимо раздражать. — Ну же, — прошипел Гарри, пролетая над драконом. — Ну же, давай, схвати меня. Поднимайся! Дракон угрожающе расправил свои огромные крылья. Том вздрогнул. Он знал, что в воспоминании ему ничего не угрожает, и Гарри, очевидно, тоже пережил это, но находиться здесь всё равно было невыносимо. Не иметь возможности что-либо контролировать… Контроль. Как всегда, именно об этом думал его новообретший мазохистские наклонности разум. Это странное парящее состояние — так ли чувствовал себя Гарри ментально? Как игрушку, которую более сильные руки бросают из стороны в сторону? Том закрыл глаза, пытаясь утопить навязчивые образы в темноте. В его голове был шум, который не имел ничего общего с драконом. Шум затих, казалось, целую вечность спустя, и когда он наконец открыл глаза, то оказался в новом месте. Под водой. Это, по крайней мере, было более занимательно, хотя его тело по-прежнему следовало за Гарри, не имея собственного разума. Наблюдать за этим озером, или рекой, или чем-то ещё, было увлекательно. Почему он никогда не думал о том, чтобы исследовать Великое озеро или один из океанов, в которых они с Гарри побывали? То, что они могли там найти… — Возьми заложника, — сказал Гарри один из русалов. Его голос был странным, похожим на эхо человеческой речи. — Оставь остальных. — Ни за что! — яростно прорычал Гарри. Если кто-то и мог кричать под водой и вести себя как благородный дурак, то это был он. Том ничуть не удивился. Раздражение и нежность смешались в его груди, когда он увидел, как Гарри охраняет, а затем спасает больше людей, чем ему нужно. Если бы это был кто-то другой, Том бы посмеялся над его безрассудством, но это был Гарри, и его резкость автоматически сменилась глубокой, всепоглощающей любовью. Сосредоточившись на Гарри, а не на себе, он почувствовал умиротворение. Может быть, если бы Том представил себя равнодушным наблюдателем, которому не положено видеть никаких параллелей, ему было бы легче справиться с этим. Наблюдать за остальными воспоминаниями было бы гораздо приятнее, если бы ему удалось отстраниться от них. Он всегда идеально — почти идеально — контролировал свой разум. Насколько это сложно? Ободрённый, Том не сводил глаз с Гарри, пытаясь заглушить стоны своей совести. Это работало вплоть до кладбища, то есть совсем ни как.

***

Гарри был привязан к надгробию. Он выглядел потрясённым и напуганным — недопустимо напуганным, но Том никак не мог сосредоточиться на нём. Он наблюдал за собой — за своим другим «я». И сколько бы он ни повторял, что он и Волдеморт— совершенно разные сущности, в глубине его души закипало отвратительное, тошнотворное чувство, грозящее поглотить его. Осознание того, что он делит тело с каким-то другим нелепым волшебником, уже было тревожным. А это? Это было не просто неприятно, это было ужасно. Волдеморт был существом. Маленьким, скрюченным, уродливым существом, которое напомнило Тому монстров, которых Гарри иногда приносил на уроки Защиты от Тёмных искусств. Оно было искажённым и безволосым, с плоским лицом, красными глазами и цветом, которого не должно было существовать в мире. Это был пень, а не человек. Определённо, не могущественный волшебник. Неужели Том когда-нибудь превратится в такое? Тошнота усилилась, скрутив живот. Том отвернулся, уставившись невидящим взглядом в другую сторону. Он часто заморгал, пытаясь прогнать сюрреалистичные образы, которые только что увидел, но, как и следовало ожидать, это не помогло. Даже не видя ничего, он мог слышать это. Существо делало резкие и торопливые вдохи. Оно не могло делать это правильно, поэтому каждый вдох и выдох сопровождался тихим хриплым звуком, от которого Тома бросало в дрожь. — Это не я, — сказал он вслух. Его собственный голос дрожал, и это напугало его ещё больше. — Это не я, — настойчиво повторил он, пытаясь придать своим словам твёрдость. Ничего. Он едва слышал себя. Что-то острое зашевелилось у него под кожей, какое-то горячее, зудящее ощущение, от которого Тому захотелось выбраться из своего тела или содрать с себя кожу, чтобы ничто не напоминало ему об этой мерзости, которую сейчас бросают в котёл. То, что она вообще туда поместилась, что она может жить внутри зелья, не утонув… Ужас был слишком велик. Том, пошатываясь, подошёл к надгробию, слепо ища Гарри, нуждаясь в каком-то подобии утешения, но паника заставляла его сердце биться быстрее, потому что с первого взгляда он понял, что это не его Гарри. Пока нет. Он был слишком молод — Том не мог обмануть свой разум даже на блаженную минуту. Он тяжело дышал, сжимая в руке письмо и пытаясь взять себя в руки. Ещё несколько минут. Всего несколько минут… Всё стихло. Из котла вырвался столб пара, а затем из-за него вышел мужчина. Теперь у Волдеморта было тело. Он больше не был существом, но всё ещё не был человеком. И никогда им не станет. Эта форма была более знакомой, потому что Том помнил свой первый просмотр этих воспоминаний. Тошнота отступила, и, хотя его тело продолжало дрожать, он наконец смог сосредоточиться. Он наблюдал, как Волдеморт призывает своих последователей и допрашивает их. Он видел, как некоторые из них корчились от боли, и всё, что он чувствовал, — это отвращение, беспомощность и неуверенность. Никто из этих людей не хотел здесь находиться. Возможно, некоторые из них были настроены более оптимистично, чем другие, но сейчас их удерживало не уважение и восхищение, а страх. Базовый, первичный страх перед существом, которое обладало властью над ними и могло использовать её для их уничтожения. Волдеморт был глупцом. Он продолжал говорить, говорить и говорить, не обращая внимания на плохо скрываемое отвращение в глазах своих последователей. Эти волшебники верили в чистокровность и своё превосходство. Они поддерживали уничтожение не только магглов, что Том мог понять, но и магглорождённых и некоторых полукровок. Так почему же Волдеморт думал, что они будут преданно следовать за существом? В тот момент, когда он стал недочеловеком, он потерял всякую надежду на то, что эти люди будут относиться к нему с искренним уважением. — Использовать моего Пожирателя смерти, чтобы мальчик выиграл турнир, — говорил Волдеморт, и его странный шипящий голос разносился по кладбищу. — Чтобы он первым коснулся Кубка Трёх Волшебников — Кубка, который мой Пожиратель смерти превратил в портключ, который перенесёт его сюда, за пределы досягаемости Дамблдора, в мои ждущие объятия. И вот он здесь… мальчик, которого вы все считали моей погибелью. Волдеморт повернулся к Гарри, изучая его холодным взглядом. — Круцио! — злобно выплюнул он, и это заставило Тома вскочить. — Нет! — закричал он. Он выбросил вперёд бесполезную руку, уже зная, что это ничего не остановит, и в следующий миг по кладбищу разнёсся крик Гарри. Он был пронзительным и высоким, и это был самый ужасный звук, который Том когда-либо слышал. Не раздумывая, он упал на колени рядом с Гарри, снова и снова пытаясь схватить его и завывая от ярости, когда это не получалось. Он не хотел этого видеть! Он никогда больше не хотел слышать, как Гарри кричит, — он скорее умрёт, чем позволит кому-то причинить ему такую боль, и если бы он мог войти в это воспоминание, если бы он мог схватить Волдеморта… Гарри замолчал, обмякнув в путах. Из горла Тома вырвалось сдавленное рыдание, и он закрыл глаза, качая головой, пока воспоминание не исчезло. Он больше не мог это смотреть. Ему нужно было сделать перерыв. Ему нужно было заняться чем-то другим, иначе он сошёл бы с ума. В первый раз он даже не узнал в крике Гарри его голос. Он подумал, что Волдеморт снова пытает одного из Пожирателей смерти. Но это был Гарри, его Гарри, который кричал и корчился под Круциатусом. Том сел на кровать Гарри, опустив голову на колени, что стало для него привычным движением. Ему нужно было дышать. Теперь это в прошлом — Гарри в безопасности. Гарри заперт в доме, который никто не может найти, даже он сам, в безопасности и невредимый. Том никогда не думал, что известие о том, что Гарри прячется, принесёт ему такое сильное облегчение. Его сердце всё ещё бешено колотилось, но дыхание постепенно выравнивалось. Том вслух проговаривал строки из писем, позволяя их смыслу ещё больше успокоить его. Всё было хорошо. Это было просто воспоминание. Это не он мучил Гарри — не настоящий он. Он бы никогда так не поступил. Он бы сделал всё, чтобы Гарри был в безопасности. Но он всё равно причинил ему боль. Он накачал его наркотиками. Он связал его гораздо прочнее, чем верёвки, которыми его связали на кладбище. Чувствовал ли Гарри такую же беспомощность? Может, поэтому он выглядел таким маленьким и тихим? Тогда Том не мог понять выражение его лица, но оно было поразительно похоже на то, что было у 14-летнего Гарри. Раздался ещё один приглушённый звук. Том хрипло рассмеялся, раскачиваясь взад-вперёд и не смея поднять взгляд. Он не знал, сколько времени просидел на этом месте. Когда он наконец встал, у него болели мышцы. Он направился прямиком в лабораторию по приготовлению зелий, где они с Гарри обычно работали. Сколько бы отвлекающих факторов он ни нашёл, он никогда больше не заснёт, услышав крики Гарри. Он не переживет этого, только не сегодня вечером. Должно же было остаться хотя бы одно Зелье Сна Без Сновидений.

***

Утром самые сильные эмоции улеглись. Том бесстрастно изучил Омут памяти, прежде чем вернуться к письму. Теперь он мог держать руки спокойно, поэтому, немного поколебавшись, сел и взял перо. Почему ты никогда не говорил мне об этом? — написал он. Его рука дрогнула, и капля чёрных чернил испачкала бумагу. Нахмурившись, Том стёр её заклинанием. Слова были — множество слов, стремившихся вырваться наружу и утопить Гарри в упрёках, горе и сожалениях, но Том не мог позволить им взять верх. Ему нужно было хорошенько подумать, потому что, если он ухудшит ситуацию, то никогда себя не простит. Тебе следовало сказать мне раньше. Может быть, это могло бы что-то изменить для нас; если бы я знал о твоих сомнениях, я бы постарался сильнее. Мне и в голову не приходило, что мне придётся убеждать тебя, что я не он, потому что я даже не знал о его существовании. Если бы я знал... Я не он. Возможно, я делал то, что заставило тебя думать иначе, но я не он и никогда не стану им. Ты веришь в это? Ты веришь мне? Разочарованно зарычав, Том отбросил перо, поднялся на ноги и повернулся лицом к Омуту памяти. Его письмо было ужасным. Оно было слишком хаотичным и неровным, чтобы в нём был смысл, и он звучал гораздо более жалко, чем ему хотелось бы. Позже, когда он закончит с воспоминаниями, ему лучше будет всё переписать и представить себя более уверенным, потому что он не мог отправить этот черновик Гарри. Он не был уверен, что вообще захочет перечитывать его. Глубоко вздохнув, Том шагнул к чаше для пыток и наклонился, чтобы коснуться жидких воспоминаний. Он наблюдал за четырьмя годами школьной жизни Гарри. Осталось ещё три года, а потом ещё несколько, которые прошли после победы над Волдемортом. А потом они закончатся — он наконец-то сможет спокойно закончить письмо и подумать. Составить план. Разработать стратегию. Но до тех пор… До тех пор ему приходилось терпеть то, что уже выпало на долю Гарри. Том успел в последний раз скорчить гримасу, прежде чем мощное течение унесло его прочь.

