Пока не погаснет мир

Why do you cry?

Почему ты плачешь?

Make the most of your life, while it is rife

Бери от жизни всё, пока есть что брать,

While it is light

Пока она светла.

Sufjan Stevens — Fourth of July

— Ну что? — Тэхён лихо уселся на скрипучий стул подле мужчины в халате. — На сегодня я свободен? Врач задумчиво просматривал бумаги с результатами анализов, что ему принесли только что. Через минуту они оказались на столе. Мужчина шумно выдохнул через рот и снял очки. Его крупные пальцы потёрли переносицу, на которой осталась красная полоска от перемычки. — Устали, доктор Ким? — спросил паренёк, ёрзая на стуле. — Устал, Тэхён. Даже не представляешь, как устал. — Вот видите! Я устал. Вы очень устали. Давайте скорее назначайте мне время завтрашней встречи, и я пойду домой. Вы тоже не задерживайтесь. Медсёстры жалуются, что вы уходите позже всех. Ким Намджун поднял измученное бессонными ночами лицо на Тэхёна: слегка возбуждённые карие глаза мерцали из-под густых бровей, взлохмаченной каштановой чёлки и толстых линз очков. На щеках здоровый румянец. В руках набитая сумка. «Прямо из института», — мелькнуло у врача в голове. Намджун выглянул в окно. Город медленно погружался в сумерки. Они наступали неспешно: сначала размыли контуры дальних зданий, затем растеклись по улицам жидкой синевой. Фонари уже зажглись, но их жёлтое сияние казалось неуместным, будто сумерки не нуждались в таком навязчивом дополнении. Воздух наполнился зыбкой полутенью — уже не день, но ещё и не ночь. Остатки солнечного света дрожали в оконных отражениях, цеплялись за фонарные столбы, растворялись вдали, где город сливался с горизонтом. Сумерки не спешили. Рано или поздно всё равно возьмут верх, и тогда даже яркие огни кафе и витрин превратятся в тусклые отголоски. А пока — они просто ждали, нарастая, сгущаясь, готовые в любой момент поглотить последние островки света. Доктор с трудом выбрался из-за стола, за которым провёл больше четырёх часов. Нечаянно рукой он задел ручку. Та покатилась к краю и сорвалась вниз. — Опа-па! — радостно вскрикнул Тэхён, подхватив её на лету. — Я поймал! Но Намджун его не услышал. Тяжёлым шагом он подобрался к окну. Потирая правой рукой сухие губы, подбородок и колючие щёки, он бездумно смотрел вдаль, в проём между двумя высотками, где можно было видеть рваный клочок вечернего неба. — Тэхён, скажи, как ты себя чувствуешь? — А? Вы же уже задавали… Хорошо. — Тэхён положил ручку на бумаги доктора. Его взгляд мельком пробежался по листам, которые несколько секунд назад держал в руках Намджун, и зацепился за собственные инициалы. — Даже очень! Мне даже кажется, что я стал видеть лучше, представляете? — Да? — с надеждой спросил Ким Намджун, но его плечи резко сникли. — Лучше… Отражение солнца потускнело. Солнечный свет напоследок потрепал Намджуна по волосам, а потом выпрыгнул в открытое окно. На улице он превратился в тёплую карамель. Она медленно потекла по домам, тягучими каплями сорвалась на купол башенки с детской площадки, на ровный ряд припаркованных автомобилей, на плечи прохожих. — Тэхён, мне нужно, чтобы ты завтра привёл своего отца. — Зачем? Я уже не маленький! — рассмеялся в ответ паренёк. Он покачался из стороны в сторону и поправил на коленках тяжёлую сумку. — Если опять нужно какие обследования проводить, то я не против. Мне есть девятнадцать. Могу паспорт показать! Смех Тэхёна рассыпался по комнате — светлый, беззащитный, будто первый снег, тающий на ладони. Таким смеются лишь те, кто носил солнце в груди, кто ещё не разучился радоваться просто так. — Паспорт, — хмыкнул врач, слегка улыбнувшись. — Дался мне твой паспорт, Тэхён. Я его уже сотню раз видел. Мне бы пора уже наизусть его тебе зачитывать. Намджун вернулся к своему рабочему месту. Упёршись руками в стол, доктор медленно начал оседать на стул. Пальцы правой руки заскользили по деревянной поверхности, но их успела остановить ручка. Она опять покатилась и сорвалась вниз. — Аккуратней! — Тэхён вновь успел подхватить ручку на лету. — Второй раз ведь уже падает. Намджун проследил, как покачалась вихрастая голова. Девятнадцать, а уже отчитывает его, кому перевалило за сорокет. Ручка вернулась обратно на стол. На глаза Намджуна невольно навернулись слёзы. — Тэхён, помнишь, вчера ты проходил обследование? Руки Намджуна автоматически сортировали документы, будто это как-то могло отсрочить неизбежное. Он трижды перепроверил даты, хотя помнил их наизусть, провёл пальцем по печати, будто искал изъян, — всё лишь чтобы не встречаться с Тэхёном взглядом. «Протоколы не оставляют места для «может быть», — говорил он себе и другим. Но где в этих бумагах пункт о том, как сказать человеку, ставшему почти семьёй, что медицина бессильна? Листы шуршали в руках Намджуна, как осенние листья под ногами того, кто идёт навстречу зимнему ветру. Холодно, гадко, и сердце шло в отказ от осознания неизбежного. — Как же не помнить! Это же вчера было. — Вчера… Да. Точно. Так вот, — Намджун запнулся. — Я не просто так просил пройти именно это обследование. — Бр-р-р, вы так это страшно говорите. — Тэхён обнял себя за плечи, выпучил глаза и громко застучал челюстью. — Маленьких