dreams
15 апреля 2025 г., 13:41
Radiohead – Everything In Its Right Place
"Чёрт, извини, я не хотел.." Последнее, что глухим эхом остается у парня в голове, прежде чем вскочить с кровати. На часах было 6 утра, а дата 01.10. Солнце ещё не прорвало плотную завесу облаков, но слабый, холодный свет уже пробирается сквозь щели в жалюзи, растекаясь по комнате тусклыми пятнами. Из приоткрытого окна тянет октябрьской свежестью — сырой, прохладной, почти режущей. Воздух немного отрезвляет, но не избавляет от тяжести, скопившейся внутри, но помогал совсем немного взбодриться. Парень трет глаза и устало выдыхает. Каждый раз он видит один и тот же сон, после которого просыпается и больше не может уснуть из-за ощущения страха или боли где-то в боку, возле печени, например, как сейчас. Было ощущение, что вонзили острый нож, который так и не достали. Брюнет не помнит, что толком происходило во сне, не помнит действующих лиц, в воспоминаниях лишь мелькала его квартира, вроде как кухня, и невыносимая боль: физическая и моральная. Он уверен, что это цикличный кошмар, из которого он не может выбраться с конца августа. Возможно, это связано с началом нового семестра, который будет последним в этой учебному году. Он обращался даже к психологу с этим вопросом, на что тот лишь прописал снотворные на случай ужасного сна, посоветовал пить успокоительные по типу глицина и все же попросил постараться вспомнить мотив сна для детальной разборки, ибо врач считал, что сон - психологический крик организма, который необходимо решать здесь и сейчас, пока проблема не усугубилась. Медленно встав с кровати и одев сразу тапки, парень открывает ящик в тумбочке, которая была возле кровати, и достает оттуда уже открытую пачку сигарет и зажигалку. Он направился к окну и открыл его. Навстречу в лицо сразу же ударил холодный, сырой воздух. Брюнет достал сигарету, прикурил ее и сразу же немного высунулся на улицу, облокотившись на подоконник и сразу же выдыхая дым. Такая погода была по душе ему, ведь это передавало всю осеннюю хандру и мотивировало лишь сильнее в нее углубиться. Чуть сильнее осени парень любил зиму — за её тишину, стерильность, белый шум, но ненавидел весну, потому что все вокруг цветёт, в особенности люди и их чувства. Наверное, само состояние апатии было ему ближе всего. Он не был бесчувственным камнем, наоборот, умел веселиться и хорошо проводить время, когда того требовала ситуация. Просто это происходит не так часто, в особенности если речь идет о какой-то компании. И нет, у него были "друзья" с университета, даже достаточно, просто он держался от всех на расстоянии. Не было смысла кого-то подпускать настолько близко к себе. Внутри он как будто боялся, что если впустить кого-то ближе, то это размоет границу, и тогда уже не будет понятно — где заканчивается он сам. Брюнет вдыхает остатки дыма, тушит бычок об выступ и выкидывает остаток куда-то вниз. Он оборачивается, чтобы взглянуть на будильник. Несмотря на то что до пары было еще достаточно времени, парень решил начать заняться своими рутинными делами сейчас. В квартире парня всегда было прохладно, и речь шла даже не о температуре воздуха. Там стояло вечное одиночество и тишина, которые уже вбились в бетон стены, окрашенных в серый. Цвет не был выбором — он был отражением. Словно сами стены давно сдались, как и он. В них застыл не только холод, но и боль: старая, глухая, липкая. Она проникала в каждый угол, в щели под плинтусами, в пустоту между вдохами. Эта боль — она не кричала, не плакала, не рвалась наружу. Она просто была. Как плесень, разросшаяся в темноте, притаилась. А когда стала заметна — уже поздно. В такой квартире могло казаться, что здесь проживает человек, о котором мир забыл о его существовании, только тот в ответ сделал то же самое. По приходе в ванную парень включил свет и первым делом подошел к раковине с огромным желанием умыться. Он открыл кран и с силой плеснул в лицо холодной водой, будто пытался смыть с себя что-то большее, чем просто следы сна или усталости. Брюнет глядит в зеркало и который раз замечает синяки под своими глазами. Они появились то ли от усталости от учебы, то ли от проблем со сном. Явно не второе. Парень решился принять прохладный душ, которым он сможет смыть все свои кошмары и сонливость. Обычно это помогает. Это заняло около 10 минут и после выхода из душа, он делает пару шагов к стиральной машине, находящейся слева от раковины. На ней со вчера уже лежали сложенные и поглаженные вещи. Брюнет во многом хотел видеть организованность. Когда парень взял их оттуда, его взгляд зацепился за что-то плоское и тонкое под футболкой. Там он замечает свой студенческий, который, должно быть, по рассеянности положил его туда сам вчера, не заметив. Он выдыхает, открывает его и глядит на свою фотографию, сделанную 4 года назад. На ней он выглядел еще со всем как ребенок: юный и не знающий взрослых забот. Снизу от фото черным по белому написано "Чон Чонгук", а сбоку от фотографии стоит четыре синие печати с наименованием учебного заведения, которые были одна за другой. Поверить нельзя, что Чону исполнилось около месяца назад 20, а фотография была сделано когда тому было только 16. Чонгук кладёт пропуск на место и собирается. Его стиль был максимально незаметным — почти