***

Когда он вернулся на кладбище и увидел, что Гарри во второй раз подвергся Круциатусу, его мгновенно охватил ужас. Содержимое его желудка подступило к горлу, и Тому пришлось отвернуться, чтобы не вырвало. Его собственные мышцы кричали от боли, хотя он никогда не ощущал на себе действие этого заклинания. Одна секунда. Две секунды. Три. Гарри не переставал кричать, и сердце Тома билось всё быстрее и быстрее. — Прекрати это, — прошептал он, слепо уставившись на случайное надгробие. — Прекрати это. Прекрати это! К тому времени, как крики стихли, он снова начал задыхаться. По его телу пробегали волны адреналина, а во рту было так сухо, что Том не мог пошевелить языком. —Небольшой перерыв, - сказал Волдеморт. Волнение в его словах вызвало прилив неподдельной ненависти в крови Тома. —Небольшая пауза. Это больно, не так ли, Гарри? Ты же не хочешь, чтобы я сделал это снова, не так ли? Как долго это будет продолжаться? Может, он сможет пропустить это воспоминание? Потому что всё что угодно было бы лучше, чем смотреть его. На мгновение Том поддался искушению. Его разум тут же расслабился от облегчения, и проблеск надежды придал ему сил, остановив неконтролируемую дрожь. Но прежде чем он смог избавиться от этого воспоминания, он увидел бледное, прекрасное лицо Гарри. Всё ещё живое. Всё ещё свирепое. Гарри пережил это, когда ему было 14. Том был старше. Он не был тем, кто это пережил, — он был простым наблюдателем. Если бы Гарри захотел, чтобы он это увидел, то увидел бы. Стиснув зубы так сильно, что заболели скулы, Том полностью повернулся лицом к Волдеморту. Он бы посмотрел. Он бы заставил себя посмотреть, несмотря ни на что. — Ответь мне! Империо! — рявкнул Волдеморт. Лицо Гарри вытянулось, и Том виновато поморщился. ...Он использовал это заклинание на Гарри, когда приказал ему поцеловать его. Он пытался подавить его волю и планировал позже использовать Обливиэйт, чтобы Гарри ничего не помнил. Когда он это сделал, ему казалось, что он поступает правильно — он просто хотел попробовать то, чего так сильно желал, зная, что не получит этого другим способом в ближайшие годы. Это был всего лишь один поцелуй. Один простой поцелуй, о котором он устал фантазировать. Но в контексте этого? Теперь это вдруг показалось преступлением. Худшим видом принуждения. Как Гарри мог отреагировать так спокойно? Зная, что Том использовал на нём то же самое заклинание, что и Волдеморт, видя в них одно целое, зная, что его худший кошмар всё ещё может сбыться. Если бы Том мог выбраться из своей шкуры и сбежать от самого себя, он бы сделал это, не задумываясь. — Я не буду! — внезапно рявкнул Гарри. Его голос был таким громким и дерзким, что Том и Волдеморт замерли. Гарри стряхнул с себя чары даже в этот раз, когда сам был ребёнком. Это означало… Это многое значило. Гарри, вероятно, был гораздо сильнее, чем он сам осознавал, чем Том когда-либо позволял себе видеть. Или он был просто чертовски упрям, и никакая магия не могла заставить его склониться. — Круцио! — прошипел Волдеморт. Том резко дернулся, но Гарри увернулся от проклятия, и его сердце наполнилось блаженством. Гарри не закричал. На этот раз он не позволил себя атаковать. Среди трепета, горя, страха и гнева промелькнуло восхищение. Оно разгоралось всё ярче, и в груди Тома возникло странное новое чувство. Он всегда считал, что уважает и ценит Гарри. Но то, что он испытывал сейчас, выходило далеко за эти рамки. Это был благоговейный трепет. Такое высокое уважение, что Том был почти уверен, что никогда раньше не испытывал его ни к кому другому. Гарри мог делать то, чего не мог он. Он никогда бы не смог избавиться от Империо — конечно, он не пытался, но это знание было у него в голове, предупреждая его, чтобы он никогда не попадал в такую ситуацию, потому что он бы из неё не выбрался. И как бы усердно он ни тренировался, он всё равно не был таким быстрым и ловким, каким Гарри был даже в четырнадцать. К тому времени, как он закончил бы сворачивать шеи десяти своим противникам, Гарри свернул бы по меньшей мере пятнадцать. Это должно было обескуражить Тома, но вместо этого его охватила волна головокружительного желания и признательности. Он смотрел на Гарри с жадностью и восхищением, не в силах отвести взгляд. — Выходи, Гарри, — вкрадчиво позвал Волдеморт. — Выходи и поиграй. Это будет быстро; возможно, даже безболезненно. Я не знаю — я никогда не умирал… — Претенциозно, — проворчал Том, скрестив руки на груди. Его тон был похож на тон Гарри, и эта мысль согревала его. Гарри выпрыгнул из-за надгробия. И снова он двигался как молния, его скорость была настолько мгновенной, что даже Волдеморт удивлённо моргнул. Он быстро отреагировал, подняв палочку, но Гарри всё равно был первым. - Экспеллиармус!— крикнул он. —Авада Кедавра—Волдеморта прозвучала с секундной задержкой, и Том рассмеялся, внезапно обезумев. Если даже Волдеморт был медленнее Гарри, несмотря на десятилетия опыта, то это лишь доказывало то, что Том уже понял: Гарри был совершенно уникальным. Он был не просто идеальным — он был достойным. Он был достойным в четырнадцать лет, а сейчас стал ещё более достойным, и Том не мог представить, что в ближайшие столетия ему понадобится кто-то другой. Смертельное проклятие летело быстрее, чем обезоруживающее, поэтому они встретились в воздухе. Когда связь ожила, Том запоздало понял, каким колоссальным идиотом был Гарри. Экспеллиармус. Он использовал Экспеллиармус против Волдеморта. И, как ни странно, это сработало. Гарри, должно быть, был самым везучим человеком на свете — или, наоборот, Волдеморт был самым глупым. Том не решил, какой из этих вариантов правильный, но он также не был уверен, что вообще можно что-то решить. Гарри однажды станет его погибелью. Экспеллиармус, подумать только! Он мог бы использовать буквально что угодно, но он выбрал заклинание, которое никогда не защитило бы его при обычных обстоятельствах. Если Тому не нужна была палочка, чтобы атаковать с помощью магии, то Волдеморту она тоже была не нужна. Им придётся поговорить об этом… в какой-то момент. Когда мир снова начнёт двигаться. В конце концов сцена закончилась. Том перенёс полученные от неё откровения в другое воспоминание, прижав их к себе и позволив им укорениться в его сознании. Он напишет обо всём этом в своём письме. Он будет честен, и Гарри это оценит. Они бы начали все заново.