пугать нельзя. Врач не улыбнулся. — Результаты этого обследования подтвердили мои мысли. — Мысли? Какие? — Слушай, Тэхён… — Намджун не успел поймать глубокий вздох, и издаёт его так по-старчески. Палец нервно застучал по столу. — Ты у меня всего пару месяцев, а я уже… — Врач на секунду лишь встретился с доверчивым взглядом, тут же отвёл глаза и водрузил очки на нос. — Чёрт, должен был настоять на полном обследовании сразу. Доверился этим… Листы отлетели к краю стола. Намджун тут же отдёрнул себя. Он же чёртов взрослый. Нужно поступать в соответствии. Нести ответственность. — Я сойду за дурачка, если скажу, что не понимаю? — даже сейчас в голосе Тэхёна столько добра и участия, что Намджун готов выкинуться из окна, нежели продолжить этот тяжёлый разговор. — О чём вы говорите, доктор Ким? — Тэхён знал. Конечно, знал. Последние недели он ловил на себе слишком много взглядов, полных жалости, слышал слишком много нарочито мягких интонаций от медсестёр. Отец по ночам тихо плакал — Тэхён это слышал. И всё складывалось в одну пугающую картину. Но если не улыбаться, не шутить, не притворяться, что всё в порядке, то это станет правдой. А он не был готов к такой правде. — Да ладно вам, — Тэхён нарочно рассмеялся, но смех вышел резким, как треск ломающегося стекла. — Вы же всегда говорите прямо. Или… — его голос сорвался на полуслове, и он быстро закусил губу, поймав себя на том, что вот-вот выдаст страх, что жил в нём ни первый год. Намджун видел, как дыхание мальчика участилось. Тэхён смотрел в сторону недолго. Он упрямо поднял подбородок — готовый, но всё ещё не желающий услышать то, что разрушит его мир. — Или этот важный разговор можно отложить до завтра? Вы же устали, помните? И в этом вопросе отчаянная мольба: «Дайте мне ещё немного времени». — Твои глаза, Тэхён… — Намджун опять не знал, куда деть руки. Он снова снял очки, протёр линзы рукавом своего белого халата, хотя они были чистыми. — Это врождённая катаракта. Не просто близорукость, не временное ухудшение как устанавливали другие… Как установил я, на основании записей в твоей карточке. — Врач развернул монитор. — Видишь эти помутнения? Они были на самых ранних твоих снимках. Но… — Пальцы Намджуна сжали мышку так, что пластик зловеще затрещал в тишине кабинета. — Кто-то списал на «функциональное нарушение», кто-то решил, что «перерастёшь». А это… — тычок в экран, где мерцали странные тени, вышел чересчур диким, Намджуну пришлось придержать его, чтобы тот не свалился на пол, — твои «колбочки и линии» с пяти лет. Классический симптом. Хрусталик мутнеет, и свет преломляется вот такими аберрациями. Это как смотреть… — …через грязное стекло, — закончил Тэхён, еле шевеля губами. Для Намджуна выше сил разрешить им остаться в гнетущем бессловии. — У взрослых процесс идёт годами. Но у тебя… Ты рос, а вместе с тобой росла и эта штука. Медленно, незаметно съедая зрение по краям. А теперь она вступила в финальную стадию. — Финальная стадия что-то значит, да? — Значит. И многое, чёрт возьми, значит! — Врач отшвырнул от себя ненужные листы бумаги с анализами. Один из них, сделав в воздухе круг, приземлился под ногами Тэхёна. Он наклонился, подобрал листок: «Ким Тэхён… по причине врождённой катаракты глаз… полностью лишится зрения. Шансы удачной операции…» Намджун выдернул из рук Тэхёна листок, ожесточённо смял и выбросил в мусорное ведро. Так же поступил и с другими листами. А потом скинул очки и обхватил голову руками. — Ты прости меня, Тэхён, — глухо прошептал врач. — Херовый я доктор. Не доглядел… Ведь знал, что надо проверить… знал. Тэхён сжал ремешок сумки так, что побелели пальцы на руке. — Ну что вы… С кем не бывает. Это не вы виноваты. Надо было с самого начала всё рассказать. — Он поднялся со стула. Не раздалось ни единого скрипа. Так же тихо Тэхён накинул на плечо сумку. — Я, наверное, пойду. А завтра… Завтра я приведу папу. — Стой, Тэхён! — Ким Намджун будто очнулся. Он поднял голову. И увидел — по лицу мальчика катились слёзы, но он даже не пытался их вытереть. Его улыбка наконец дрогнула, но не исчезла совсем — этот проклятый, мужественный оптимизм, который разрывал Намджуну сердце. — Ну, куда ты пойдёшь в таком состоянии? Лучше посиди, приди в себя. — А? В себя? — Тэхён отступал к дверям. Его ноги двигались медленно, как будто проваливались в густой сироп с каждым шагом. — А я в себе. Вы не засиживайтесь. Всё-таки здоровье — это очень… Тэхён дёрнул дверь и выскочил в коридор. Намджун кинулся вслед, но носком зацепился за стол. Споткнулся, и, чтобы не упасть, рукой попытался схватиться хоть за что-то. Проехавшись по столу, Намджун вцепился в угол и крепко сжал его. Дверь за Тэхёном щёлкнула в унисон со слабым звуком. Ручка всё-таки упала на пол. Тэхён замер за дверью, вцепившись в дверную ручку так, что металл впился в ладонь, оставляя красные отметины. Коридор перед ним поплыл, заколебался, как в душном мареве. Люминесцентные лампы замигали. — Надо идти, больница скоро закроется, — сам себе сказал Тэхён. Сделал шаг. Ещё один. Ноги подкосились, и он грузно прислонился к стене, ощущая, как холодная штукатурка впивается в спину сквозь тонкую ткань рубашки. Воздух. Нужно