растворённым в повседневности. Чёрная свободная футболка, потёртые джинсы глубокого тёмного оттенка. Без лишних деталей, без желания выделяться. Он не выносил всего яркого и кричащего — будь то одежда или интерьер. Предпочитал тихие тона и простые формы. В его гардеробе обитали три верных цвета: чёрный, серый и белый. Они не требовали усилий, не спорили между собой, не утомляли. Они стали частью его быта — как стены его квартиры, как утро без завтрака, как вечера без звука. Но одно всё же выбивалось из этой строгости. Прокол в губе. Сделанный спонтанно, в восемнадцать — не от бунта, не от желания эпатировать, а просто потому что в тот момент всё казалось бессмысленным, и хоть какая-то перемена придавала вес дням. Он не искал внимания. Но знал, что оно всё равно прилипнет к этому маленькому серебряному блику на лице. И, пожалуй, в этом был весь он — тихий, собранный, невидимый, но с упрямой тенью чего-то более дикого и живого, спрятанного под слоями минимализма. Посмотрев на себя в зеркало и взъерошив волосы, сделав так своего рода укладку, парень пошел на кухню, не забыв сунуть пропускной в задний карман джинс. Чонгук выпивал с утра кофе покрепче, хотя моментами пил его через силу, ибо вкус стоял уже в горле. Он не любил завтраки, потому что привык продуктивничать на голодный желудок, и не переносил выпечку и сладкое, ведь это засоряло его мозг, когда он настроен заняться каким-то делом. Парень был из тех, кто фильтровал не только окружение, но и всё, что попадало в тело. Он интуитивно избегал всего, что могло навредить — даже если это был уют. Особенно если это был уют. После очередной утренней кружки американо, брюнет поставил кружку в раковину и направился к выходу, где накинул на себя джинсовку, а на ноги надел свои любимые и убитые временем черные конверсы. Перед выходом Гук сверяет время и видит на часах телефона 7:15. Как раз успевал. Парень накидывает рюкзак, который уже стоял на входе, и, щёлкнув замком, вышел из квартиры.***
Чонгук не переносил суету. Громкие разговоры, сигналящие машины, шаги, бегущие куда-то люди — всё это раздражало, выматывало, забивало голову ненужным шумом. И потому он всегда носил наушники. Громко, до звона в ушах, до вибрации в груди. Музыка перекрывала внешний мир, превращала дорогу в утренний ритуал уединения. На улицах было оживлённо: кто-то спешил на пары, кто-то — на работу, а воздух был насыщен выхлопами и тревогой. Он жил недалеко от универа, почти у самого студгородка, и потому каждый его маршрут утром был коротким и до боли знакомым. Но всё равно нужным. Пять-десять минут, чтобы остаться наедине с собой, пусть и под обложкой чужих голосов в треках. Сегодня он уже знал, как всё будет: в какой-то момент на пути появятся знакомые лица — не друзья, не враги, просто те, кто присутствует фоном. Он перекинется парой дежурных фраз, натянет вежливую полуулыбку и так же быстро свернёт в аудиторию. Это в его духе — особенно в те дни, когда он не выносил чужих слов, взглядов и вопросов. Он бы с радостью вообще не здоровался. Проходил мимо — тихо, будто его нет. Но это было бы чересчур. Даже для него. Как-никак, люди, с которыми он пересекался — пусть и мимолётно — были частью его повседневности. Кто-то из них когда-то помог, кто-то просто разделил перемену. И даже если он с ними не сидел за одной партой, они уже стали чем-то вроде фона, который не хочется обижать своим молчанием. Да и, возможно, если бы не Хосок — он бы давно отгородился окончательно. Но тот умел растапливать лёд. Мягко, без давления. Просто был рядом — настолько по-своему, что Чонгук порой забывал, каково это — постоянно держать дистанцию. Хосок часто выручал его, и нет — это не была влюблённость. Чонгук ненавидел это слово и вообще не хотел слышать его в своём адресе. Но был благодарен. Чрезмерно. Иногда даже сам удивлялся, почему Хо так часто появлялся в его жизни, будто незаметно прокладывая мосты там, где Гуку казалось, что их вообще не должно быть. Когда Чон только поступил на физико-техническое, на программиста, он чувствовал себя чужим среди всех этих людей, словно заблудившийся среди пустых слов и неловких улыбок. Но Хосок оказался одним из немногих, кто не просто заметил его странность в общении, но и принял её. Сразу. Без вопросов, без осуждения. Он как-то легко и естественно стал частью его мира, без лишнего шума. Да и в компании, которая появилась сейчас, именно Хо стал тем, кто первым подошёл, предложил поговорить. Не в лоб, не навязчиво. Он просто подождал подходящего момента и сделал это с учётом того, что сам Чонгук был готов. В его глазах не было давления — лишь искреннее желание помочь, без всяких ожиданий. Хосок умел быть рядом, когда этого требовала ситуация. Он чувствовал, когда Гук молчит не потому, что всё в порядке, а потому что не хочет говорить. Он привык к этому молчанию и знал, что если нужно, всё равно будет рядом. Он следил за каждым жестом, за каждой мимикой, как будто они говорили больше, чем слова. Даже если Чонгук всегда говорил «всё нормально». Гук хочет использовать слово "друг", но не может, ибо это слово казалось слишком тёплым, слишком близким, слишком уязвимым. Он по своим же причинам закрылся от общества, немного страдает из-за этого, но готов смириться с этим, чтобы не совершать одну и ту же