***

Пятый год обучения Гарри был, мягко говоря, полон приключений. Как и следовало ожидать, некоторые воспоминания вызывали у Тома желание кого-нибудь проклясть, но многие из них были на удивление нейтральными. Ему нравилось наблюдать за тем, как Гарри учит других. Его неопытность была очевидна, а знания явно ограничены, но потенциал у него был огромный. Эта юная версия лишь отдалённо напоминала его Гарри, но некоторые моменты были настолько яркими, что у Тома каждый раз перехватывало дыхание от внезапного узнавания. Гарри выбрал в основном счастливые моменты этого года, но, помимо обезумевшего профессора, который продолжал резать ему руку, на заднем плане маячила ещё одна тень. Дамблдор. Он играл в игру. Том не знал подробностей, но предполагал, что это как-то связано с крестражами. Дамблдор избегал Гарри, отказывался смотреть на него, а потом приказал ему брать уроки окклюменции. Он многое знал — просто не говорил об этом, обращаясь со всеми остальными как с идиотами, которых можно использовать, но не более того. То, насколько плохо Гарри разбирался в окклюменции, было почти удивительно после впечатляющих физических проявлений, свидетелем которых стал Том. Гарри как-то сказал ему, что это не та отрасль магии, которая ему нравится, но тому не нравилось, что он так эффектно терпит неудачу. Это делало Гарри и его секреты уязвимыми. Это также делало секреты Тома уязвимыми для ментальной атаки кого-то вроде Дамблдора, потому что, если он когда-нибудь решит заглянуть в голову Гарри... Этого нельзя было допустить. Если Гарри вернётся — нет, когда он вернётся, Том будет его учить. И он будет гораздо более терпеливым и эффективным, чем тот идиот, которого выбрал Дамблдор. Мечты и надежды уносили его далеко-далеко, в мир, где всё снова было правильно. Но воспоминания продолжали преследовать его, и Том неохотно сосредоточился на них. Наблюдать за Министерством в будущем было почти так же увлекательно, как видеть, как Гарри пытается применить к кому-то Круцио. Последнее подтвердило то, что Том уже знал: если Гарри кого-то любил, то любил яростно. Он был готов нарушить то, что считал моралью, чтобы защитить тех, кто ему дорог. С другой стороны, Министерство предоставило столько новой информации, что те части разума Тома, которые в основном молчали весь последний месяц, начали гудеть. В них было много интересных отделов и вещей. Том тщательно запоминал их, а в его голове уже крутились идеи для нового, обновлённого Министерства. Воспоминания Гарри были даром во многих отношениях. Они были не просто ключом к его пониманию, они делились идеями, которые помогли бы Тому внедрить и усовершенствовать инновации, о которых в его время никто не задумывался. Он мог бы вернуть доверие последователей, которое, возможно, утратил за время своего отсутствия, и убедить тех, кто ещё не присоединился к нему, в том, как много они могли бы получить. Эта мысль пробудила в Томе дремлющие до сих пор чувства. Первое проявление энтузиазма было почти пугающим, потому что к тому времени он уже забыл, каково это. Он мог бы сделать так много. Гарри не был бы разочарован. Шестой год начался спокойно — Том не обратил бы на это внимания, если бы не старался быть предельно внимательным. Казалось, что краски стали тусклее, и он не мог сказать, было ли это его впечатлением или мир Гарри действительно потускнел. Дамблдор оставался постоянной угрозой, и чем больше он работал над Гарри, тем злее становился Том. Он не мог этого понять. Он не мог смириться с тем, что кто-то мог знать Гарри и всё равно желать ему смерти. Так называемые благородные мотивы Дамблдора не имели значения — он собирался пожертвовать жизнью Гарри, не удосужившись спросить и ничего не объясняя. Если бы Том смог добраться до него… Мрачные мысли резко оборвались, когда он увидел уродливую серую обстановку, в которую привели его Дамблдор и Гарри. Приют. Тот самый несчастный приют, который Том хотел бы навсегда стереть из своей памяти. Конечно, уроки, которые Дамблдор давал Гарри. В первый раз Том совершенно неправильно их понял, но теперь всё стало гораздо яснее. Когда он увидел свою мать и мельком взглянул на отца, он ничего не почувствовал. Он не знал этих людей и не интересовался их жалкой жизнью. Он не понимал, зачем Гарри вообще показал ему эти воспоминания — это была пустая трата времени. Но приют… Том не был уверен, что хочет увидеть это снова. Не сейчас, когда он активно наблюдает за происходящим. 11-летний Том выглядел так же жалко, как и его безумные родители. Он был худым и враждебно настроенным, он ощетинился при вторжении и яростно жестикулировал. Неужели таким он мог бы стать через несколько лет, если бы Гарри не забрал его? Этот Том был скорее изголодавшимся животным, чем уважаемым человеком. Зрелище было тревожным. — Меня зовут профессор Дамблдор, — сказал Дамблдор. Несмотря на его приятную улыбку, в его словах чувствовалась настороженность. — Я работаю в школе под названием Хогвартс. Я пришёл предложить тебе место в моей школе — твоей новой школе, если ты захочешь туда поступить. На лице его копии отразилась ярость, он вскочил и сердито посмотрел на него. — Вы меня разыгрываете! — воскликнул он. — Вы из лечебницы, да? «Профессор», да, конечно, — ну, я туда не пойду, понимаете? Этой старой колоше место в лечебнице! Я ничего не сделал ни маленькой Эми Бенсон, ни Деннису Бишопу, и вы можете спросить их, они вам скажут! Том поморщился от очевидности и грубости подхода Риддла, едва сдерживая желание застонать. Неужели он действительно был таким глупым? Даже когда ему было восемь, он не был таким агрессивным по отношению к Гарри, хотя и совершал ошибки. Вести себя так с Дамблдором… Когда шкаф вспыхнул от заклинания Дамблдора, Риддл вскочил на ноги с испуганным и гневным криком, и Том поймал себя на том, что разделяет его чувства. Вещи Риддла горели. Его вещи горели. Единственные вещи, которые у него когда-либо были, — и Дамблдор считал это приемлемым способом познакомить ребёнка с волшебным миром? Ярость и недоверие тихо бурлили в его крови, подпитывая его гневную магию. Том продолжал смотреть на шкаф даже после того, как пламя исчезло, и на какое-то время перестал понимать, о чём говорят Дамблдор и его копия. Гарри выбрал другой подход. Когда Том попросил доказательств, Гарри наколдовал игрушку — милую и нежную, и она понравилась Тому. Дамблдор мог сколько угодно изображать из себя образец нравственности, но это не меняло его истинную, кишащую червями натуру. Возможно, Риддл не произвёл лучшего первого впечатления, но он не заслуживал того, чтобы думать, что потерял всё, что у него было. Гарри знал и Риддла, и Волдеморта; Гарри страдал от них напрямую, но всё равно проявлял к нему доброту и терпение. Новая волна нежности и тепла захлестнула его. Том глубоко вздохнул, проведя кончиками пальцев по письму Гарри и наслаждаясь обещаниями, которые оно несло. Он всегда чувствовал благодарность за то, что Гарри взял его к себе, каким бы неохотным это чувство поначалу ни было. Но теперь, когда он знал обстоятельства, эта благодарность возросла до такой степени, что стала почти невыносимой из-за сильного желания выразить её. Когда Том поднял взгляд, приют исчез, и началась новая сцена. В целом, воспоминаний Гарри о шестом курсе было немного. Том не был уверен, чем он занимался весь этот год и хотел ли он что-то скрыть. Когда он увидел похороны Дамблдора, но не его смерть, это лишь укрепило его в своих подозрениях. Гарри был избирателен. По какой-то причине он не хотел делиться некоторыми своими воспоминаниями, и Том не хотел думать о причинах этого. Может быть, позже. Прямо сейчас он не был уверен, что сможет справиться со знанием того, что Гарри счёл слишком рискованным, чтобы показывать ему, и почему.

***

Позже, когда поток воспоминаний иссяк, он добавил в письмо ещё несколько отрывков. Я рад, что именно ты пришёл за мной. Если бы это был Дамблдор, всё было бы по-другому. Не помню, говорил ли я тебе, как я был счастлив от мысли, что ты выбрал меня среди всех остальных детей, — не помню, обсуждали ли мы это когда-нибудь. Но я хочу, чтобы ты знал: я никогда не переставал чувствовать благодарность. Возможно, я не осознавал этого чувства с самого начала, но оно всегда было частью меня — всякий раз, когда я смотрел на тебя или думал о тебе, оно было там. Ты изменил мою жизнь. Ты позаботился обо мне, когда убить меня было бы разумнее и логичнее. Я всегда буду это ценить. И я не могу ничего обещать, потому что иногда я не уверен, делаю ли я что-то потому, что так чувствую, или потому, что ты хочешь, чтобы я так чувствовал, но я могу пообещать, что постараюсь не разочаровать тебя. Ты не пожалеешь о своём решении. Если только ты уже не сожалеешь. Последняя фраза не была запланирована, и Том непонимающе уставился на неё, а его сердце неприятно сжалось. Сожалел ли Гарри о своём решении? В конце концов, Том убил его отца. Бет заслуживала смерти, Том не собирался отступать, но убийство Чарльза действительно причинило Гарри боль. И этот ритуал заставил его почувствовать себя таким же неуважаемым, каким он был в своей первой жизни. Неприятное ощущение начало жечь. Том потер грудь, затем посмотрел на Омут памяти. Он мог бы сегодня просмотреть все воспоминания. Их осталось не так много. Но его разум сопротивлялся, содрогаясь от того, что он там увидит. Завтра. Вот когда он закончит смотреть и отправит письмо Гарри. А пока он найдёт рождественскую ёлку и украсит её. Он сделает себе горячий шоколад, включит музыку и сядет на диван в гостиной, притворяясь, что Гарри рядом, и наслаждаясь тишиной между ними. Мысль была хрупкой, но обнадеживающей. Она смягчила отчаяние, которое пыталось проесть дыру в его груди, и сменила его осторожным оптимизмом. Погладив письмо с обещаниями, Том встал и вышел из спальни Гарри.

***

Воспоминания Гарри о седьмом курсе начались с того, что он обсуждал с друзьями крестражи. Их разговор, несомненно, был захватывающим, но как только Том посмотрел на Гарри, у того перехватило дыхание. Это был его Гарри. Тот Гарри, которого он знал. Он выглядел так же, жестикулировал так же, говорил так же — это был один и тот же человек. Он двинулся вперёд, прежде чем Том успел осознать это. В мгновение ока он оказался прямо перед Гарри, его руки зависли над лицом, которого он не мог коснуться. Это действительно был он. Если и были какие-то отличия, то незначительные, и они исчезнут через несколько месяцев. В этом возрасте Гарри стал Повелителем Смерти. Это означало, что всё это время ему было физически 17 лет. Сейчас ему 33, и он не постарел ни на день. Том моргнул, пораженный своим осознанием. Гарри не старел… и он никогда этого не замечал. Глядя на юное лицо Гарри сейчас и приписывая ему 33 года, Том чувствовал себя совершенно нелепо, но на протяжении многих лет это никогда не казалось ему странным. Гарри был просто Гарри. Тот, кого, как он думал, он знал лучше, чем самого себя. Что думали другие люди? Они не были так предвзяты в этом вопросе, как Том, поэтому должны были что-то заметить. Его последователи никогда ничего не говорили, так были ли они настолько слепыми и глупыми или беспокоились о его реакции? Усмехнувшись, Том сделал ещё один шаг навстречу этому призрачному Гарри, с тоской наблюдая за каждым его движением. Если он какое-то время не сможет видеть его настоящим, то, по крайней мере, у него останутся эти воспоминания. Этого образа будет достаточно. А потом Гарри вернётся, и этот образ ему больше не понадобится. Может быть, это произойдёт не сразу, но скоро. В будущем. Гарри писал об этом.