дышать. Но каждый вдох обжигал лёгкие — то ли от фенола, то ли от подступающей паники. Тэхён скользил вниз по стене, как подтаявшая восковая фигура. Его колени подломились, ударившись о кафель с глухим стуком, но боли он не почувствовал. Вообще ничего не чувствовал, кроме жгучего кома в горле и странной пульсации в висках. Из широко распахнутых глаз покатился непрерывный поток слёз. Они скатывались к подбородку и тут же падали на больничный пол. Некоторые попадали в рот, перемешавшись со слюной, придавая ей горьковатый вкус, и тоже вытекали изо рта. Беззвучный крик, загнанным в угол кроликом, носился в узком коридоре, натыкаясь на закрытые двери, стёртые пороги и скамейки для больных. «Не может быть… не может…», — билось в висках, смешиваясь с болезненным стуком сердца. Он сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы на коже. Боль. Новое чувство, что смогло пробиться сквозь нависшую волну паники. Из-за двери послышались шаги — доктор Ким, наверное. Тэхён инстинктивно вжался в стену, как раненый зверёк. Не сейчас. Он не мог никого видеть сейчас. Не мог объяснять, говорить, притворяться. Тэхён уставился на разлетевшиеся предметы: оказывается, с плеча слетела сумка, и новая волна отчаяния накрыла его с головой. Какая разница теперь, какие там оценки, какие книги? Какая разница вообще во всём? Он снова прижал ладони к лицу, как будто мог таким образом сдержать рыдания. Но слёзы текли сквозь пальцы, капали на грязный пол, растворяя в себе всё — и страх, и злость, и эту чудовищную, несправедливую боль. «Почему именно я?» Этот вопрос снова и снова задавал папе Тэхён. Он спрашивал у сменяющихся врачей, у медсестёр с влажными глазами. Задавал учителям в школе. Тэхён в детстве считал, что они самые умные люди на всей планете. Но никто ответа не знал. А вот Тэхён знал. Где-то в глубине души он понимал, что ответа нет и не будет. Просто случайность. Чёртов злой рок. Тэхён поднял голову, уставившись мокрыми глазами в потолок. Лампы с искусственным светом расплывались в слезах, превращаясь в ослепительные белые пятна. Как его зрение. Скоро и эти пятна исчезнут. Навсегда. И тогда из его груди наконец вырвался тот самый крик — горловой, раздирающий, полный такой первобытной боли, что даже стены, казалось, содрогнулись в ответ. — Почему-у-у-у-у? Почему-у-у я-я-я?!

***

— Привет, Тэхён, — тихо отозвался родной голос из трубки. — Хочешь загадку? Я от тренера ушёл, я от команды ушёл, я от соревнований ушёл, я от станции ушёл, от контролёра за безбилетниками ушёл, но вот от грозного тигрёнка не ушёл. Как ты думаешь, кто это такой прыткий? Сердце застучало. Ещё секунда, и вырвалось бы из груди, через кости и кожу, прямо навстречу Чонгуку. Тэхён прикрыл дверь в свою спальню, прижав телефон к уху до боли. Он боялся упустить хоть один звук. Папа сидел в гостиной перед говорящим на разные голоса телевизором, но для большей безопасности всё равно заговорил шёпотом: — Чонгук-и, ты… Что случилось? Ты с командой должен же был вернуться завтра в обед? На том конце провода раздался смешок. — Сбежал. — Что?! — Тэхён едва не задохнулся, хватая ртом воздух. — Ты что, серьёзно? Тренер тебя убьёт! — Пусть, — Чонгук фыркнул, и Тэхён представил, как он сейчас закатил глаза — так он всегда делал, когда говорил что-то безумно храброе. — Я выиграл бой, взял золото, а потом… потом просто не смог. В общем, я постарался уйти незамеченным, запрыгнул на первую электричку и… Не дыши так угрожающе! Я оставил записку тренеру. Тэхён закрыл глаза. В груди что-то ёкнуло — тёплое и щемящее. — Ты идиот, — прошептал он, но голос его звучал так мягко, что слова потеряли всякий упрёк. — Твой идиот, — тут же парировал Чонгук. — Так что… выходи? Пожалуйста? Я стою у тебя под дверью. Тэхён засмеялся, но тут же прикусил губу. — Папа не отпустит. Он злится только от того, что я после девяти к двери подхожу. Тебе ли не знать. — А ты скажешь… что… что… — Чонгук лихорадочно соображал. — Что мусор хочешь вынести. Или… или кошку выпустить на ночные пописульки! — У нас нет кошки. — Ты же умный. Придумай что-нибудь! Я неделю тебя не видел. Неделю, Тэхён! Это преступление против человечества. Тэхён прикрыл лицо ладонью, чувствуя, как жар разлился по щекам. — Ты невозможный, — прошептал он, но ноги уже сами несли его к входной двери. — Зато твой, — Чонгук засмеялся, и этот звук — звонкий, чуть хрипловатый — заставил Тэхёна улыбнуться в ответ. — Ну так что? Спасёшь маленького и несчастного спортсмена, которого поймал в свои мягкие лапы самый свирепый тигрёнок на свете? — Я ничего не обещаю. — Ура! — Чонгук так громко обрадовался, что Тэхён засмеялся. — Только быстрее, а то мне кажется, что другие дикие животные хотят на меня напасть. — Дурак. Тэхён вылетел из комнаты, задев плечом дверной косяк, но ничего не почувствовал — всё его существо было сосредоточено на одном: Чонгук рядом. Чонгук, который должен был быть за сотни километров на соревнованиях, но вместо этого стоял где-то здесь, в ночной темноте, дыша ему в трубку теми самыми словами, от которых сердце купалось в неге. Пробегая мимо гостиной, он резко затормозил. Отец сидел неподвижно, словно окаменевший, его широкие плечи казались