ошибку, которая по случайности произошла на выпуске из старшей школы. Близкий, как казалось тогда, человек случайно сболтнул. Чонгук помнил, как смотрели. Как шептались. Как смеялись за спиной. Новость об ориентации и симпатии Чона одному из одноклассников, на что та новость сразу же разлетелась среди классов. Парень не хотел запоминаться на выпуске как "открытый гей". как ярлык. Ему хотелось остаться просто парнем, просто Чоном, но общество уже решило иначе. С того момента он закрылся. Решил: больше ни шага в сторону доверия. Максимум — "знакомые". Он мог улыбаться, перекидываться шутками, даже делиться наигранными мыслями, но настоящий он оставался за высоко поднятой каменной стеной. Странно, но новые знакомые вроде бы знали о нём. Не потому что он говорил. Просто не скрывал. Но между знанием и пониманием — пропасть. Он больше не давал людям карту к себе. И, наверное, это была цена за ту ошибку, которую он не хотел повторять. Знакомый хлопок по плечу. Чонгук дергается и в сторону сдвигает амбушюру своих наушников маршалл, рефлекторно сделав музыку на телефоне тише, и поворачивается в ту сторону, откуда пришло касание, а за ним и***
Домой Чонгук вернулся к шести: промокший насквозь и с огромным желанием пойти в душ. К вечеру пошел сильный ливень. Это не удивительно, ведь по прогнозу такую погоду обещали ещё с утра, парень сам провинился, что не взял зонт и препочел сегодня легко одется. Гук снимает с себя насквозь мокрые конверсы и стягивает сразу носки. Взгляд потускнел от раздражения, когда он, не глядя, скидывает рюкзак на пол и идёт в свою комнату, где оставляет всю технику, и только после этого направляется в ванную комнату, чтобы бросить все уже не только грязные, но и сырые вещи в стирку. В принципе вся жизнь Чона после школы превратилась в рутину, но он совсем не против, ибо он знал, что делать и как себя вести на следующий день: проснуться, сходить в душ, попить кофе, пойти на учебу, вернутся домой, поужинать, поработать, лечь спать. На следующий день проснутся, сходить в душ, попить кофе…все было циклично, Когда приходили выходные, всё становилось немного разнообразней — Гук убирался, наводил порядок в своём маленьком мире, брался за задания из университета и даже мог снова пофрилансить, ведь деньги на жизнь зарабатывать надо было. Хотя еще нашлось еще новое дело: недавно он начал писать диплом, который должен был сдать к концу февраля. Единственное изменение. Чонгук вышел из душа и обмотал полотенце на бедрах, хотя не понятно от кого закрывался, после чего надел тапки и пошел в спальню. Он заходит в комнату. В мыслях у него было взять чистой одежды, поэтому он с уверенностью направился к шкафу, но его внимание отвлек экран мобильного телефона, который начал странно мигать, присылая уведомления. Парень садится на кровать и берет мобильник в руки. На экране пришли сообщения с какао-толка от некого "THV". Чонгук прекрасно знал кто это. Ему даже на аватрку смотреть не пришлось, чтобы понять. А на экране красавалось сообщение: THV: Леший? Интересное замечание со стороны Хосока :) Гука это зацепило еще сильнее, чем ситуация утром. Желание проигнорировать куда-то испарилось, и парень машинально разблокировал телефон. Пока он молча вчитывался в строки, появилось новое сообщение: THV: Знал, что прозвища дают по каким-то личным ассоциациям? Конечно. Чонгук знал об этом. Он лучше всех знал причину. Но щас он пялился в экран телефона и даже не печатал. Просто оставил сообщения прочитаными. Только потом, когда внутри немного стихло, он всё-таки открыл клавиатуру. Медленно, почти с опаской начал набирать ответ, проверяя каждое слово, будто от этого зависело что-то большее, чем просто переписка. JK: Неужели Хосок скриншотом поделился моим контактом? Очевидно, что да, раз Тэхён сейчас пишет такую личную информацию. Можно было обойтись и без этого вопроса. THV: :) THV: Вернемся к нашим баранам. Леший, потому что одиночка? JK: Ты, я смотрю, любишь копаться в чужой голове? THV: А ты обороняешься вопросами. Я и так уже понял, что я прав. Чонгук невольно усмехнулся, но тут же стер это выражение с лица. Слишком быстро начал расслабляться. Слишком рано. Он откинулся на спинку кровати, уставившись в потолок, будто тот мог подсказать, как правильно реагировать. Телефон снова завибрировал. THV: Вроде и молчишь, а твоя тишина такая громкая. И вот тут в груди что-то непонятно кольнуло. Как будто его снова начали читать вслух. Словно бы незнакомец — не такой уж и незнакомый — достал фонарик и посветил прямо в ту часть, которую Чонгук всегда прятал даже от себя. Он набирает новое сообщение. Медленно, но в этот раз не проверяет каждое слово по три раза. В этот раз — почти на автомате. JK: Может, просто не хочу, чтобы кто-то снова понял неправильно. Отправлено. Удалено. Снова набрано. Отправлено. Гук выключил экран и отбросил телефон на кровать, будто тот обжёг ему ладони. Он не знал, зачем вообще написал. Не обязан же он никому ни в чём объясняться. Тем более человеку, которого видел всего один раз. Вроде бы. Вроде бы. Потому что странное ощущение было такое, словно знает его дольше. Глубже. Чонгук поднялся и пошёл к шкафу, натянул на себя первую попавшуюся футболку, потом мешковатые спортивные штаны. Он пытался сбросить с себя это странное чувство, которое, как