Аэродром

***

—Простите, пожалуйста, —обратился к ней новый сосед, как будто немножко замешкавшись, —а Ваш муж — летчик, да? —Да. —ответила кратко и с улыбкой.       Ольга всегда улыбалась, когда спрашивали про любимого человека, с которым уже столько лет вместе; с которым прошли ни один десяток трудностей и переживаний(мелких и таких значительных, что казалось: мир сейчас рухнет); которым можно было гордиться, потому что знала: он — герой; и который всегда оставался рядом, несмотря ни на что. —А почему он не летает? —этот вопрос заставил её перестать улыбаться, нахмуриться и вздохнуть.       Сама она небо никогда не любила, но приходилось мириться, потому что знала: Олегу это важно. Важно летать; важно каждый рабочий день надевать белую рубашку и идеально наглаженный пиджак командира борта; важно, чтобы его ждали дома. И любила она своего мужа настолько, что двадцать пять с улыбкой провожала его на работу, ждала каждый вечер с горячим ужином и ни разу до пенсии не заикнулась про свою неприязнь и даже ревность к небу. И оба принимали это за норму.       А потом здоровье заслуженного пилота после очередной аварийной посадки где-то на Богом забытой полосе при нулевой видимости и отказе одного из двигателей подкосилось. И все равно одно и то же: нездоровая любовь к небу. Ни слёзы жены, которые на тот момент были по-настоящему искренними, ни уговоры единственной и любимой дочери не заставили его перестать летать. До того момента, пока руководство само не намекнуло на пенсию.       Пенсия наконец наступила, и, как Ольга однажды сказала, ей тогда казалось, что уже все турбулентности позади. Но вместе с долгожданной ею пенсией мужа наступила и его постоянная хандра, что радовать не могло. Потом в их жизни появилась Элла, жена лучшего друга, и мир рухнул окончательно. И единственное правильное решение, пришедшее Кораблёвой на тот момент в голову, — увезти мужа в глухую деревню, где не будет ни самолетов, ни кидающихся на него женщин, ни безработной хандры.       И на какое-то время это сработало. Жизнь вернулась, конечно, в новое, но привычно с точки зрения их отношений русло. Эллу из жизни вычеркнуть удалось даже проще, чем ей казалось. Небо хоть и манило, но было уже совсем далеко от них. И впервые за долгое время Ольга смогла спокойной выдохнуть, перестав трястись за свой брак.       Но спокойствие и размеренная жизнь в деревне длились недолго. Одним из весенних вечеров, когда Кораблёвы после первой зимы в Колотилова занимались садом, на телефон пилота первого класса гражданских авиалиний поступил звонок от Евтеева. И его предложение лететь в Бангладеш, чтобы снова летать, Ольге не понравилось категорически, несмотря на восторг мужа. И ревновала к стюардессам, которые всю жизнь не давали покоя; и боялась, что он уже никогда не вернется; и(в отличие от мужа) понимала, что здоровье у него уже не то, что было двадцать пять лет назад, когда она выходила замуж за курсанта Кораблёва. —Честно, это я не дала ему летать. —сказать это абсолютно чужому человеку было в тысячу раз легче, чем тому, кому ни раз доверяла свою жизнь, —Ему позвонили с очень хорошим предложением, а его дома не было. Я трубку взяла и сказала, что Олег больше не хочет летать. Он страшно расстроился. Стал ерундой какой-то заниматься, вот зачем-то решил в председатели податься.       Услышав звук скрипящих половиц, Ольга обернулась, подумав, что это наверняка отец вернулся за ней. И каково было её удивление, когда она увидела спину мужа, недовольного и явно разозлившегося на неё. Кораблёва выкрикнула его имя, подорвалась с места, надеясь его догнать, а перед глазами пронесли все годы их уже такого длинного брака: первые и робкие встречи; предложение; свадьба; рождение единственной дочери Кати(единственной, потому что времени у них никогда собственно и не было: полеты, рейсы, командировки); их два почти развода, которые оба раза заканчивались общей мыслью супругов: друг без друга они не смогут; и все остально, что перечислять бессмысленно, ведь было многое.