сгорбленными под невидимой тяжестью. Телевизор мерцал перед ним бессмысленными кадрами, но его глаза — обычно такие живые и внимательные — смотрели сквозь экран, словно в какую-то невидимую точку вдали. В руках он сжимал остывшую кружку чая. Уже больше двух часов. — Пап, я выйду на минутку, — Тэхён произнёс тише обычного, боясь нарушить это ледяное молчание. Но отец лишь машинально кивнул, его пальцы слегка дрогнули на кружке, и это было единственным признаком, что он вообще услышал сына. Тэхён резко распахнул дверь, его сердце болезненно колотилось — где же Чонгук? Но вместо весёлых карих глаз и улыбки, от которой замирало всё внутри, сморщенное, как курага лицо соседки. — … вызову полицию! Расходились всякие подозрительные личности, — пронзительный голос соседки заставил его вздрогнуть. Эом Боксун стояла в своём дверном проёме, скрестив руки на груди. — Аккуратней, Тэхён, ходят тут всякие оборванцы в облегающих легинсах. — Ага, — на автомате ответил Тэхён, его глаза лихорадочно бегали по тёмной площадке. Где же он? Неужели ушёл? Соседка с выразительным ожиданием уставилась на Тэхёна. Он тут же разгадал её мысли. — Сейчас же оповещу охрану! — Он вышел из квартиры, прошёлся по площадке, пытаясь заглянуть за угол. В трубке слышалось тяжёлое дыхание — Чонгук явно прятался где-то рядом. — Боксун, вы идите, а я ещё покараулю этого проходимца. За углом никого. По спине Тэхёна пробежали мурашки. В последний раз они виделись неделю назад, перед отъездом Чонгука на соревнования. А теперь из-за Боксун он сможет увидеть его только завтра? Соседка расплылась в улыбке, показав Тэхёну почти всю вставную челюсть, и скрылась за дверью. Постояв пару минут неподвижно — Боксун оглушительно пыхтела в своей квартире, не желая бросать соседа в столь опасном деле по поимке всяких подозрительных личностей, но не выдержала и, захлопнув глазок, ушла вглубь. — Чонгук, ты здесь? — неуверенно спросил он пустоту. Никто ему, безусловно, не ответил. Тэхён огляделся по сторонам. Вздохнул. Он так часто врал по телефону, что всё в порядке, что скучает «не очень». А теперь ноги сами несли его вниз по лестнице, к темноте, где, он знал, его ждёт… — Чонгук, если это шутка… Он замер на последней освещённой ступеньке. Внизу было черно, как в пещере. Тэхён боязливо повёл плечами и решительно развернулся. Но едва успел сделать шаг, как сильные руки утащили его вниз и резко прижали к стене. Горячее дыхание обожгло шею. — Разве я не учил тебя не поворачиваться спиной к тёмным местам? — Сердце Тэхёна неистово заколотилось. Он узнал эти руки, этот запах, смесь спортивного геля для душа, пыль дорог и что-то неуловимо родное. На Тэхёна навалились всем богатырским весом. Дыхание переместилось от уха к губам. — Непонятно, кто затаился там, готовый напасть, стоит тебе лишь повернуться пятой точкой. А вдруг этот затаившийся — сексуальный насильник? Маньяк, который хочет коснуться тебя. — Обжигающие пальцы дотронулись до голых плеч парня, медленно поползли вверх, заставляя Тэхёна взволнованно замычать. Но они не остановились. Описав последний невидимый узор на шее, потянулись к губам парня. Указательный палец первым коснулся нижней губы, за ним средний, потом большой. Они начали нежно ощупывать каждый миллиметр, пока указательный не проник в чуть приоткрывшийся рот. Наткнувшись на преграду — язык Тэхёна — он отступил назад, но вернулся уже с подкреплением. Вместе со средним они быстро загнали язык в угол, зажав его между собой, чуть надавив с двух сторон. — Поцеловать тебя. А потом… Тэхён не дал договорить Чонгуку. Оттолкнулся от стены и крепко обнял парня. Чонгук издал прерывистый выдох, и сильные руки обхватили Тэхёна в ответ. — Скучал, — горячий шёпот обжёг шею. — Твои родители знают, что ты здесь? Чонгук рассмеялся. — Они думают, что я в общежитии с командой, и вернусь только завтра. — Тэхён скользнул взглядом по широким плечам к подбородку. В тусклом свете с верхней площадки виднелись только очертания лица: вздёрнутый нос, знакомый изгиб губ. — Я не мог больше терпеть. Ты… ты же обманываешь, когда говоришь, что не скучаешь. Я слышу. — Чонгук… — вырвалось у него, но губы тут же захватил страстный поцелуй. Тэхён слабо попытался отстраниться, но тело не захотело слушаться, отвечая на каждое прикосновение. Он действительно лгал — каждую ночь ворочался в постели чуть ли не до утра, переписываясь с Чонгуком. Да, Тэхён поступал нехорошо. Соревнования — это святое. На Чонгука молится и тренер, и вся команда, а тут Тэхён со своим скучанием. — Не надо… Но Чонгук не позволил продолжить и снова накинулся с поцелуем. Ещё более настойчивом. Его пальцы уже расстёгивали джинсы Тэхёна. — Стой, мы… Так нельзя, мы же в подъезде… — слабый протест, потому что бёдра уже сами двигались навстречу прикосновениям. — Не могу ждать, — прошептал Чонгук, его голос вибрировал от желания. — Целую неделю… Ты даже не представляешь. Его рука скользнула под ткань, и Тэхён закусил губу, чтобы не застонать громко. Они не виделись всего семь дней, но прикосновения казались настолько новыми, будто прошли годы. — Я так по тебе скучал, — наконец вырвалось у Тэхёна, когда их лбы соприкоснулись. Глаза Чонгука