репей, прицепилось к затылку. Почему Тэхён ему пишет? Зачем так внимательно смотрит? Что ему надо, если он даже не знает, какой у него голос на утро? А главное — почему Чон вообще об этом думает и переживает? Экран снова привычно замигал от уведомления. Гук так не хотел читать сообщение, что все же взял телефон в руки и поспешно прочитал новое сообщение, которое несло в себе все тот же странный и будто бы загадочный посыл. THV: А если я скажу, что понимаю правильно? После этого Чонгук замер и совершенно не знал как реагировать. Ему не нравилось, когда про него так много говорят, а тут еще и еле как знакомый человек. Гук смотрит в чат и медленно печатает, но сразу стирает. Снова печатает. Снова стирает. Так пару раз, пока наконец не появляется короткое: JK: А если я не хочу, чтобы меня понимали? Он откидывается на кровать, раскинув руки, и смотрит на белый в потолок, как будто там пытался найти оправдание и своим, и чужим поступкам, а еще объяснение всей происходящей ситуации. Гук мысленно уже придумал десятки ответов, которые может получить. От шуточных до режущих по-живому. Но хуже всего — если ответа не будет вовсе. И он знал, что тогда сделает вид, что ему всё равно. Как обычно. Но ответ поступил почти сразу же. THV: Приходи завтра в кофейню под универом, в часов так 9. THV: Но если готов общаться. Гук прочитал сообщение и снова положил телефон на кровать. Он затих, обдумывая, как вообще оказаться там. В голове вертелись противоречивые мысли. Вроде бы и не было никаких обязательств, можно было просто проигнорировать и забыть, но что-то тянуло к этому разговору. Он не знал, что делать, скорее даже был рассеян. Чонгук вздохнул, встал с кровати и пошел к своему столу. Неохотно открыл ноутбук, пытаясь разобраться с какой-то задачей. Он решительно попытался сфокусироваться на чем-то другом, чтобы не думать о предстоящей встрече. Несколько минут сидения в тишине перед экраном прошли впустую. В его голове всё вертели те же вопросы. Проекты, задания — это были только попытки избежать реальности. Чон принял решение. Писать или не писать, решать или не решать — это не важно. Гук понимал, что, возможно, он сам ищет повод уйти от общения, только чтобы не сталкиваться с тем, что на самом деле его пугает, но он точно знал, что завтра на зло самому себе сам придет к Ким Тэхёну. Время, как всегда, ускользнуло сквозь пальцы. Гук не заметил, как экран ноутбука потускнел в полумраке, как за окном давно стих шум улицы, и как стрелки часов почти коснулись часа ночи. Он тяжело вздохнул, будто с этим выдохом пытался стряхнуть с плеч лишние мысли, выключил компьютер и, не включая света, медленно опустился в постель. Ночь не принесла покоя. Он проснулся резко — слишком рано, слишком привычно. Всё по классике: сердце стучит, как будто его гонят, во рту пересохло, в висках пульсирует. Опять этот сон. Один и тот же. Стоит уже по самые гланды, как ядовитая горечь, от которой не спастись ни глотком воды, ни сигаретой. Чонгук сел на край кровати, прикрыв глаза ладонями, будто пытался вернуть себе контроль. Потом встал, почти машинально, надел тапки и, не включая свет, вышел на кухню. Открыл окно. Зажёг сигарету. Дым вырвался из его лёгких так же, как и тревога — частично, не до конца. Снаружи было тихо, в окнах соседей темно. Всё напоминало об осени, не той, что золотая и теплая, а настоящей: серой, сырой, тяжелой. Такой, какая внутри. Только спустя какое-то время он начал собираться. Медленно, будто каждое движение нужно было отвоевать у тела. Брюнет не спешил — не потому что был ленив, а потому что не хотел торопить этот день. Всё шло по рутинному плану: умыться, одеться, сварить кофе. Всё как всегда. Всё, кроме чувства, которое подступало к горлу: смесь нетерпения и отвращения к самому себе. Он шел к встрече. Чонгук дошёл до кофейни в привычной отрешённости — капюшон натянут, руки в карманах, шаг неспешный, будто тянул время. У входа задержался на секунду, словно надеялся, что Тэхёна там не окажется. Но, втянув прохладный воздух, всё же зашёл внутрь, и первым делом он решил взять капучино. Парень делает заказ и осматривает не очень то большое помещение, но в котором было достаточно людей, несмотря на то, что это было тносительно раннее утро. Сейчас Гук взглядом искал Тэхёна. Только когда парень глянул в дальний угол, он заметил уже ранее знакомую крашенную макушку Кима. Тэхён сидел за столом, слегка откинувшись на спинку стула, и, заметив Гука, с лёгкостью взмахнул рукой. Тот ответил кивком, всё ещё не решив, что делать дальше. Он был не готов, слишком мало времени прошло, чтобы собраться с мыслями и подготовиться. Заказ был уже почти готов, и Гук решил, что сначала заберёт кофе, а только потом подойдёт к знакомому. Или он просто боялся настолько резких поворотов в жизни. Такого давно не было. Все шло слишком быстро, что пугало. Возможно, Гук хотел бы, чтобы Тэхена тут не оказалось. Слишком мало времени было, чтобы подготовится к каким-то там встречам, на которую Чон пошел, потому что случайно нашел понимание, ничего не объясняя. На самом деле, он бы и не пришёл сюда, если бы не чувство, что Тэхён — это не просто какой-то случайный знакомый. Что-то зацепил в нём, хотя Гук пытался держаться на расстоянии от всего этого. Возможно, он боялся, что