***

Тому потребовалось просмотреть почти все воспоминания того года, чтобы прийти к ещё одному потрясающему и до смешного запоздалому осознанию. У Гарри была частичка его души. Настоящая, реальная частичка его души. Несколько месяцев назад Том силой заставил себя выбросить эту мысль из головы — он отказывался думать о том, что у кого-то могла быть такая связь с Гарри. Но это был не просто кто-то, не так ли? Это был он. Гарри носил его душу внутри себя. Его грудь сдавило. Воздух застыл в лёгких, и в венах вспыхнуло яркое, мощное ликование, посылая по крови волны собственнического возбуждения. Гарри был его не только в этой жизни — он был его и тогда, когда Тома ещё не существовало. Он всегда был его, ему всегда было суждено быть с ним, их души и жизни были связаны. На какое-то время его охватило головокружительное чувство. Том плыл по волнам абсолютного, полного блаженства, но не прошло и минуты, как эти волны превратились в сухой песок. Он с размаху врезался в него, когда пришло ещё одно осознание. Гарри не выбирал его. Ни в первой жизни, ни в нынешней. Душа Волдеморта сама привязалась к нему, прикрепившись, как жадный паразит; Том заставил Гарри вступить в связь с ним с помощью лжи и умолчаний. Возможно, они связаны на всю вечность, но Гарри никогда не говорил ему «да». Осознание этого было подобно ведру ледяной воды. Том отступил назад, дрожа, когда вспомнил выражение лица Гарри. Гарри боялся его. И он даже не осознавал этого, слишком опьяненный чувством триумфа. Письмо в его кармане было тяжёлым, но почему-то казалось, что оно отдалилось, унеся свои обещания будущего в туман, в который Том не мог войти. Может быть… если это так важно для Гарри, может быть, он захочет разорвать связь. Но это невозможно — он сам позаботился о том, чтобы она была неразрывной. Они с Гарри будут принадлежать друг другу вечно. Если бы ты дождался окончания учёбы и я согласился бы перевести наши отношения на новый уровень, я был бы верен тебе, — написал Гарри.— Я не предатель. Однако, если бы я отказался, тебе всё равно не было бы пользы от моей вынужденной верности, потому что я не был бы с тобой. После этих слов гарантия верности показалась бледной и почти неуместной. Том обнял себя, наблюдая за воспоминаниями, в то время как беспомощность начала проникать во все уголки его разума. Был ли вообще смысл пытаться написать объяснение? Прислушается ли к нему Гарри? Гарри обещал. Он обещал, что всё не кончено. Что ещё есть шанс всё исправить. Сглотнув комок в горле, Том заставил себя сосредоточиться на происходящем. Гарри был лидером, это было очевидно. Он был тихим и сдержанным, почти незаметным на фоне острого ума Грейнджер и дерзости Уизли, но в любой ситуации оставался маяком, объединяющим всех. Том наблюдал за охотой на крестражи, ограблением и похищением. Он видел, как началась битва в Хогвартсе и как Гарри, сам того не зная, собрал Дары Смерти. Всё было более-менее терпимо, пока они не добрались до воспоминаний о Снейпе, некомпетентном учителе Гарри, и мрачный силуэт Дамблдора не заслонил собой весь мир. — Значит, мальчик… мальчик должен умереть? — спросил Снейп. Он говорил спокойно, но Тому показалось, что его голос дрожит. — И Волдеморт должен сделать это сам, Северус, — ответил Дамблдор. Его голос, напротив, звучал спокойно, почти мирно. — Это необходимо. Последовало долгое молчание. — Я думал… все эти годы… что мы защищаем его ради неё. Ради Лили, — прошептал Снейп. Если бы не эти слова, Том, возможно, посочувствовал бы его всё более опустошённому виду, но услышанное заставило его ощетиниться. Ради Лили. Этот влюблённый дурак защищал Гарри в память о своёй давно умершей подруге. Неужели никто не защищал его ради него самого? Грейнджер и Уизли, похоже, были исключениями, но у них были и другие мотивы. Как никто не мог поставить Гарри на первое место? Это не имело смысла. Это приводило в ярость. — Мы защищали его, потому что было важно научить его, воспитать его, дать ему попробовать свои силы, — сказал Дамблдор. Его глаза были закрыты, словно от боли, но Том не собирался покупаться на это. Не тогда, когда каждое произнесённое слово разжигало в нём ещё большее пламя ярости. — Тем временем связь между ними становится всё сильнее, паразитируя на них. Иногда мне кажется, что он сам подозревает об этом. Если я его знаю, он всё подстроит так, что, когда он отправится навстречу своей смерти, это действительно будет означать конец Волдеморта. Из его горла невольно вырвалось рычание. Том напрягся, его магия поднялась смертоносным штормом, готовая последовать за его гневом. — Вы оставили его в живых, чтобы он мог умереть в нужный момент? — воскликнул Снейп. Он был почти так же напуган, но ему не хватало одного важного качества: готовности что-то сделать со своими чувствами. Если бы Том был там… о, но события развивались бы совсем по-другому. Он бы сразил Дамблдора на месте. Он бы топтал его, пока от него не осталось бы и следа. Этот человек был монстром. Кукловодом, который, казалось, любил играть в Бога больше, чем даже Том. Он выстроил целую сложную игру вокруг Гарри как центральной фигуры, и теперь, когда пришло время, он отправлял его на смерть. Нет, не просто отправив его. Ожидая, что он добровольно пойдёт на смерть. Потому что Гарри был Гарри, и этот благородный дурак мгновенно пожертвовал бы собой, если бы это означало защитить кого-то другого. Картинка сменилась Запретным лесом, и ярость быстро сменилась иррациональным, леденящим душу страхом. Том видел, как Гарри страдал на этой неделе самыми разными способами. Кое-что было невыносимо, но, по крайней мере, внешне Гарри всё ещё выглядел по-другому. А теперь? Это был тот Гарри, которого он знал, вплоть до мельчайших морщинок на лбу. И он не мог смотреть, как тот умирает, — не мог. — Кажется, я… ошибся, — медленно произнёс Волдеморт. —Ты не ошибся. Голос Гарри был громким. Он вышел на поляну, высоко подняв голову, как типичный гриффиндорец-самоубийца. Волдеморт уставился на него. В его глазах читались разные эмоции, и среди ожидаемого удивления и настороженности Том различил несомненное восхищение. Волдеморт не мог постичь тайну Гарри. Он хотел убить его, потому что был одержим пророчеством и сохранением своей репутации, какой бы запятнанной она ни была, но если бы ему дали шанс... Кто знает, что бы он сделал. Остальные что-то кричали, но Гарри и Волдеморт смотрели только друг на друга. — Гарри Поттер, — наконец произнёс он тихо и серьёзно. — Мальчик-который-выжил. Гарри не сдвинулся с места. Он тоже не отвёл взгляд, гордый и, казалось бы, бесстрашный, но Том хорошо его знал — слишком хорошо, чтобы верить в то, что он видит. Он заметил признаки. Он заметил, как слегка подрагивали плечи Гарри, как они всегда подрагивали, когда он хотел отступить, но заставлял себя стоять на месте. Он заметил бледность и неровное дыхание — Гарри продолжал выдыхать, его тело несколько раз слегка дергалось, а затем он снова вдыхал. Он не хотел умирать. Если бы Том был там, если бы он мог защитить его, сказать, что его жизнь важнее жизней тех, кого убил бы Волдеморт… — Авада Кедавра, — произнёс Волдеморт. Слова были едва слышны, но всё равно пронзили тело Тома электрическим разрядом. И снова, не раздумывая, он среагировал. Ноги сами понесли его вперёд: он добежал до Гарри за мгновение до того, как зелёный свет настиг его. Свет прошёл сквозь него, как будто он там и не стоял, и когда он услышал за спиной тихий стук, адреналин и силы покинули его. Том споткнулся, задыхаясь, отказываясь оборачиваться и видеть то, что, как он знал, увидит. Гарри не мог умереть. Ни через час, ни через минуту, ни даже в воспоминаниях — он просто не мог умереть. Если бы Том не посмотрел… Но картинка задрожала и поблекла. Когда ее сменил яркий туман, Том вздохнул с облегчением. Его напряжение спало, и затем он снова увидел Гарри: тот был одет в мантию и с любопытством озирался по сторонам. Худшее было позади. Это был последний раз, когда Гарри угрожали подобным образом — с этого момента всё должно было наладиться. Ситуация по-прежнему была безвыходной: Гарри всё ещё был мёртв, хотя и исследовал границы загробной жизни, и ему всё ещё предстоял бой. Но ему не причинят вреда, и Том ухмыльнулся, охваченный внезапным приливом радости и надежды. Его испытание почти закончилось. Скоро он получит всю информацию, которую Гарри хотел ему показать. Он пережил самое худшее и, как только освободится, расскажет обо всём, что видел, чувствовал и узнал. Гарри увидит, что у них всё ещё есть шанс. Том докажет ему это. С его новым настроем остальные воспоминания промелькнули быстро. Он наблюдал за противостоянием с Волдемортом, за тем, как Гарри упорно настаивал на том, чтобы не убивать, и вместо этого использовал обезоруживающее заклинание; он наблюдал за началом мира и трагедиями, которые он принёс. Некоторые воспоминания Гарри обрывались слишком резко — Том так и не понял, почему, но в тот момент ему было всё равно. Ещё немного, и первый мир Гарри разрушится. Он отправится в прошлое, и всё будет хорошо. Они бы… Мысли Тома резко оборвались. Он наблюдал, как Уизли умирает, а Грейнджер срывается, а Гарри пытается её утешить. Теперь она ушла, и Гарри остался один. Он забрался в кресло, его лицо странно исказилось... и он заплакал. Это было не так бурно и горько, как в детстве, когда его предал друг, которого, как он думал, он сделал своим. Этот плач был надрывным, безнадёжным и неловким, как будто Гарри не привык так плакать, но не знал другого способа выразить свои чувства. Было тяжело видеть, как он страдает из-за потери мальчика Седрика, а затем и своего крёстного отца. Тому было плевать на этих людей, но выражение полного отчаяния на лице Гарри разрывало ему сердце. Но это… это было хуже. Его первой мыслью было сбежать. Он не хотел смотреть, как Гарри срывается; он даже не знал, почему это воспоминание здесь. Видеть это было почти так же тяжело, как наблюдать за сценой в лесу — не было причин оставаться и мучить себя, ведь он не узнал бы ничего важного. Его вторым инстинктивным порывом было утешить. На секунду эти два порыва столкнулись, и, к удивлению Тома, победил второй. Он понимал, что его действия бесполезны, но всё равно подошёл к Гарри, присев рядом. — Всё будет хорошо, — успокаивающе пробормотал он. Слова были пустыми и неслышными — они определённо не могли остановить плач, но он всё равно пытался. — Я всё исправлю, — пообещал он. — Тебе не нужно беспокоиться. Я позабочусь о том, чтобы он родился заново, и тогда ты сможешь вернуть своего друга. Часть его восставала против этой идеи, но эта часть была на удивление мала. Том достаточно насмотрелся на Уизли, чтобы прийти к одному выводу: он не представлял угрозы. Он был простодушным глупцом. Как и Лестрейндж, он был не лучше собаки, поэтому Том не возражал против общения Гарри с ним, особенно если это было так важно для Гарри. — Ты ещё увидишь его, — проворковал он, неустанно приглаживая волосы Гарри. — Я обещаю. Я могу приказать своим людям следить за его бабушкой, дедушкой и родителями. Они будут оберегать их и позаботятся о том, чтобы у них появились дети. Тебе бы этого хотелось? Конечно, Гарри не ответил. Его тело продолжало дрожать. Том сидел рядом с ним, чувствуя себя всё более беспомощным. Его язык продолжал бормотать успокаивающую бессмыслицу, и когда сцена наконец исчезла, он почувствовал глубокое облегчение. Он встал, полностью готовый завершить воспоминания. Их осталось всего двое. Он видел, как Гарри размышляет, явно принимая решение. Затем он увидел, как тот путешествует сквозь десятилетия, с мрачным, серьёзным лицом, но с тенью слабой надежды, от которой у Тома забилось сердце. —"Ты бросил свою прежнюю жизнь, людей в ней и вернулся сюда ради меня. Ради меня одного. Это значит, что я — причина твоего существования. И если так, то ты определённо мой." Он сказал это Гарри после того, как впервые увидел его воспоминания. Тогда он понимал лишь поверхностно — может быть, даже не понимал, учитывая, что он упустил из виду тот очевидный факт, что он был Волдемортом, а не просто его правой рукой, в помощи которой нуждался Гарри. Но теперь, когда он знал правду целиком… это чувство только усилилось. Он был причиной второй жизни Гарри. Не единственной причиной — Гарри, очевидно, было важно видеть таких людей, как Грейнджер и Уизли, но он был основой. Основой изменений, которых Гарри хотел добиться. Если бы он помог ему… если бы он помог, Гарри был бы ему благодарен. Гарри чувствовал бы себя обязанным вернуться. Когда воспоминания закончились, Том вынырнул из них с лучезарной улыбкой.