вспыхнули в темноте — этот блеск он узнал бы среди тысячи других. Даже когда тень скрывала черты лица, Тэхён безошибочно читал в этом взгляде всю безмерность чувств, которые Чонгук хранил для него одного. В молчании, что накрыло их саваном, не было места сомнениям — каждый нерв в теле Тэхёна отзывался на эту любовь, такую же яростную и преданную, как его собственная. Дрожь пальцев Чонгука на его коже — не от неуверенности, нет. Он сдерживал в себе сокрушительную силу эмоций от встречи. Тэхён знал: никто в мире не способен любить так беззаветно, так самоотверженно, как этот человек. Соединившись в объятии, он ощутил, как бьётся сердце Чонгука — учащённо, громко, в такт его собственному. Тэхён прижался теснее, впитывая его тепло, его запах, каждый вздох — он знал, что для Чонгука он значит то же самое. Целый мир, ни меньше. А потому он решил: никаких слов о диагнозе, никаких мыслей о будущем — только здесь и сейчас, только они двое и это всепоглощающее чувство. Чонгук впился пальцами в его спину, притягивая ближе, крепче и глубже. — Я тоже, — наконец выдохнул он, целуя его взмокший от пота лоб. — Так сильно, что, кажется, почти сошёл с ума. Чонгук застонал, когда ладони Тэхёна скользнули по его бокам. Он исследовал каждый сантиметр сильного тела. Вспоминал то, что держал перед глазами все эти несчастливые семь дней. Убеждался с каждой новой секундой — Чонгук вернулся. — Ты даже не представляешь, как я мечтал об этом, — прошептал он, прижимаясь губами к шее Тэхёна. — Как мне не хватало твоего запаха, твоего голоса… — Я знаю. — Тэхён запустил пальцы в мокрые волосы Чонгука. — Я тоже. Каждый день. Каждую ночь. — Тэхён, слушай, я же возбудился не по-детски… — Ну? — Ну что «ну»? Если мы продолжим, я тебя прямо на лестнице возьму. И никакая любопытная соседка меня не остановит! — А мне что предлагаешь? Вот в таком виде домой возвращаться? — И что нам делать? — Чонгук посмотрел в глаза Тэхёна. Ох, все его намерения видны, как в открытой книге. — Я хочу тебя. Сердце уже билось как ненормальное в горле, выскакивая из его тела. Семь дней — долгий срок. За девятнадцать лет не было ничего подобного. Они дружили всю свою сознательную жизнь, и, кажется, любили столько же. — Тогда не останавливайся, — вытолкнул из себя Тэхён. И Чонгук не остановился. Его прикосновения были нежными и в то же время требовательными. Будто объявили немедленный конец света, и им дали последнюю минуту, чтобы сделать что-то по-настоящему важное. — Ты так прекрасен, — пробормотал Чонгук, целуя плечо Тэхёна. — Я так по тебе скучал… Дыхание прервалось: пальцы Чонгука уже под трусами. Тело Тэхёна воспламенилось как по команде. Но ему не хватало только присутствия, крепких объятий и обжигающих пальцев. Тэхёну нужна была вся та нежность, которую так долго ждал, которую Чонгук хранил у сердца семь дней их разлуки. — Руки… Тэхён, возьми и мой. Возьми в руки… — Их губы снова встретились. Тэхён отдал приказ рукам, а сам окунулся с головой в их поцелуй. Он был для него как возвращение домой — страстное и долгожданное. Они теряли дыхание, но не останавливались, не могли остановиться, потому что даже секунда без этого казалась вечностью. — Чё-ё-ёрт! — Тебе не нравится? — перепугался Тэхён. — Я сделал тебе больно? — Нет! Только… Я хочу, чтобы мы вместе кончили. Хочу, чтобы ты чувствовал то же, что и я. Тэхён провёл рукой по спине Чонгука, ощущая, как та дрожала под его пальцами. — Я чувствую, — ответил он тихо. — Я чувствую всё. Надрачивая друг другу, они не продержались и минуты. Кончили, как и хотел Чонгук, вместе. Тэхён чуть было не закричал от накрывшего его оргазма, но Чонгук успел поймать его крик страстным поцелуем. Ещё минут пять они не отпускали друг друга. У Тэхёна не было сил отпустить Чонгука. Он так долго ждал возможности вот так находиться рядом с ним, дышать одним воздухом и чувствовать себя счастливым и живым. — Я не могу поверить, что мы сделали это в подъезде. В голосе у Тэхёна не было ни капли сожаления, только слабость от переполнявших его чувств. — А ты ещё не хотел выходить, — прошептал Чонгук, прижимаясь губами к его виску. — Будто я мог ждать хоть ещё несколько часов. — Кто-то мог увидеть… Покурить, например, выйти. — Ой! Выйти! — тихий смешок. — Мы с тобой и не в таких местах баловались. Или ты не помнишь, шалун? — Чонгук наклонился к уху Тэхёна и глухим голосом прошептал: — Я по тебе скучал так, что у меня сердце разрывалось от боли все эти дни. — Верю. — Сердце защемило. И так захотелось расплакаться, громко-громко, чтобы Тэхёна услышали. Так хотелось донести это важное до всех. До каждого в мире. Особенно до того, кто стоял сейчас напротив него. — Чонгук, я тебя люблю. Мысли, как и слова, застопорились где-то внутри Тэхёна. Невыносимая тяжесть сдавила грудь. Не сейчас. Не когда Чонгук смотрел на него так — с этой смесью любви и безумной, слепой веры в то, что между ними никогда не может быть лжи. Чонгук замер. Его брови дрогнули. — Тэхён, — он медленно, будто боясь спугнуть, пальцем поддел прядь на лбу Тэхёна и нежно убрал её в сторону. — Что-то случилось? — С чего ты взял? — Просто… Я не знаю. Мне кажется, что что-то не так, но я никак не могу понять что. Вроде и я вернулся, и приз этот получил, а главное с тобой, в конце концов, встретился. Но почему-то неспокойно мне. Грудь режет весь день. Пока ехал в поезде, весь извёлся: связи не было, и мне всё казалось, что с тобой какая-нибудь пакость произошла. Тэхён, скажи, с тобой точно всё хорошо? Ничего плохого не случилось, пока меня не было?