откроет слишком много, что расслабится. В его жизни давно не было ничего, что заставляло бы его так напрягаться, так быстро принимать решения, без ясности. Но этот парень случайно разломал его оборону, и теперь Гук не знал, как и зачем вообще оказался здесь на второй день знакомства с этим загадочным блондином, с которым от силы общался 10 минут, в основе в очень странной переписке. Когда капучино был готов, Чонгук взял его и медленно направился к столику, где сидел Тэхён. В его голове всё смешивалось, даже не понимая, что на самом деле ему нужно. На столе, за которым сидел Тэхен, находилось кучу каких-то бумаг, стаканчик с кофе, пенал и две книги, вероятнее всего, с университетской библиотеки. Они лежали аккуратной стопкой, но создавали ощущение легкого беспорядка. Когда Гук подошёл ближе, то смог прочитать название учебника, лежащего сверху: «Психология влияния». Автором являлся Роберт Чалдини. Брюнет пытался ещё что-то рассмотреть, но Тэхён, будто почувствовав чужой интерес, тут же начал неспешно, но намеренно, убирать бумаги в свою сумку-почтальонку, а остальное — сгребать на край стола. Гук ставит свой кофе, садится напротив Тэ и укратко смотрит на него, как будто ждал от него чего-то. — Во-первых, мне уже есть, что о тебе сказать, — восклицает Тэхён, глядя на Чонгука, который явно был немного озадачен происходящим. — что ж, у меня есть два предположения... Но Чонгук не даёт договорить: — У меня тоже есть два предположения, — Чонгук бросает холодный взгляд на сумку Тэхёна, в которую тот удачно спрятал свои учебники. — или ты строишь из себя великого гения, прочитав Чалдини на бегу, или реально учишься на психфаке и чертовски хорошо знаешь, как давить на людей. Он сказал это резко, уверенно. Так, как привык отрезать всё лишнее. И хотя часто это играло ему в минус, сейчас это был щит. Но Тэхёна не задело. Наоборот — он чуть улыбнулся. Спокойно, даже с удовольствием, как будто слышал не обвинение, а подтверждение. — Сочту за комплимент, — он все еще также открыт и ничего не стесняется. — знаком с трудами Роберта Чалдини? — Пытался читать, чтобы... — Гук резко запинается и глядит на расслабленного собеседника, который вновь вывел его на разговор. — Как ты это делаешь? — Ты же сам сказал, — Тэхён наклоняется чуть ближе, не нарушая границ, но делая шаг к ним. — Я хорош в своей специальности. Психологический факультет. Всё-таки да. И надо было Чонгуку ещё тогда, у двери, развернуться и уйти. Но он не ушёл. Образовалось неловкое молчание. Брюнет сделал глоток капучино, даже не чувствуя вкуса. Все мысли смешались в липкую кашу. Он не привык к таким разговорам. Не таким — поверхностным, случайным, удобным. А таким — целенаправленным, будто он снова попал на чей-то прицел. — Я не знал, что ты учишься на психфаке, — бросил Гук неуверенно, просто чтобы прервать молчание. — Ты не спрашивал, — Тэхён спокойно откинулся на спинку стула. Движение выверенное, спина прямая, взгляд цепкий и почти безжизненно спокойный. —хотя ты, скорее всего, догадался. Ты из тех, кто замечает больше, чем бы ему хотелось. Гук выдохнул сквозь сжатые зубы и прижал пальцы к виску. Он ненавидел, когда в него всматривались. Не просто смотрели — а будто лазили внутрь, не спрашивая. — Я сомневаюсь, что ты так со всеми, в компании ты явно был другим, —бросил он, хмуро. — я настолько интересный экземпляр? Тэхён наклонился вперед. Его голос стал мягче, но от этого только хуже. — Не то чтобы прям интересный, — ухмыльнулся он, играя интонацией, будто пробуя её на вкус. — Но не буду врать, во всём, что я в тебе увидел, было что-то... приманивающее. Молчание вернулось. Застыло между ними, как пыль в холодной комнате, куда никто давно не заходил. Гук сжал челюсть, не зная, чем парировать, но Тэхён не стал ждать: — Ты ведь понял, что я в тебе копаюсь. И всё равно пришёл. Значит, тебе нравится, как я это делаю? Тэхён улыбнулся. Почти по-доброму. Но в этой доброте что-то ползучее, вязкое. — Мне не нужно ничего особенного, — тихо сказал он. — Просто ты один из тех, кто носит маски. Мне всегда было интересно, что под ними. А с тобой — особенно. У тебя взгляд такой, будто ты сам себе чужой. Последние три слова врезались под рёбра. До боли знакомое ощущение. Гук резко откинулся на спинку стула и отвёл взгляд в сторону. Сердце билось быстрее. Он не знал, как реагировать. Не хотел, чтобы его читали вслух, как открытую книгу. — Может, тебе и стоит попробовать быть психологом, — глухо выдавил он. — клиенты у тебя точно будут. Особенно те, кто не успеет сбежать после первой сессии. Тэхён чуть склонил голову набок, наблюдая за ним внимательно, как за уставшей птицей, угодившей в стеклянную ловушку. — Может, ты и сбежишь. Но не сейчас. Тишина снова повисла воздухе, и Чонгук ощущал, как она давит на грудную клетку. Будто между ними лежала не просто пауза, а невидимая стена из всего, что они не договорили. Он ощущал взгляд Тэхёна — взгляд человека, который уже всё сказал и ждал, пока собеседник справится с этим. А Гук не справлялся. Просто сидел, словно на краю чего-то — не знал, шагнуть ли вперёд или сделать вид, что ничего не было. Молчание между ними не было пустым. Оно звенело, как сталь. Но Тэхён берет ситуацию под свой контроль и снова начинает диалог первым. — И все же, ты сюда долго