***

Том долго принимал душ. Затем он сел перед своей — их — рождественской ёлкой, попивая какао и наблюдая за падающим снегом. Он чувствовал себя почти умиротворённым, когда встал, вошёл в комнату Гарри и взял перо, чтобы закончить письмо. Но сначала он перечитал то, что уже написал. Искушение удалить кое-что было велико, но Том поборол его, решив вместо этого уточнить несколько моментов. Это было то, что он создал под влиянием первых эмоций, и Гарри заслуживал увидеть подлинную версию, а не отредактированную. Расширив несколько абзацев, Том сосредоточился на текущих событиях. Его рука не дрогнула, когда он писал: Я бы многое изменил, если бы мог. Я не хочу снова потерять тебя. У меня есть план. Тебе было бы интересно посмотреть, как он реализуется? У меня тоже есть вопрос, который может показаться тебе неважным, но для меня он имеет значение. В твоих дуэлях с Волдемортом и другими я заметил, что ты предпочел не использовать смертельное проклятие, даже когда имел на это полное право. От этого зависела твоя жизнь и жизни других людей, но ты всё равно выбрал Экспеллиармус. Тогда я подумал о Грин-де-Вальде. Наша ситуация изменилась: я использовал Экспеллиармус, ты использовал смертельное проклятие. Почему? Что изменилось? Это было только из-за меня или ты подпитывался гневом, который копил все эти годы? Ты, безусловно, имел на это право. Я рад, что ты поделился этими воспоминаниями, потому что я чувствую, что никогда не знал тебя так хорошо, как сейчас. Я научился. Я обещаю тебе, что я научился. Я не могу объяснить или оправдать всё, что я сделал: то, что имело смысл тогда, кажется непонятным сейчас. Я могу только сказать, что никогда не делал ничего из этого, чтобы причинить тебе боль. Это то, что отличает меня от всех тех людей из твоего прошлого: для них ты был открытым. Для меня ты самый важный человек. Я люблю тебя. Для тебя это имеет значение? От написания этих трёх слов у него во рту остался странный привкус. Это было не то же самое, что произносить их вслух, поэтому эффект был не таким сильным, но Том всё равно колебался, внезапно занервничав. Отражали ли эти слова всё, что он чувствовал? Были ли они уместными? Имел ли он право их произносить — а ещё лучше, любил ли он Гарри? Он не был уверен, что это слово описывает бурю эмоций, которая всегда бушевала в его груди и разуме, этот клубок жадности, восхищения и тоски. Но люди использовали это выражение; Гарри тоже его использовал, и каждый раз, когда он это делал, у Тома кружилась голова от счастья. Любил он или нет, Гарри бы понял. Это было самым важным. Набравшись решимости, Том наклонился ближе и дописал последние две строчки. Если я изменюсь, ты вернешься? Том Он запечатал письмо, прежде чем перечитать его и передумать. На то, чтобы призвать Апофиса, ушло несколько часов, но в конце концов мятежная птица присоединилась к нему, недоверчиво глядя на него. — Ладно, прости, — сказал Том, закатывая глаза. — Я не должен был быть таким грубым. Хочешь угощение? Я сделал тот ужасный сэндвич, который ты любишь. Апофис склонил голову набок, явно заинтересовавшись. Прежде чем его любопытство угасло, Том принёс с кухни мясной сэндвич и положил его на подоконник. Апофис проглотил его за несколько секунд и, когда снова поднял взгляд, выглядел довольным. — Хорошо, — сказал ему Том. — Теперь отнеси это Гарри. Постарайся сделать это быстро. У этой нелепой птицы хватило наглости закатить глаза, прежде чем улететь. Том проводил её взглядом, а когда она скрылась из виду, медленно повернулся к шкафу. Пришло время навестить его последователей. Чтобы убедиться, что Лестрейндж ничего не испортил и что всё по-прежнему в порядке. Одевание уже не доставляло ему такого удовольствия, как раньше, но Том всё равно делал это тщательно. Когда он был доволен своим внешним видом, он спустился вниз, чтобы погладить рождественскую ёлку, улыбаясь блестящим игрушкам, которыми она была украшена. Гарри любил называть её деревом надежды, и не было причин, по которым Том не мог продолжить эту традицию. Он на мгновение закрыл глаза, крепче вцепившись пальцами в ветки. Он надеялся, что они с Гарри проведут следующее Рождество вместе. Он надеялся, что их разлука продлится недолго. Он надеялся, что Гарри простит его и будет рядом, когда он закончит шестой курс в Хогвартсе. Желания тихо исчезли. Том снова открыл глаза и посмотрел на дерево. Затем он аппарировал прочь.

***

Диппет был первым человеком, которого он навестил. — Вы должны понять, — тихо говорил Том, — мне было нелегко. Я никогда не думал, что мне придётся убить человека. Я знаю, что Грин-де-Вальд это заслужил... Но мне всё равно трудно смириться с тем, что я стал убийцей. — Это совершенно естественно, Том, — заверил его Диппет, сочувственно глядя своими большими глазами. — Честно говоря, я бы больше беспокоился, если бы ты ничего не почувствовал. Том скромно опустил голову. Он знал, что за ним наблюдают из угла — Дамблдор стоял там, в полумраке, и смотрел на него серьёзным, всезнающим взглядом. Тома переполняла ненависть при одной мысли о нём, поэтому он старался не смотреть в ту сторону. — И всё же пропускать уроки, не предупредив нас, — не самое мудрое из твоих решений, — добавил Диппет. — Мистер Поттер мог бы хотя бы сказать нам… — У меня есть основания полагать, что мистер Поттер больше не живёт вместе с мистером Слизерином, — вмешался Дамблдор. — Не так ли, Том? Том невольно повернул к нему голову. Если бы он мог убивать взглядом, а не магией, он бы уничтожил Дамблдора прямо на месте, до последней клеточки. Он бы не оставил и следа: за то, что был назойливым глупцом, за то, что хотел убить Гарри в будущем, которое никогда не наступит, за этот конкретный момент и за всё остальное. — Это временное решение, — холодно сказал Том. Дамблдор хмыкнул. — Неужели? У меня сложилось не такое впечатление. Его волосы тут же встали дыбом. Губы Тома скривились в подобии оскала, а его магия зашипела от волнения. Гарри обратился к Дамблдору за помощью? Гарри принял у него кров — у человека, который всегда использовал его в своих целях? Или это была игра, и Дамблдор притворялся, что знает то, чего не знал? Если бы Диппета не было в комнате… Но он был, поэтому Том сделал глубокий вдох и растянул губы в улыбке. —Ситуация с Грин-де-Вальдом сильно ударила по Гарри, — мягко сказал он. — Ему нужно время, чтобы прийти в себя. Диппет начал хмуриться. —Если у мистера Поттера проблемы с тем, что ты сделал— — Нет! — тут же отрезал Том. Он мог лгать, но никогда бы не позволил себе думать о Гарри иначе, чем положительно. — Это не его вина. Были и другие проблемы. Он вернётся. Со временем. По коже побежали мурашки, когда взгляд Дамблдора стал пристальнее, но Том упорно не обращал на это внимания. Ну и что с того, что Гарри обратился к Дамблдору и тот помог ему сбежать? Он уже думал об этом раньше, в этом не было ничего удивительного. Это означало лишь то, что самооценка Гарри была на нуле и Тому пришлось бы приложить немало усилий, чтобы изменить её. — Теперь я чувствую себя намного лучше, — более спокойно заявил он. — Если можно, я бы хотел продолжить обучение после зимних каникул. Это возможно? — Конечно, — энергично кивнул Диппет. — Я сообщу преподавателям, и они отправят тебе домашнее задание. Мы что-нибудь придумаем. Снова склонив голову в знак благодарности, Том встал, по-прежнему решительно не глядя на Дамблдора. Одна миссия выполнена. Теперь ему предстояло встретиться со своими самыми преданными сторонниками.

***

Его появление в гостиной произвело эффект разорвавшейся бомбы. Некоторые слизеринцы зааплодировали; другие разразились возбужденными приветствиями. Блэк и Мальсибер подошли ближе, и Лестрейндж уставился на них с неуверенной легкой улыбкой. Его глаза светились радостью, так что, очевидно, он так ничему и не научился. — Я прошу прощения за своё долгое отсутствие, — сказал Том, когда всё стихло. Он знал, что не все рады его возвращению: было несколько сторонников Грин-де-Вальда, которые были недовольны результатом. Но их было меньшинство. Для всех остальных он был героем. Ещё одна вещь, которая была у них с Гарри общего. Ни один из них не заслуживал своего титула. Гарри заслужил его теперь, потому что именно он убил Грин-де-Вальда, но никто об этом не знал — и никогда не узнает. Тому придется наверстывать упущенное. — Я ненадолго, — добавил он. — Мне нужно было поговорить с директором, и я хотел ответить на ваши вопросы. Я вернусь после каникул. — А что насчёт интервью? — спросил Блэк. Он говорил тихо, но в тишине комнаты все его услышали. — А что насчёт Эйвери? Эйвери? А как насчет… О. Он погиб, защищая Гарри. Это совершенно вылетело у него из головы. Скрывая раздражение, Том натянул на лицо маску. Он постарался, чтобы в его голосе прозвучали эмоции, когда он сказал: —Полагаю, я уже говорил вам об этом, но для тех, кто не слышал… Эйвери погиб в битве с Грин-де-Вальдом. Я не был свидетелем этого лично — к сожалению, я пришёл ему на помощь слишком поздно. К тому времени он уже был мёртв. — А мистер Поттер? — спросил кто-то. — Что с ним случилось? Нам сказали, что он не вернётся. Это имя пронзило Тома насквозь. Ему едва удалось сохранить невозмутимое выражение лица. — Он вернётся, — коротко ответил он. — Но не сейчас. То, что я собираюсь сказать, является строго конфиденциальной информацией, поэтому я был бы признателен, если бы вы все разошлись по своим комнатам. Мне нужно поговорить с Блэком, Мальсибером и Лестрейнджем. Уверяю вас, они ответят на ваши вопросы позже. Раздалось недовольное ворчание, которое прекратилось, когда Лестрейндж повернулся и пристально посмотрел на кого-то. Студенты неохотно ушли, и Том позволил себе слегка улыбнуться. Одно предполагаемое убийство, и они следовали его приказам, как безмозглые овцы. Как будто он не мог поговорить с Блэком, Мальсибером и Лестрейнджем в другом месте, вместо того чтобы заставить половину факультета уйти. Когда комната опустела, Том немного расслабился, глядя на трёх своих ближайших союзников. Теперь, когда Эйвери ушёл, ему придётся найти четвёртого. Или, может быть, он мог бы просто распределить некоторые задачи, за которые отвечал Эйвери, между Блэком, Мальсибером и Лестрейнджем. Но сначала… — Одно правило вступает в силу немедленно, — решительно заявил Том. — Никто не должен произносить имя Гарри. Мне всё равно, как вы это сделаете, но я ожидаю, что вы прекратите эти разговоры. Я не хочу отвечать на вопросы о нём. —Это будет сделано, - спокойно пообещал Лестрейндж. — Хорошо. Теперь, может быть, кто-нибудь из вас хочет что-то спросить? — Интервью, — предположил Блэк. Его голос всё ещё звучал мрачно, вероятно, из-за разговоров об Эйвери, но к нему начала возвращаться жизнь. — Репортёры не уходят. Они жаждут поговорить с тобой. — Я устрою это в ближайшее время, — согласился Том. Без Гарри даже самые увлекательные задачи теряли свою остроту, но он сохранил в себе немного энтузиазма. Рассказать историю так, как он хотел, могло быть интересно. — Ты действительно убил Грин-де-Вальда режущим заклинанием? — удивился Мальсибер. В отличие от Блэка, он был вне себя от восторга. — Нет, — сказал Том, и на его губах появилась новая улыбка. — Конечно не так. — Я так и знал! Это было смертельное проклятие, не так ли? Наконец-то у тебя появилась возможность использовать его на человеке! Том продолжал улыбаться, ничего не подтверждая и не отрицая. — Ты правда вернёшься? — спросил Лестрейндж. — После каникул? — Да. Мне нужно возобновить учёбу. Ты сказал, что некоторые люди хотят со мной поговорить: я даю тебе разрешение организовать эти встречи. Но убедись, что они стоят моего времени. Лестрейндж просиял, радуясь, что получил личный приказ. Очевидно, сравнение Тома с комнатной собачкой не оскорбило его — он, казалось, даже усилил это сходство. — Ты можешь рассказать нам больше об этом бое? — настаивал Мальсибер. — На этот раз настоящую версию? Том пожал плечами. Вытащив волшебную палочку, он сотворил заглушающие чары и устроился в своём любимом кресле. Затем он начал лгать.