***

— Я готов заплатить любую сумму, доктор Ким! Любую! — В голосе Ким Сокджина звенели слёзы, но в его глазах горела решимость. — Я продам всё, что у меня есть, возьму кредиты, но только скажите — сколько нужно? Даже если это экспериментальная терапия или операция за границей… Ким Намджун придвинул стул ближе к мужчине, что сидел прямо, будто в него вставили стальной кусок арматуры, и сжал его ладонь. Всё ради того, чтобы поделиться хоть каплей спокойствия. — Ким Сокджин, если бы существовал хоть один вариант — даже с минимальными шансами, — я бы уже предложил его вам. Но у Тэхёна двусторонняя зрелая катаракта с осложнениями. Хрусталики полностью помутнели, начался вторичный глаукомный процесс. Даже лазерная факоэмульсификация бессильна — сетчатка уже повреждена из-за длительного повышения внутриглазного давления. — Но ведь… — Сокджин сглотнул. Дыхание прерывисто скакало то вверх, то вниз. Было видно, каких трудов стоило отцу Тэхёна сохранять хладнокровие, но пальцы его свободной руки непроизвольно впились в рукав халата врача. — Это же не рак, не опухоль. Катаракту оперируют каждый день. — Оперируют на ранних стадиях, — поправил осторожно Намджун. — У Тэхёна уже развилась атрофия зрительного нерва. Видите ли, когда хрусталик годами блокирует свет, нервные клетки… отмирают. Это необратимо. — Значит, пересадка? — Даже если заменить хрусталик, сигналу некуда будет поступать. Это как… — Он замолчал, подбирая сравнение помягче. — Как пытаться подключить исправный провод к сгоревшей микросхеме. Сокджин покачал головой. Не верил даже после всего услышанного. Его взгляд упал на снимки МРТ, где чёрные пятна слепых зон пожирали глаза сына. — В мире нет таких технологий? — Нет. Пока нет. — А стволовые клетки? Генная терапия? Я читал, что… — Эти методы ещё в стадии доклинических испытаний, — Намджун вздохнул. — Даже если бы мы рискнули, шансы меньше процента. А осложнения… Плечи Сокджина напряглись, но голос, вопреки всему, остался ровным. — Значит, он ослепнет. Полностью. — Да. Но мы можем замедлить процесс. Капли, физиотерапия… — Чтобы продлить агонию? — Сокджин горько усмехнулся. — Он хотел стать архитектором. Так не должно быть. Лицо его почернело. Губы никак не могли совладать с дрожью, поэтому беспрестанно открывались, сжимались, закусывались кончиками жемчужных зубов. Глазные белки покрылись красными пятнышками и прожилками. — А пересадка нерва? — Зрительный нерв не пересаживают. Даже теоретически. Есть работы по стволовым клеткам, но все успешные эксперименты — только на грызунах. У людей… — А искусственный имплант? Я читал про чипы… — Argus II даёт лишь светоощущение, и то при сохранённом нерве. — Намджун встал со стула и достал с полки анатомический атлас, раскрыв его на странице с изображением глаза. — Видите эти тончайшие слои? Здесь уже произошли необратимые ишемические изменения. Даже если бы мы могли заменить хрусталик, стекловидное тело, даже сетчатку… — Не может быть, — неверяще продолжал отец Тэхёна. — Этого просто не может быть. Кто-то должен. Кто-то обязательно должен был заняться этим вопросом. Тэхён, он ведь не один такой на Земле. Ким Намджун хотел повторить всё, что сказал Сокджину минуту назад. Но не дал себе сделать этого. Бесполезно. Он его не слышал. Отчаяние полностью охватило его. Чувство страха и лживой надежды, которые доктор не давал ему, но которые отец Тэхёна самостоятельно взращивал в своём несчастном сердце. Он заставлял себя верить, что ещё не всё потеряно. С каждым новым «не верю» у него появлялась лживая иллюзия. Доктор видел это не в первый раз. За многолетнюю практику он насмотрелся на такие случаи: родители до конца не теряли веру, что ещё всё может наладиться. Перестают думать обо всём и превращают эту иллюзию в смысл жизни. А потом умирают. Душевно. Когда иллюзия отказывается становится смыслом их жизни. По-другому родители и не могли. Что бы сделал сам Ким Намджун, если бы его ребёнку что-то угрожало? Разве бы не бился за эфемерную надежду? Разве не верил бы, что всё можно исправить? Разве не сделал бы всё, не отдал бы всё, чтобы не допустить никакой беды? Он запросто обменял бы свою душу за призрачный шанс, пустышку, иллюзию. За всё, что угодно. Что могло бы ему хоть на секунду дать уверенность, что ничего не угрожает его ребёнку. Ребёнку, которого у него нет. — А если… Если найти лучшего специалиста? В Швейцарии, в Америке… Намджун почувствовал, как сжалось его сердце. Он знал этот путь — бесконечные консультации, вторые, третьи, десятые мнения, пока деньги не превратятся в пыль, а надежда — в невроз. — Сокджин… — Намджун поймал себя на том, что захотел от всего сердца обнять этого человека, но профессиональная дистанция удержала его. — В Цюрихе, в Балтиморе, в Токио — везде вам скажут то же самое. Биология не знает исключений. Когда