добирался? — спросил Тэхён, легко, почти между делом, но в голосе скользнул искренний интерес. Он будто бы не только сменил тему, а осторожно прощупал почву. — и я не заставляю тебя как-то прогуливать пары или работать? Будет неловко, если я уже влез куда не надо. На самом деле, единственное, куда он реально влез, так это в голову Чонгука. Причём с грязными ботинками и без стука. С одной стороны, Гук готов был это списать — ну, человек просто практикует свои навыки, работает с живым материалом, но с другой... может, пусть для таких экспериментов у него будет хотя бы блокнот, а не сам он? Или, на худой конец, Тэ хотя бы спрашивал разрешение, прежде чем вывернуть того наполовину наружу. Хотя, может, так и работает психология. — Нет-нет, не помешал, пары начнутся почти через два часа, а работа у меня вечерняя, — Гук поднимает взгляд на заинтересованного собеседника. Внутри даже все заметалось от неподдельных эмоций. — и живу я недалеко от студгородка. — Повезло тебе, — отозвался Тэхён и чуть скривил губы. — а я снимаю квартиру на другом конце города, и то, меня походу скоро вышвырнут. Тэ сказал это буднично, почти с равнодушием, как будто речь шла не о доме, а о случайной остановке, мимо которой он просто едет дальше. Эта отстранённость немного царапала — то ли тем, что Ким и вправду так привык к переменам, то ли тем, что даже важные для него вещи звучали как фон. — А работаешь-то кем? — снова интересуется Ким, будто бы невзначай, но в его голосе снова что-то сверкает — тот самый интерес, с которым не споришь, а поддаёшься. Чонгук отводит взгляд в сторону. Наблюдает, как мимо проходит парень с ноутбуком под мышкой и прилипшей к рукаву маской. Неспешно делает глоток капучино. Пальцы чуть сжимаются на стакане. — Фриланс, — бросает он, сухо. — беру заказы, когда не лень, в основном — всякая ерунда. Обработка, дизайн для сайтов, иногда логотипы. Люди платят, я делаю. — Интересно, — протянул Тэхён, чуть кивнув, будто мысленно уже ставил галочку в каком-то внутреннем списке. — То есть ты из тех, кто сам себе начальник. Звучит… свободно. Гук ухмыльнулся, почти безрадостно. — Ага, свободно. Особенно, когда в три ночи слипаются глаза, а ты пытаешься подогнать пиксель к пикселю, потому что у заказчика "вот чуть-чуть бы левее, пожалуйста". И правки бесконечные, как ад. Чонгук не сразу заметил, как прошло почти два часа. Всё ощущалось будто в плотной дымке: не туманной, нет — скорее мягкой, теплой, как будто сквозь оконное стекло с утренним конденсатом. Они просто болтали. Без напряжения. Без скрытого подтекста, по крайней мере, так казалось. Разговор будто сам прокладывал себе путь между темами. Тэхён рассказывал о том, как в детстве хотел стать звукорежиссёром. Что был помешан на виниловых пластинках и однажды потратил всю стипендию на старенький проигрыватель, который теперь стоит у него дома на полке, почти как реликвия. Рассказывал про то, как любит ранние утренние часы, когда весь мир будто ещё не проснулся, ходить по городу, слушая White Lies или Queens of the Stone Age, будто в собственной киноленте. Гук молчал чаще, чем говорил. Но в этот раз молчание было не неловким — оно будто подыгрывало. Он слушал, отмечал про себя какие-то детали, смеялся даже — тихо, искренне, впервые за долгое время. Даже выпал момент, когда он рассказывал про своих клиентов и про один из примеров, когда однажды пришлось делать обложку для блога с эзотерикой и сколько стоковых картинок с луной он тогда пересмотрел, а потом сколько времени убил, на нормальную реализацию того бреда, что просил зкакзчик. Они обсуждали глупости — кофейни, где делают «хоть что-то похожее на нормальный кофе», фильмы, которые пересматриваются ради одного кадра. Но всё это почему-то не звучало как мелочь. Весь диалог был... живым. Гук заметил, как Тэхён не зло играл мимикой — нет, он правда был в моменте. Без масок, как будто то, что раньше казалось манипулятивным, сейчас просто растворилось. Или притворялся он так хорошо? Но это уже мысли, пришедшие ближе к концу. Когда телефон вибрировал в кармане, напоминая о паре, Чонгук глянул на экран и только тогда понял, сколько времени прошло. Он выдохнул и потёр глаза, после чего встал и начал собираться. Впервые за долгое время ему действительно не хотелось уходить. Он бы мог просидеть здесь ещё час, два, бог знает сколько, просто слушая голос Тэхёна, перебрасываясь короткими фразами или молчанием, в котором тоже что-то было. Ким, к слову, тоже начал собираться. Видимо, время было не только у Чонгука. Гук узнал много интересного о Тэхёне за этот промежуток времени, и, пожалуй, главное, что он понял, это то, как легко с ним было. И как в этом «легко» пряталось что-то гораздо сложнее. Парни вышли с кофейни, радостно о чём-то общаясь, но тут же разошлись почти у входа в университет, ибо нужно было в разные корпуса. Чонгук идёт по коридору и чувствует, как он будто выпал из общего ритма. Шел медленно, с опущенной головой, как будто нес в себе какую-то едва осязаемую тяжесть.