***

Вернувшись домой, он призвал Апофиса, и ему снова пришлось немного подождать, прежде чем тот появился. Тома удивило, что к одной из его лап была привязана маленькая гриффиндорская ленточка. — Что это за мерзость? — в замешательстве спросил он. Когда он потянулся, чтобы потрогать её, Апофис отскочил с недовольным возгласом. Это было... странно. С другой стороны… —Ты живешь с Гарри? Апофис просто смотрел на него, но Тому не нужен был прямой ответ. То, о чём он вскользь подозревал раньше, внезапно обрело чёткие очертания, и он впервые за несколько часов искренне улыбнулся. Апофис ненавидел почти всех. Гарри он тоже не слишком любил, но если бы он к кому-то и проникся симпатией, то это был бы он. Только Гарри хватило бы смелости повязать гриффиндорскую ленту на его птицу, и он был единственным, кого Апофис подпустил бы так близко. Том обычно предпочитал, чтобы Апофис всегда был поблизости, но если бы он жил с Гарри… Это сделало его счастливым. Он не знал почему, но ему казалось, что живая часть его души составляет Гарри компанию. Гарри ещё не ответил на его письмо, но если бы он не выгнал Апофиса, если бы он повязал ему эту ленту… это было бы хорошо. Более чем хорошо. Его ухмылка стала ещё шире, и Том с одобрением погладил тёмные перья. Повинуясь порыву, он прижал палочку к ленте и увидел, как она позеленела. — В этом доме сейчас нет гриффиндорцев, — объявил он. Апофис выглядел так, будто вот-вот начнёт возмущаться, поэтому Том, фыркнув, отдал ему написанное письмо. — Отнеси это Лимусу Филхаузу из «Ежедневного пророка», — сказал он. — Жди ответа. Не клюй его, даже если он надоедливый. Апофис притворялся, что не замечает его, пока Том не угостил его лакомством. Затем, с видом человека, оказавшего ему огромную услугу, он вскочил и вылетел прямо в окно. Из всех репортёров Филхаус был тем, кого Том ценил больше всего. Он был серьёзным и дотошным и работал только над важными темами. Он уже написал несколько статей о Грин-де-Вальде, так что, скорее всего, примчится, как только Том поманит его пальцем. Пока он ждал ответа, он переместился в гостиную и стал наблюдать за рождественской ёлкой. Если бы он сильно прищурился, то почти поверил бы, что огромная подушка на диване — это Гарри и что они сидят рядом в уютной тишине. Время пролетело быстро, когда он позволил себе поверить в это.

***

Как Том и предсказывал, Филхаус отреагировал на его предложение о интервью сдержанным, но ощутимым волнением. Они договорились о встрече 2 января, и Том посвятил себя изготовлению рождественского подарка для Гарри. Была только одна вещь, которую он мог придумать, чтобы отдать. Он озаглавил пергамент «План на будущее», а затем весь день заполнял его деталями, тщательно обдумывая каждую из них и представляя мысленные диалоги с Гарри по этому поводу. Дорогой Гарри, Через девять дней у меня будет интервью в «Ежедневном пророке». Репортёр будет задавать вопросы о Грин-де-Вальде, но я также намерен рассказать ему и остальным волшебникам о своих целях. Ты знаешь, чего я хочу: однажды я стану министром магии. Я поделюсь с другими лишь некоторыми подробностями, но я хочу, чтобы ты знал обо всём, что я планирую. По крайней мере, половина моих планов изменилась за последний месяц. Ты сказал, что хочешь, чтобы я изменился, и что не вернёшься, пока я не докажу тебе это своими поступками. Если мне удастся достичь всех намеченных целей, будет ли это считаться «преодолением моей незрелости»? Это всего лишь черновик, но я подумал, что ты захочешь его увидеть. 70% этих пунктов меня даже отдалённо не интересуют. Понимаешь? Я не лгу. Но я не испытываю к ним особого отвращения, и твоё одобрение значит для меня больше, чем возможное неодобрение моих друзей. Не друзья. Последователи. Раз уж тебе нравится моя честность… вот как я на самом деле их вижу. Я не считаю их друзьями. Я назвал их так в основном ради тебя. На самом деле я вижу в них только пользу, и мне всё равно, что они чувствуют и что с ними происходит. Если им не нравится направление моего плана, я изменю их мнение или отошлю их. Но я хочу услышать твоё мнение. Я работаю над этим уже несколько лет и могу сказать, что большинство людей поддались влиянию. Они знают, что я наследник Слизерина, и я убеждаю их в том, что слова Слизерина были неверно истолкованы. Он считал, что искоренение идеи превосходства чистокровных волшебников магглы представляют угрозу, а не магглорожденные, и что «чистокровные волшебники» — это те, кто решил разорвать все связи с ними и никогда не позволять их грязи касаться себя. Я сказал всем, что у меня есть книги Слизерина по этому вопросу, написанные на парселтанге. Они мне поверили. Возможно, в какой-то момент мне придётся показать им эти книги, так что, возможно, мне придётся создать их самому, но я уверен, что всё получится. Я сделаю так, чтобы в мой ближний круг вошли хотя бы один полукровка и один магглорождённый. Я считаю, что магглорождённые раздражают, но признаю, что многие из них достаточно сильны, чтобы быть достойными. Мне придётся объяснить, почему они продолжают общаться со своими маггловскими семьями (полагаю, ты не хочешь, чтобы я всех их Обливиэтировал), и у меня уже есть смутное представление. Может, я мог бы представить их как шпионов? Наблюдение за тем, что делают и о чём думают магглы, можно превратить в важную миссию, за которую будут отвечать магглорождённые. Что ты думаешь? Это возможно? Воссоединение старых враждующих чистокровных семей. Я думаю, это может тебя заинтересовать, учитывая, насколько ты был вовлечен в споры между Уизли и Малфоем. У меня нет личной заинтересованности в этом, но было бы интересно посмотреть, что я могу сделать, чтобы обеспечить мирные отношения между ними и подобными им людьми. Возможно, поручить им одинаковые задания, заставить их работать в паре и поощрять их успехи? Я также мог бы рассмотреть браки, которые мог бы помочь организовать. Не волнуйся, я позабочусь о том, чтобы твой друг всё-таки родился, но у Уизли достаточно членов семьи, чтобы женить или выдать замуж некоторых из них. Разве союз Уизли и Малфоя не звучит забавно? Увеличение финансирования школ. Риддл был глупцом, но он не заслуживал того, чтобы ехать в Хогвартс в поношенной одежде, с подержанными книгами и инструментами. Даже твой идиот Уизли тоже не заслуживал того, чтобы пользоваться чужой палочкой. Я думаю, что цель сделать так, чтобы у каждого юного волшебника была возможность покупать совершенно новые вещи + дополнительные книги, вполне достижима. Инвестировать в безопасность квиддича. Мне уже так надоела эта идея, особенно теперь, когда мне наконец-то не нужно беспокоиться о том, что ты упадёшь и разобьёшься насмерть. Но если тебя это интересует, я мог бы это сделать. К нам присоединятся другие игроки, и я уверен, что большинство идиотов в этой стране будут рады всему, что принесёт в их жизнь больше квиддича. Возродить практику Турнира Трёх Волшебников и сделать его безопасным, увлекательным для всех и более реалистичным. Не знаю, насколько тебе это понравится, но я подумал, что это может быть хорошей идеей. Турнир, в котором ты участвовал, был ужасен, и у тебя остались только плохие воспоминания. Возможно, создание новых и более качественных турниров поможет? Ты можешь предложить идеи для испытаний, или мы можем провести мозговой штурм вместе. Это было бы выгодно для Великобритании и для моей репутации, а также помогло бы тебе сформировать положительные ассоциации с такого рода соревнованиями. Наложение лёгкого проклятия и сигнального заклинания на такие слова, как «грязнокровки». Волдеморт проделал любопытную вещь со своим именем. Он мог обнаруживать людей, которые произносили его. Что, если мы сделаем то же самое, только с оскорблениями? Полагаю, это должно быть приятно твоему благородному сердцу. Конечно, сначала нам нужно будет сделать эти слова преступлением, но через несколько лет, я думаю, это будет возможно. Сделать зелье волчьего аконита бесплатным для каждого зарегистрированного оборотня. Отчасти это может принести пользу таким существам, как твой профессор; отчасти это может стимулировать исследования. Если будет найдено лекарство, оно защитит волшебников от проклятия ликантропии (и ещё больше повысит мою репутацию). Помочь домовым эльфам получить лучшее обращение? (??) Мне это кажется абсурдным, но Грейнджер была увлечена этим, и, судя по твоим воспоминаниям, я не понимал, что ты думаешь. Ты бы хотел, чтобы я это сделал? Я бы не рискнул браться за такой безумный проект в начале моей карьеры, но, может быть, позже? Ты пришел сюда, потому что хотел изменить мир. Я изменю его для тебя. Я обещаю. Том В его голове крутилось ещё несколько идей, но письмо и так уже было длинным, поэтому Том отложил их на время. Он вложил свой план в конверт из яркой праздничной бумаги, добавив несколько украшений вручную. Палочка Грин-де-Вальда повиновалась ему очень неохотно, вероятно, потому что признала Гарри своим хозяином. Но так было безопаснее: если кто-то попытается обвинить его в использовании магии вне школы, Том всегда сможет заявить, что это был кто-то из соседей, а его собственная палочка останется чистой. Он не мог дождаться, когда Гарри получит его план. Это был лучший подарок, который он мог придумать. А Гарри пришлёт ему что-нибудь? Если не на Рождество, то хотя бы на день рождения? Том старался не надеяться, но слабое, но настойчивое тепло поддерживало этот огонёк.