нервная ткань мертва… — Он ведь ещё чувствует свет! — вырвалось у отца Тэхёна. Намджун потёр переносицу. — Это остаточные явления. Колбочки и палочки ещё кое-где функционируют. Сокджин замер. Его дыхание стало слишком ровным, слишком контролируемым. — Значит… адаптация. Шрифт Брайля. Собака-поводырь. — Да. И я помогу с реабилитацией. — Намджун достал брошюру. — Вот центры, где… Намджун только начал раскладывать перед Сокджином брошюры — «Центр адаптации незрячих», «Программы по ориентированию в пространстве» — когда внезапный, сдавленный вопль разорвал тишину кабинета. Отец Тэхёна согнулся пополам, как будто кто-то ударил его в живот. Его пальцы вцепились в подлокотники кресла, суставы побелели от напряжения. Папка с медицинскими заключениями грохнулась на пол, рассыпая листы с результатами ОКТ — оптической когерентной томографии, где чёрными провалами светились участки необратимой атрофии. — Нет… нет, нет, нет… — Сокджин хрипел, тряся головой, пытаясь стряхнуть навалившийся кошмар. Его дыхание стало прерывистым, как при гипервентиляции. Намджун молча наблюдал эту знакомую до боли реакцию. Он видел, как по лицу мужчины катятся слёзы, смешиваясь с потом — классические вегетативные проявления острой стрессовой реакции. Его медицинский ум автоматически отмечал симптомы: тахикардия, тремор, диссоциативный эпизод. «Ещё один родитель, проходящий все стадии принятия необратимого», — холодно констатировала профессиональная часть его сознания. Но другая часть — та, что каждый вечер выпивала в одиночестве — сжалась в комок. — Сокджин, — Намджун набрал воды в кулере и осторожно протянул стакан. — Вам нужно успокоиться. Резкий выброс кортизола только ухудшит… — Он играл на пианино! — вырвалось у Сокджина. Его голос звучал хрипло, как после долгого крика. Намджун вздохнул. Он знал, что сейчас бесполезно говорить о периферической нейропатии, о том, как разрушенные фоторецепторы больше не передают сигналы в зрительную кору. Вместо этого он сказал: — Тэхён может научиться играть по памяти. Есть специальные методики… Сокджин резко встал, опрокидывая стул. — Вы не понимаете! Ему всего лишь девятнадцать, перед ним целый мир! Намджун в полной тишине наблюдал, как мужчина медленно опустился на колени, собирая рассыпанные бумаги. Его движения были неестественно точными — тело функционировало на автопилоте, пока сознание пыталось переварить неперевариваемое. «Отрицание. Гнев. Торг. Депрессия. Принятие». Он мысленно перечислял стадии Кюблера-Росс, словно это могло как-то помочь. — Вам нужно успокоительное? — спросил он наконец. — Диазепам, например… Сокджин отрицательно покачал головой. — Нет. Я… я должен быть в порядке. Тэхёну нужен я… собранный. Намджун кивнул. Он видел, как мужчина буквально заставлял себя дышать ровно — грудная клетка поднималась и опускалась в чётком ритме, как на сеансе биологической обратной связи. «Защитный механизм. Рационализация. Перенос». — Хорошо, — врач отодвинул брошюры в сторону. — Тогда давайте обсудим план. Во-первых, витаминотерапия — группа B, особенно B12, чтобы замедлить прогрессирование нейропатии. Во-вторых… Он говорил медленно, давая Сокджину время прийти в себя. Каждое предложение было тщательно выверено — никаких ложных надежд, но и никакого беспросветного пессимизма. Только факты: — …электронные увеличители с голосовым выводом… — …обучение пространственной ориентации… — …консультация психолога, специализирующегося на внезапной потере зрения… Сокджин слушал, время от времени кивая. Его лицо было похоже на маску — только подёргивающийся нерв под глазом выдавал внутреннюю бурю. — Сколько у него осталось? — Учитывая скорость прогрессирования оптической нейропатии и последние данные электроретинографии… — Намджун осторожно потянулся к результатам обследований и перевернул страницу с графиками, — световосприятие полностью исчезнет в течение пяти-семи дней. Сокджин замер, его взгляд устремился куда-то за пределы кабинета. — Но… его глаза… они же выглядят нормально, — прошептал он, словно делая последнюю попытку оспорить неизбежное. Потом Сокджин громко сглотнул. — Я… понимаю. Значит, у нас есть неделя, чтобы… — предложение повисло в воздухе незавершённым. Намджун кивнул. — Да. Я рекомендую сосредоточиться на создании зрительных воспоминаний. Посетите места, которые важны для Тэхёна, сделайте фотографии. Когда зрение полностью исчезнет, эти образы останутся в его памяти наиболее яркими. Ему было больно видеть, как Сокджин глотал воздух, как его горло судорожно двигалось. Мужчина повернулся к двери, затем внезапно остановился: — Доктор… — голос сорвался на хрип, — а боль… ему будет больно? — Нет, сам процесс потери зрения безболезненный. Это не воспаление, не травма — просто отключение функции. Как перегоревшая лампочка. Сокджин кивнул. — Завтра… мы придём как всегда. Когда дверь закрылась, Намджун долго смотрел на графики перед собой. Эти кривые, цифры и диаграммы, которые для родителей всегда превращались из медицинских данных в приговор. Он знал — завтра Сокджин придёт снова. Возможно, с новыми вопросами. Возможно, просто помолчит. Но он придёт. Потому что эти пять или семь дней — всё, что у него осталось.