Всё проходило мимо, как будто он оказался в пузыре, в котором не было ничего, кроме одного — Ким Тэхёна. Вторые сутки. Всего два дня назад он даже имени его не знал. А теперь — он шёл по университетском коридору и вспоминал каждый взгляд, каждую интонацию, каждый поворот разговора. Это было почти смешно. Почти. Если бы не оставалось таким тревожно-реальным. Тэхён не спешил раскрывать карты. Он говорил аккуратно, мягко, будто бы ненароком, но Гук слишком хорошо чувствовал, что за этими словами что-то стояло. Какой-то более сложный пласт. Не просто болтовня. Не просто «давай познакомимся поближе». Там было что-то ещё, но по каким-то причинам Чонгук не останавливай всё это, в некоторых моментах подыгрывал. Чон вошёл в аудиторию, машинально нашёл своё место и сел. Но мысли остались снаружи, там, где кофе ещё тёплый, где голос был спокойным, а глаза — слишком внимательными. Он дастает телефон и заходит в преписку с Тэхёном. Парень немного провисает в диалогу и печатает сообщение: JK: Спасибо за утро. Было приятно пообщаться. Только не знал, стоит ли отправлять. Слишком мягко. Он не привык благодарить за разговор, но, чёрт возьми, почему-то захотелось. И пока он думал, что делать с напечатанным текстом, его до боли по-знакомому хлопнули по плечу. Гук выключает телефон и поворачивает голову влево. Это был Хо. В куртке, с чуть растрёпанной прической и прищуром, из которого было ясно — он что-то знает. А ещё он хотел сесть возле Чона. Брюнет встаёт, пропуская товарища на место, а потом здоровается с ним. — Я всё знаю, — проговорил Хосок, будто невзначай, но слишком уж в точку. — И что же ты знаешь? — Гук ответил взглядом в глаза. Слишком прямым, как и всегда. Почти вызов. — Ты был утром с Тэхёном, — отрезал Хосок, не моргнув. — Я видел. Чонгук сразу устремил взгляд в пол. Внутри что-то дернулось. Хосок произнёс всего пару слов, но в них холод, который просочился под воротник. Это не был страх в чистом виде, но нечто от него — ближе к рефлексу, к той мгновенной реакции, когда ты ещё не осознал, но тело уже напряглось. А еще это было смущение, но не то, когда делаешь что-то запретное, а когда поймали на чём-то личном. Чон посмотрел в глаза Хосоку — и не увидел в них ни насмешки, ни осуждения. Но, может, именно это его и пугало больше всего. Потому что взгляд был слишком спокойный. Слишком понимающий. Будто Хосок давно всё знает и просто ждал момента, когда Гук перестанет делать вид, что всё под контролем. Брюнет почувствовал, как пальцы сильнее сжали телефон. Сообщение всё ещё было на экране — короткое, простое: "Спасибо за утро. Было приятно пообщаться." И в этих словах было больше честности, чем он готов был кому-либо показать. — Он тебе нравится? — Хосок спросил прямо, как будто выложил карты на стол без всяких намёков. Вопрос был настолько прямолинейным, что Чонгук на мгновение замер, откашлялся, готовясь выдать свой ответ. Но прежде чем он успел что‑либо сказать, Хосок подхватил тему, словно не желая оставлять её без ответа. — Если да, то пофлиртуй с ним. Чонгук почувствовал, как внутри всё закрутилось. Вопрос, брошенный так открыто, эхом отозвался в глубине его сознания, заставив сердце отбиться быстрее. Он не ожидал такой неожиданности — его невысказанные чувства вдруг оказались на кончиках его языка, и теперь решимость и тревога боролись за власть над его словами. — Мы ведь толком даже не знакомы, — повторяет он тихо, словно пытаясь убедить не только собеседника, но и себя. — Да и в нашем случае знакомство — это как... как начало чего-то неопределённого, что не нужно форсировать. Гук отходит мыслью, пытаясь спрятать больливую истину: его чувства всегда были заблокированы стенами, построенными из страхов и неуверенности. И сейчас эти стены едва давали трещину. Он не хочет казаться слишком открытым или уязвимым, несмотря на то, что внутри всё бурлит. В этот момент Хосок наклоняется чуть ближе, его взгляд остаётся хладнокровным и проницательным: — Может, ты не готов признаться, но всё равно знаешь ответ, — говорит тот тихо, почти ласково, — а может, тебе стоит рискнуть и позволить себе немного пофлиртовать. Ведь иногда всё начинается именно с малого шага. Чонгук жмет губы, и в его глазах мелькает смятение. Он понимает, что этот разговор — не просто игра слов, а испытание его готовности открыть что-то давно спрятанное. Но ему все еще страшно. Страшно быть увиденным таким, каким он есть, даже если это — всего лишь слабый проблеск настоящего себя. Гук просто кивает на слова Хосока и глядит на телефон в своих руках, который все еще также судорожно сжимал в своих руках. Все же тот решается на сообщение. И нет, он не отправляет написанное ранее, он придумал нечто новое, то, что будет понятно только им двоим. Та вещь, которая будет их личной странностью. Пальцы быстро набирают нужный текст: JK: я знаю, что если я буду неосторожен — ты разберёшь меня на детали. Что самое странное, что я, похоже, не против. Через пару минут экран моргнул — новое сообщение. THV: и ты ещё удивляешься, что я тобой интересуюсь?***