***

Он провёл рождественский день, лёжа на диване, слушая музыку и бездумно глядя на ёлку. В полдень он пересмотрел несколько приятных воспоминаний Гарри, стоя рядом и наблюдая за ним. Когда это закончилось, он достал все письма, которыми они с Гарри когда-либо обменивались, и начал их читать. Дыра, которая не заживала с тех пор, как Гарри ушёл, наполнилась старым ощущением его присутствия, и Том с радостью воспользовался этой временной передышкой. Он задремал около семи, а когда проснулся, Апофис сидел на спинке дивана и смотрел на него. — Что ты… — сонно пробормотал Том, но тут его глаза расширились. Апофис держал в клюве письмо. Письмо, которое могло прийти только от Гарри. Волнение и восторг охватили его с такой силой, что Том мог бы утонуть в них. Он схватил письмо с таким жаром, что чуть не порвал его, а потом его руки так сильно задрожали, что он не мог держать его прямо. Тихонько зарычав на самого себя, он закрыл глаза, выставив окклюменционные щиты. Самые сильные эмоции всё ещё пытались прорваться наружу, но первоначальный головокружительный порыв прошёл, и Том снова открыл глаза, с тоской глядя на письмо. Гарри ведь не написал бы ему что-то ужасное на Рождество, правда? Даже если бы он всё ещё злился и был обижен, он бы не отправил письмо с обвинениями в этот день. И не так близко к его дню рождения. Том попытался сделать хотя бы несколько вдохов, но поймал себя на том, что задерживает дыхание. Тревога начала вытеснять надежду и радость, поэтому он погрузился в письмо, бегло просматривая отрывки текста, чтобы понять тон и смысл слов Гарри. Дорогой Том, Несколько дней я не знал, как реагировать на твоё письмо. Я перечитывал его, чтобы убедиться, что не выдумал его и что ты действительно написал всё это. Сначала я подозревал, что ты мог попросить кого-то другого помочь тебе с ним, но я слишком хорошо тебя знаю, чтобы всерьёз рассматривать мысль о том, что ты мог открыться кому-то в таком ключе. Мысль о том, что ты это написал, ошеломляет. Я не могу подобрать другого слова. Когда я поделился этими воспоминаниями, я ожидал хотя бы какой-то реакции, какого-то ответа, который показал бы мне, что ты понимаешь, что ты никогда не захочешь стать Волдемортом. Тот факт, что ты проигнорировал это, накачал меня наркотиками и провёл свой ритуал, был не просто отвратительным, он был сокрушительным. Потому что если ты ничего не понял даже тогда… Но теперь ты понял. Ведь понял, да? Я так сильно хочу в это верить. И я верю. Я верю тебе, я должен. План, который ты прислал мне на Рождество, убедил меня. Он был таким… милым, наверное. Полным негодования и позёрства, на которые способен только ты, но таким искренним, что я улыбнулся как дурачок. В наши дни улыбка — это роскошь. Не думаю, что я улыбался хоть раз до того, как увидел твой подарок. Я рад, что ты пересмотрел воспоминания и понял, что я пытался сказать, но я не могу не сожалеть о том, что ты сделал это только сейчас. Ты всё равно предал моё доверие, и когда ты узнал правду, меня не было рядом, чтобы утешить тебя или помочь пройти через это. Некоторые части твоего письма разрывали мне сердце. Я бы хотел быть там. Я всё ещё хочу этого. Даже сейчас я больше всего на свете хочу вернуться домой к тебе. Но хотя бы в этот раз я должен придерживаться того, что пообещал себе. Я ушёл от тебя из эгоистичных побуждений: то, что ты манипулировал мной и использовал моё бессмертие, было настолько болезненно на личном уровне, что я не мог с этим справиться. На протяжении многих лет, даже в самые тяжёлые времена, я думал, что могу рассчитывать на твою преданность. То, что ты сделал, заставило меня усомниться в этом. Ты бы не хотел знать, о чём я думал в те первые ужасные дни. Так что да, мой отъезд был эгоистичным. Но я решил уехать, по крайней мере на какое-то время, не ради себя. Ради тебя. То, что есть между тобой и мной, вредно для нас. Все ошибки, которые ты совершил, - это и мои неудачи тоже. Я знал, во что ввязываюсь, и все равно позволил застать себя врасплох. Я слишком часто применял неправильный подход и не могу изменить его сейчас. Погибли люди. Это твоя вина, но я чувствую, что это и моя тоже. Так что на данный момент все, что я могу сделать, это отпустить тебя и посмотреть, кем ты мог бы стать без моего прямого влияния. Твой план дал мне надежду. Но я боюсь верить в его постоянство, как бы я ни был счастлив, просто глядя на него и зная, что прямо сейчас ты хочешь именно этого. Пройдёт время, и ты можешь передумать. Ты можешь выбрать другой путь, и это должен быть твой выбор. Ты должен понять, каким человеком ты хочешь быть для себя, а не для меня. И когда это случится… когда это случится, мы с тобой встретимся снова. Я прекрасно понимаю, как хорошо ты умеешь лгать. В первые месяцы ты будешь стараться соответствовать тому образу, который, как ты думаешь, я хочу видеть. Но рано или поздно твои настоящие желания и потребности возьмут верх, и они могут не совпадать с тем, что я готов принять. После месяцев, лет разлуки ты сможешь расставить приоритеты, исходя из того, чего ты хочешь как личность, а не как потенциальный идеальный партнёр для меня. Твои мысли станут яснее, а эмоции утихнут. Тогда посмотрим. Я не хочу, чтобы ты притворялся ради меня. Так ты никогда не будешь счастлив, а значит, и я не буду счастлив. Ты будешь делать что-то за моей спиной, и я никогда не смогу доверять тебе полностью. Так что с этого момента никаких правил. Делай то, что считаешь нужным, стань тем, кем хочешь стать. Если тебе действительно нужен мой вклад в достижение любой из этих целей, которые ты обозначил, я буду рад его предоставить, но давай обсудим это, когда дойдём до этого. Но я всё равно собираюсь затронуть некоторые моменты в следующем письме (это уже слишком длинное). Отвечая на первую часть твоих вопросов: я решил помогать магглам, потому что они наиболее уязвимы во время войны. У волшебников есть способы защитить себя, а у магглов их нет. Им нужна была помощь больше, чем нам. Не уверен, что ты это поймёшь. Не воспринимай это как критику — я благодарен тебе за то, что ты сопровождал меня во многих из этих поездок, но я знаю, что ты никогда бы не стал делать это в одиночку, так что тебе это может показаться странным. Что касается магглов, которые причинили мне боль, — то, что ты можешь предсказать мой ответ, не делает его менее правдивым. Волшебники тоже причиняли мне боль. По сути, для меня всё началось с Волдеморта, и я уверен, что ты не считаешь, что я должен ненавидеть всё, что связано с ним или с моим родом. Если бы я испытывал ненависть к Волдеморту, я бы никогда не полюбил тебя, и я думаю, что ты должен это прекрасно понимать. Я ценю то, что ты уточнил, что не хотел бы убивать родственников моего дяди. Это очень любезно с вашей стороны. (Ты слышишь мой сарказм? Потому что именно так это должно звучать.) И нет, я не хочу, чтобы ты вмешивался в мою прежнюю жизнь. Люди, которые должны родиться, должны родиться. Мой дядя недолюбливал именно меня, и поскольку я не рожусь, это не станет проблемой. Я не… Не могу сказать, что мне безразлично, что другие дети-волшебники подвергаются насилию в своих семьях. Конечно, мне небезразлично. Но ты должен понимать, что насилие происходит как в семьях магглов, так и в семьях волшебников. Возможно, одна из твоих будущих стратегий должна быть направлена на решение этой проблемы? У меня вот-вот отвалится рука, так что я на этом остановлюсь. Скоро я отправлю ещё одно письмо. Счастливого Рождества, Том. Гарри Дочитав до последней строчки в безумной спешке, чтобы получить как можно больше информации, Том вернулся к началу письма и начал читать его заново, на этот раз медленнее. Закончив, он откинулся на спинку стула, пытаясь собраться с мыслями. Он был в смятении. Он не знал, что чувствовать. Одной рукой Гарри давал ему надежду, а другой отнимал её. С одной стороны, он пообещал Гарри, что они снова увидятся. Гарри был готов ему поверить. Гарри признался, что Том заставил его улыбнуться, и выразил желание вернуться домой, быть рядом и утешить его. Но, с другой стороны, там не было слов о том, что он любит его сейчас. Гарри намекнул, что может уехать на годы. Гарри звучал… устало и цинично, как будто он хотел поговорить с Томом, но не был уверен, стоит ли утруждаться. Гарри давал ему свободу действий — свободу, которой Том не хотел, если это означало разлуку. Система наказаний и поощрений внезапно показалась ему привлекательной. Том свернулся калачиком, лелея чувство горькой ностальгии, которое охватило его, словно пожар. — Всё в порядке, — пробормотал он себе под нос. Гарри сказал, что отправит ему ещё одно письмо — в нём он ответит на оставшиеся вопросы. Он прокомментирует план Тома. Он даст ему ещё что-нибудь, что можно будет разобрать, проанализировать и обдумать; ещё больше обещаний, которые можно получить… но и ещё больше возможностей для разочарования. Противоречивые впечатления не ослабевали даже со временем. Том обнаружил, что не может перечитать письмо ещё раз, не зная, что будет в следующем. Годы. Гарри упоминал годы. Он не смог бы прожить так долго. Он понимал, что месяцы. Но годы? Когда ему удавалось заснуть неровным сном, это было благословением. Однако сны, которые он видел, были о мрачном, бесконечном будущем, наполненном бессмысленными занятиями и одиночеством. Даже реальность была лучше.