***

—Олег, извини меня, я давно хотела тебе сказать, просто не знала с чего начать. —уже около ворот дома его шаг наконец замедлился, и они практически выровнялись, —Я боялась, что ты меня прибьешь. Прости, Олег. —И чего я этим колхозом заморочился? —остановившись так, что жена уткнулась ему в спину, куда-то в район лопаток из-за их значительной разницы в росте, пилот заговорил о своем, игнорируя её реплики.       И так было практически всегда. Ольга задает вопросы, что-то рассказывает, все время чего-то ждет и в ответ получает либо тишину, либо очередную зону турбулентности, когда муж начинает говорить про свою любимую авиацию, которой он был иногда преданнее, чем жене и дочери. И это её злило, несмотря на то что Кораблёва продолжала молчать. Потому что любила, любила его самой что ни на есть больной любовью. —Вполне адекватный у нас председатель. —сказав это, Кораблёв открыл двустворчатую дверь веранды и вошел внутрь, отчетливо слыша шаги супруги за спиной.       По-настоящему он злился на неё только первые две минуты, когда вышел из клуба; потом это чувство быстро оставило, так как сам по себе Олег был человек отходчивый. Что бы жена ему ни врала, что бы за его спиной ни делала — всегда понимал и прощал её, как будто ничего никогда и не было. Забывалось всё слишком быстро, и иногда Кораблёв искренне не понимал, почему между ними то появляется, то исчезает какая-то странная стена. Такой спокойный и местами сухой Олег Павлович рядом с импульсивной и вспыльчивой Ольгой часто казался неживым. Никто бы никогда и вспомнить не смог, как он повышает на супругу голос или за что-то отчитывает. И сейчас этого тоже не было. Хотя Ольга бы предпочла, чтобы на неё накричали.       Единственный вопрос, интересовавший заслуженного летчика: зачем? —Олег, не молчи, пожалуйста. —жена всегда смотрела на него снизу вверх, потому что была чуть ли ни на две головы ниже. Так они стояли и сейчас. Глаза её, взволнованные и напуганные, часто моргали, чтобы не позволить появиться слезам. —Зачем? —супруга на его вопрос лишь прерывисто вздохнула, —Оль, ты же знаешь: не могу я без неба.       Кораблёва кивнула, делая шаг назад от него. Хоть где-то глубоко внутри себя она понимала, что, если поставить на чашу весов жену и небо, перевес будет явно не в её сторону, но услышать это сейчас было всё равно больно. Впервые за двадцать пять лет в голове появилась мысль: а надо ли им обоим все это было? Отвернувшись к мужу спиной, закрыла глаза и представила, как при их самой крупной соре, дело всё-таки дошло бы до развода. И тогда бы ничего сейчас не было. Олег бы жил небом, она — музыкой(хотя поверить в это Ольга и сама-то не могла, ведь с того майского дня, как сказала «Да», вся она содержалась в одном нём).       В голове отчетливо прозвучала фраза покойной матери, которая в день свадьбы, затягивая дочери корсет длинного белого платья, сказала: «Нехорошо в мае жениться. Всю жизнь маяться будете…». И отчасти ее слова оказались правдой. —Ты не можешь без неба… —своим мелодичным и пронзительным тембром протянула Кораблёва, повторяя сказанную им фразу, —А у меня, Олег Павлович, Вы хоть раз за всю нашу совместную жизнь спросили: без чего я не могу? —В смысле? —нахмурился пилот, скрещивая руки на груди и опускаясь за стол. Ему даже никогда и не приходила мысль, что о таких вещах у неё надо спрашивать. —Я твою авиацию чертову ненавижу. Вот тут она у меня, —женщина провела рукой по шее, как будто её что-то душило, и что это было конкретно сейчас понимали оба, —Олег, я уже столько лет жду слов, что тебе семья дороже. А ты мне все одно и то же: про самолеты, про запасные аэродромы и Бенгальские авиалинии.       Почему-то в этот момент отчетливо вспомнилось выражение лица жены, когда после разговора с лучшим другом он сказал ей, что снова сядет за штурвал. И тогда ему показалось странным, что Ольга, родная душа, не обрадовалась и даже ничего не сказала, сухо кивнула и ушла. Только сейчас в голову пришла странная, по его мнению, мысль: жене и раньше никогда это не нравилось. —Вся жизнь прошла, Олег. —женщина села напротив него, хмурясь и медленно поднимая глаза, —Тебя дома никогда не было: ни на выходные, ни на праздники. Сколько я плакала, сколько ждала. —Оль, —пилот попытался взять ее за руку, которую жена тут же отдернула. И было в этом что-то неестественное, не свойственное ей. —Где ты был, когда Катя родилась? —муж ей не ответил, отводя от неё взгляд в сторону их собаки, петляющей между ними, —Не помнишь? А я помню, над Атлантикой летал. И я тебе слова не сказала. Ни разу за всю жизнь не сказала.       По лицу Кораблёвой покатилась слеза, которой он, несмотря на её попытки отмахнуться, стер. Ольгу и её эмоциональный характер мужчина знал очень хорошо(точно так же, как и устройство самого тяжело-управляемого самолета), поэтому и искренность её слез мог определить с легкость: сейчас ей действительно было больно, и от этого больно стало и ему самому. Хоть Олег Павлович этого и не замечал, но сладить с характером жены всегда было непросто. Иногда настолько, что посадить самолет при нулевой видимости в шторм казалось не таким трудоемким. —Ты мне обещал, что выйдешь на пенсию, что я про это небо проклятое больше не вспомню никогда. —Оленька, —протянул ее имя, которое было с ним всегда: и при лётной погоде, и при аварийных посадках, —что же ты мне ничего не говорила? —А ничего бы не поменялось, Олег. —женщина сжала его руку, накрыв своей, похлопала по переплетению их пальцев, как делала это, играя на пианино, и встала, —Я так больше не могу. Летите, товарищ полковник, куда хотите. На запасной аэродром.       Кораблёва вышла с веранды, чувствуя теплый июльский ветер, который явно предвещал дождик. Женщина медленно опустилась на ступени крыльца и невольно вспомнила их случайное знакомство. Совсем молодой курсант лётного, который ещё при первой встрече стал таким родным, что в её светлой голове пробежала мысль: это теперь точно на всю жизнь, как бы там оно ни было. Красивое предложение, принятое ею без раздумий. Большая свадьба, на которой каждый говорил невесте, как ей повезло стоять за спиной такого человека, всегда будущего закрывать и беречь её. И на протяжении двадцати пяти лет в первую очередь Ольга была женой заслуженного летчика, к ней подходили разные люди, всегда улыбались и оказывали дань уважения за ту женскую мудрость, сохраняющую их крепкую семью вопреки такой работе.       Кораблёва слишком хорошо знала, что они никогда не разведутся, потому что любят. Любят оба, созависимой и больной любовью, но чистой и искренней, которая дается раз и на всю жизнь и далеко не всем. —Ты мой аэродром, Оль. —рядом опустился муж, обнимающий за дрожащие плечи, целующий светлые кудри и утыкающийся в макушку подбородком.       Этих слов Ольга ждала всю жизнь и сейчас, услышав их, почему-то растерялась. Ничего не смогла ответить и уткнулась в рубашку мужа, расплакавшись, чувствуя любимые руки на своей спине.