Это уже родной коридор. Это здание всегда казалось Чонгуку неестественно тихим. Ни гулких шагов, ни голосов — только ровный, выровненный до грани искусственности покой. С улицы оно выглядело как очередная офисная коробка, но внутри раскрывалось иначе: высокие потолки, белые стены без единой трещины, широкие окна, через которые лился мягкий дневной свет. Здесь всё дышало дорогим спокойствием. Пол был выложен серым камнем с тонкой жилкой, а в углах стояли большие вазоны с живыми цветами — тщательно подобранными, неяркими, но дающими ощущение уюта. Прямо за входом — ресепшн с круглой стойкой и женщиной в светлом, почти медицинском костюме. Она кивнула, узнав его, не задавая вопросов — он здесь не впервые. Гук прошёл по коридору, будто по памяти. Он уже знал, где поворачивать, сколько шагов до нужной двери. Всё это здание, каким бы просторным оно ни было, вёлось к одной точке — к белой двери с табличкой: «Психолог Ким Намджун» Золотистые буквы, выведенные простым шрифтом, не кричали о статусе, но в них чувствовалась весомость. Он считался одним из лучших специалистов в городе. Не из-за дипломов на стенах, а из-за того, как он говорил. Чонгук сидел на знакомом диване у стены. Мягкий, светло-бежевый, с аккуратным столиком рядом, где лежали тонкие журналы о ментальном здоровье и чьих-то чужих жизнях, а также календарь с датой — 07.10. Гук облокотился на стену и посмотрел на дверь. Снаружи — всё чисто, красиво, стерильно. Внутри, за этой дверью, — он. Такой, каким его знал только Ким Намджун. Именно он когда-то спокойно и почти буднично прописал ему снотворные. Спросил о снах. Не стал давить, не стал копать насильно. Просто дал понять: здесь тебя никто не испугается. Чонгук ценил это. И всё равно, каждый раз, когда он приходил сюда, внутри было какое-то странное сопротивление. Он провёл ладонью по джинсам, ловя себя на мысли, что даже сейчас боится не дверей — боится, что ему скажут что-то слишком точное. Определение, которое станет невозможным сбросить с себя. А потом дверь чуть скрипнула изнутри. Свет — ровный, тёплый — вылился наружу, и знакомый голос сказал: — Заходи, Чонгук. Гук вошёл внутрь и тут же почувствовал, как окружающее пространство становится мягче. Комната была светлой, но не из-за яркого освещения — скорее из-за умения Намджуна правильно организовать пространство. Бежевые стены, серо-голубой диван, кресло и пара аккуратных ламп с матовым стеклом. Всё здесь будто говорило: тебя не торопят, тебя не давят, ты можешь быть. Намджун сидел в своём кресле, привычно держа планшет и тонкую ручку. На нём был мягкий серый свитер крупной вязки и прямые чёрные брюки — просто, но стильно. Никаких аксессуаров, разве что тонкие серебристые часы на запястье, как единственный намёк на суету внешнего мира. Всё остальное — тишина, собранность и редкий дар не вызывать тревогу своим присутствием. Его взгляд был тёплым, спокойным, как вода в закрытом озере. Он почти не улыбался — не из холодности, а потому что здесь это было не нужно. У него были выразительные черты лица — чёткая линия скул, аккуратно очерченный рот и прямой нос. Кожа светлая, ровная, без лишнего блеска, как будто даже она знала, что должна быть деловой. Волосы — светло-русые, коротко подстриженные, уложенные так, будто ветер их едва тронул утром по дороге на работу, но всё равно аккуратно. Глаза у Намджуна были особенные — карие, тёплые, но в них жила глубина. Такая, в которую можно смотреть долго и не понять, где начинается сочувствие, а где — аналитика. Эти глаза не просто глядели — они считывали. — Как твой сон? — мягко спросил Намджун, слегка подвинув к нему стакан с водой. — ты писал на неделе, что в снотворных не нуждаешься, но при этом всё стало хуже. Что можешь сказать мне об этом? Гук слабо кивнул. Он опустил взгляд на руки, потом — в пол. Словно бы не мог сразу подобрать, как начать. И только через пару мгновений, нарушив тяжесть молчания, произнёс хрипло: — Мне снится… смерть. Намджун не шелохнулся, только кивнул, почти незаметно. Он давал пространство. — Это не просто сны, — продолжил Чонгук. Его голос стал тише. — Я чувствую их. Не как картинку. Как реальность. Там есть боль. Прям настоящая, физическая. Она цепляется под рёбрами и жжёт, будто... будто оттуда что-то вырывают. — Можешь описать подробнее? — голос врача был всё таким же спокойным, ни капли осуждения, ни удивления. Только принятие и интерес, как у человека, что знает: даже кошмары говорят с нами на языке истины. Гук кивнул и на секунду закрыл глаза. — Всё происходит быстро, — начал он, подбирая слова. — Я стою... и кто-то приближается. Я не вижу лица, оно размыто. Всё словно в дымке, но я точно знаю — это кто-то знакомый, будто с каждым сном картинка лица все чётче..да и сон как-будто проясняется. Я не чувствую страха, до самого последнего момента. А потом... нож. Он входит между рёбрами, с правой стороны. И я чувствую каждую миллисекунду. Сначала просто резкое давление, потом... тепло. Как будто всё внутри растекается, и я теряю опору. Гук замолк. Пальцы дрожали. — Это повторяется? — уточнил Намджун, подав Гуку стакан воды, от которого тот сразу же отказлся. — Почти каждую ночь, — выдохнул Чонгук. — Всё одинаково. Вплоть до того, как воздух становится тяжёлым в легких. Я даже чувствую, как пахнет одежда. Запах крови... и чьих-то духов. — Тебе знаком этот запах? — Он... напоминает кого-то. Я не могу вспомнить, но он цепляется за меня даже после пробуждения. Иногда я ловлю себя на мысли, что ищу рану. Намджун молчал. Несколько секунд он просто смотрел на Чонгука, будто заново перечитывал его, слой за слоем. — Ты всё ещё уверен, что это "просто сон"? — тихо спросил он наконец. Гук впервые поднял взгляд и встретился с глазами врача. Его губы дрогнули, но он ничего не ответил. Вопрос, который не требовал ответа.