***

И снова Том поймал себя на том, что рассеянно блуждает мыслями. Он не мог ни на чём сосредоточиться, пока Гарри не сказал ему что-нибудь ещё. Даже одной фразы было бы достаточно. Но дни шли своим чередом, а ничего не менялось. В свой день рождения он проснулся так рано, что на улице ещё было темно. Он приготовил себе безвкусный завтрак и растянулся перед рождественской ёлкой, согревая своё место магией. В другой комнате царил бесконечный беспорядок — разные совы продолжали прилетать с письмами и подарками, складывая их в кучу и забирая угощения. Том приготовил их заранее, чтобы не отвлекаться и не вскакивать каждый раз, когда в дом залетала очередная птица с письмом. Он хотел получить только одно письмо и не нуждался в дополнительных отвлекающих факторах. К семи вечера шум стих. Том оглядел комнату, взял книгу из стопки подарков и вернулся к ёлке. Название было многообещающим, но как бы он ни старался читать, он то и дело поднимал голову и смотрел в окно, которое предпочитал Апофис. Неужели Гарри действительно проигнорирует его день рождения? Он не мог этого сделать. Он обещал отправить ещё одно письмо — и какой день подходил для этого лучше, чем сочетание дня рождения Тома и Нового года? Тёмное, тревожное чувство начало закипать в его крови. Том перевернулся на спину, но оно не ослабевало: медленно оно превращалось в такое горькое опустошение, что ему стало плохо. Когда пробило девять, его предательские глаза начали гореть, и именно в этот момент Апофис решил залететь внутрь. Он принёс письмо и большую посылку, и сердце Тома чуть не выпрыгнуло из груди. — Дай мне это, — потребовал он хриплым от долгого молчания голосом. Апофис что-то проворчал, прыгнул к нему и бросил письмо и посылку ему на колени. Том схватил письмо ещё до того, как оно упало, и разорвал его, не заботясь о том, что испортил рождественский конверт. Как только он вчитался в слова, мир перестал существовать для него. Дорогой Том, Вторая часть того письма, как я и обещал. Я хотел хорошенько подумать, прежде чем писать его, но потом решил: какого чёрта? Так что если я слишком много болтаю, то вот почему. Некоторые из твоих слов расстроили меня больше, чем другие, и я хочу сначала поговорить о них. Я люблю тебя. Я думал, что сказал это достаточно раз, чтобы ты поверил, но раз ты не понял или забыл, позволь мне попробовать ещё раз. Я люблю тебя. Больше, чем кого-либо в этой жизни, и, думаю, больше, чем кого-либо в моей прошлой жизни. Ты спрашивал меня почему, но это не то, что я могу объяснить логически. Это просто то, что я чувствую. Думаю, я начал любить тебя, когда увидел, как сильно ты во мне нуждаешься. Когда ты разбил ту вазу и пытался снова её склеить… то, как ты смотрел на меня, как ты пытался казаться дерзким, но вместо этого выглядел напуганным — это тронуло меня. Это помогло мне впервые отделить тебя от Тома Риддла и Волдеморта, и я больше никогда не ассоциировал тебя ни с одним из них. Иногда я что-то замечал. Иногда я пугался, потому что некоторые твои поступки были слишком похожи на то, что сделали бы они. Но ты всё равно был другим, и я никогда не любил тебя меньше, даже в эти моменты сомнений. То, что я ушел, не значит, что я перестал тебя любить. Я никогда этого не сделаю — я не перестану. Ты никогда раньше не говорил мне, что любишь меня. Увидев это в твоём письме… это удивило меня почти так же сильно, как и твой план. А потом я обрадовался — так обрадовался, что не уверен, заслуживаю ли я таких чувств. Не могу сказать, что я удивлён тем, что ты любишь меня, но я не ожидал, что ты действительно скажешь это (или, ну, напишешь). Это тоже одна из моих причин. Ты любил меня, и это заставило меня полюбить тебя ещё сильнее. Оглядываясь назад, я понимаю, что именно тогда всё пошло не так. Любовь, которую я испытывал к тебе, была такой пылкой и преданной, что опьяняла меня, ослепляла и заставляла делать всё, что могло ей навредить. Я был готов простить тебя за то, что нельзя простить, потому что не хотел терять это чувство. Эгоистично, не так ли? Но сожалеть уже поздно. И ещё о сожалениях: я не жалею о своём решении прийти в этот мир и вырастить тебя. Многое произошло, и если бы я мог вернуться назад, то изменил бы это, но любить тебя не было ошибкой, и я не хочу, чтобы ты когда-либо в этом сомневался. Два месяца назад я не был уверен, что тебе не всё равно, причинишь ли ты мне боль. Сегодня я верю, что тебе не всё равно. И да, это всё меняет — может, не так сильно, как тебе хотелось бы, но всё же. Я никогда не рассказывал тебе о своём прошлом, потому что не хотел, чтобы это повлияло на твой выбор. Я никогда не хотел обременять тебя этим, если только это не было абсолютно необходимо. Может быть, я был неправ. А может быть, я боялся, что ты можешь увидеть в Волдеморте кого-то, кем можно восхищаться, а не бездушного монстра, которым он был. Я не знаю. Но опять же, уже слишком поздно сожалеть и думать о том, что могло бы быть. Честно говоря, я понятия не имею, почему я применил смертельное проклятие к Грин-де-Вальду. Это был инстинкт. Я не видел, что тебе что-то угрожает, и знал, что даже одна ошибка может привести к летальному исходу. Почему ты использовал Экспеллиармус? Я задавался этим вопросом. Это было более удивительно, чем то, что я выбрал другое заклинание. Конечно, я хочу посмотреть, чего ты сможешь добиться. Я собираюсь прочитать твоё интервью, это и все последующие. Ты знаешь, что это важно для меня. Что касается твоих целей, давай посмотрим. 1) Никакого превосходства чистокровных: как я могу этому противиться? То, что ты не притворяешься лицемером, — уже хорошее начало. Но заставлять магглорождённых шпионить за магглами? Как это вообще работает? 2) Воссоединение враждующих чистокровных семей: я не могу себе представить, как ты это сделаешь, но мне было бы интересно послушать о твоих попытках. Звучит забавно. 3) Увеличение финансирования школы: согласен. Расскажи мне больше. 4) Инвестировать в безопасность квиддича: это... очень необычно. Как именно ты это сделаешь? Ты ничего не знаешь о квиддиче. 5) Турнир Трёх Волшебников: это уже похоже на идею, ты это нарочно? Я никогда раньше не задумывался об этом, и, честно говоря, думаю, что твои представления о честных испытаниях сильно отличаются от моих... но это может быть что-то хорошее, если всё сделать правильно. Давай поговорим об этом, когда это станет более возможным — тебе ещё нужно закончить Хогвартс. И Том... то, что ты продолжаешь включать меня в каждый из этих планов, очень много значит для меня. Сбудется ли что-нибудь из них или нет, это очень много значит. 6) Проклинать за такие слова, как «грязнокровка»: это удивительно благородно с твоей стороны. Возможно, не все идеи Волдеморта были такими уж плохими. Но опять же, давай обсудим это, когда у тебя появится возможность внести эти изменения. 7) Зелье «ликантропии»: не могу поверить, что ты подумал об этом, когда я игнорировал эту проблему все эти годы. Чувствовать, что твоя нравственность превосходит мою, — это новый опыт. Сам факт того, что тебе это пришло в голову... Я ценю это, Том. Думаю, это было бы здорово. 8) Эльфы: хорошо... Я думаю, мы должны оставить что-нибудь для Гермионы, когда она приедет сюда. Но улучшить их жизнь? Да, это было бы неплохо. Я до сих пор каждый день перечитываю твоё письмо и твой список. Не буду врать, если скажу, что это один из лучших подарков, которые ты мне когда-либо дарил. Надеюсь, тебе тоже понравится мой подарок — я знаю, что ты отправился за письмом, как только Апофис оказался внутри, так что ты понятия не имеешь, что в посылке. Это то, что поможет тебе в моменты сомнений и неуверенности. Это обещание, которое я могу тебе дать и которое я не нарушу. То, что ты любишь меня, имеет значение, Том, конечно, имеет. Это всё. Но если ты спрашиваешь меня, изменюсь ли я, значит ли это, что я вернусь… Ты имеешь в виду «изменюсь» или «притворюсь, что изменился»? Потому что на этот раз я не сдамся. Если я почувствую, что мы действительно можем уладить наши разногласия и следовать хотя бы некоторым общим целям, то да, я вернусь. Сейчас я настроен оптимистично. Но я не знаю, как долго продлится твоя решимость. Ты можешь закатывать глаза и ругать меня за это сколько угодно, но я не уверен, что тебя не потянет к кому-то другому. Если мы какое-то время не будем видеться, я начну исчезать из твоей жизни, и я не уверен, что ты захочешь этого снова с той же силой. Поживём — увидим, я думаю (и если тебя потянет к кому-то другому, мне будет очень интересно узнать, что они думают о твоём идиотском ритуале. Я бы сказал «так тебе и надо», но не тебе придётся расплачиваться за это, так что…). С днём рождения, Том. Я надеюсь, что ты найдёшь путь, который сделает тебя счастливым, куда бы он ни вёл. Я надеюсь, что смогу разделить с тобой это счастье. Твой Гарри Прочитав последние слова, Том откинулся на спинку стула и сидел в полной тишине. Его сердце быстро билось, и с каждым ударом по его телу прокатывалась волна восторга и радости. Первое сообщение было прелюдией. Теперь он это понимал. А это? Это было любовное письмо, от первого слова до последнего. Оно не было идеальным, и Гарри заслуживал большего, чем упрёки за то, что сомневался в его преданности, но всё равно это было потрясающе — Том был так воодушевлён, что был уверен, что прямо сейчас мог бы взлететь без метлы. Гарри давал ему шанс. Он мог сомневаться или не доверять ему — это не имело значения, потому что он давал ему шанс. Том его не упустит. Посылка лежала рядом, и он схватил её, чувствуя новую волну возбуждения. Что Гарри мог ему дать, чтобы помочь «преодолеть моменты сомнений и неуверенности»? Он не имел ни малейшего представления. Внутри жёлтой бумаги (почему жёлтой? Гарри предпочитал зелёный) была маленькая коробочка из чёрного дерева. Она выглядела немного грубоватой, как будто была сделана вручную. Заинтригованный, Том осторожно открыл крышку, заглянул внутрь, и его глаза расширились. Там была трогательная фотография, на которой он был с Гарри. Это была одна из последних фотографий, которые они сделали перед началом учебного года: Гарри сонно моргал в камеру, улыбаясь своей открытой сияющей улыбкой, а Том устроился у него на руках, растянув губы в довольной ухмылке. Их руки и ноги были переплетены, так что было трудно понять, кому какие конечности принадлежат. Счастье было таким осязаемым, что Том почти мог его вдохнуть — он помнил всё до мельчайших деталей, вплоть до вкуса солнечного света, проникающего сквозь окна, и запаха Гарри, тёплого после сна и до боли знакомого. Но самое главное, что вокруг фотографии витало облако магии Гарри. Что это значило? Неужели Гарри как-то зачаровал её? Том нежно погладил улыбающееся лицо Гарри, и внезапно по коробке распространился низкий гул магии. Затем она заговорила голосом Гарри, и каждый слог был таким отчётливым, словно он стоял на расстоянии вытянутой руки: —Я люблю тебя. Слушай это столько раз, сколько тебе нужно, пока не перестанешь сомневаться. Независимо от того, рядом я или нет, сержусь я или нет, я люблю тебя. Я говорил тебе, что это не изменится, и это действительно не изменится. Я люблю тебя, Том. Кровь мгновенно прилила к его щекам. Том задрожал, уставившись на говорящую коробку с открытым ртом, и, когда его сердце взлетело куда-то далеко за пределы мира смертных, из его горла вырвался счастливый, глупый звук. Он снова коснулся фотографии, и Гарри послушно повторил его слова. Он продолжал делать это в течение минут, часов, лет — сколько бы Том ни сидел на полу, снова и снова активируя коробку. Невероятно позже он выключил свет, оставив гореть только рождественскую ёлку. Сжимая в руках подарок Гарри, Том свернулся калачиком на диване, зарывшись поглубже в одеяло и снова и снова поглаживая фотографию. Я люблю тебя, Том. Я люблю тебя, Том. Я люблю тебя. Он заснул с улыбкой на лице, и впервые за долгое время кошмары не потревожили его.