***

Тэхён смеялся беззаботно, будто в его мире не существовало ни тревог, ни печали. Он размахивал мороженым. Скоро он не увидит ни солнечных бликов на вафельном рожке, ни шоколадных подтёков на пальцах — но сейчас он мог наслаждаться каждым мгновением. — Тэхён, смотри под ноги! Сокджин мягко потянул его за футболку, зная, что сын уже почти не различал тени на асфальте даже в очках. Тот рассмеялся в ответ, и этот смех был таким же лёгким, как всегда, будто ничего не изменилось. Будто через некоторое время не наступит тот день, когда тьма окончательно затянет его мир. — Хватит размахивать мороженым, — предупредил отец, но Тэхён, захлёбываясь смехом, дёрнул рукой. Рожок описал дугу, и шоколадный колобок проехался Сокджину по щеке, оставив липкую полосу. — Ой, папа! — Тэхён замер, на секунду испугавшись, что расстроил отца, но тут же снова рассмеялся. — Прости меня! Я не хотел! Честно-честно! Это само получилось! — Он взглянул на Сокджина, и его смех стал ещё громче. — Прости, это я не над тобой! Ким Сокджин вытер ладонью шоколад и тихо спросил: — Всё настолько ужасно? — Нет-нет, — Тэхён заливисто захихикал, — тебе даже идёт. Сокджин огляделся. Вокруг другие родители со своими детьми. Те ревели, умоляли купить воздушный шарики, скакали с ростовыми куклами в бешеном хороводе. Никто не смотрел на них. — Представляю, — пробормотал Сокджин, доставая бутылку с водой. Он сунул сыну сумку. — Достань салфетки, пускатель рожков. Тэхён послушно копался в сумке, его пальцы скользили по знакомым предметам, запоминая их форму. Скоро он будет ориентироваться только на ощупь. Но сейчас Тэхён просто смеялся, потому что сегодня был прекрасный день, и он провёл его с отцом. — Пап, а давай ещё одно возьмём? — спросил он, и в его голосе не было ни страха, ни грусти. Только радость. — Ещё одно? Чтобы ты снова мне в лицо его запихнул? — Ну пап! — Тэхён толкнул его плечом, и они оба рассмеялись. Сокджин смотрел на сына, впитывая каждую деталь: как солнечные блики играли в его ещё ясных глазах, как он щурился от смеха, как его пальцы сжимали вафельный рожок. Они оба знали, что скоро эти простые радости станут для Тэхёна лишь воспоминаниями, но сегодня это не имело значения. Сегодня существовали только смех, липкие пальцы от мороженого и тёплый ветер, несущий ароматы сахарной ваты и хот-догов. Через минуту они сидели на скамейке в тени раскидистых деревьев. Сокджин тщательно вытирал остатки шоколада с лица, украдкой наблюдая, как Тэхён жадно впитывал зрением мир вокруг. Его взгляд прыгал от одного объекта к другому. Он пытался успеть увидеть всё сразу — резвые тени листьев на асфальте, переливы красок на детских качелях, даже пыль, кружащуюся в солнечных лучах. — Пап, какая классная идея сходить в детский парк! Я сто лет в нем не был! Даже забыл, что бывает так весело! Пап! Смотри детский паровозик! — воскликнул Тэхён. С детским восторгом он показал на тутукающий красный паровозик, который катал маленьких по парку. — Пап, а я помещусь в него? Можно я попробую? Пап? Ким Сокджин с улыбкой посмотрел на взрослого сына, затем на крошечные вагончики, куда едва помещались дошкольники. — Нет, мой милый, такая дылда, как ты, не влезет в этот паровозик. — Почему сразу дылда? — надулся Тэхён, но уже через секунду его взгляд приметил лошадь, которая катала всех желающих по кругу. — Папа! Смотри! Лошадь! Ло-о-ошадь!!! Сокджин наблюдал, как его взрослый сын, забыв о сдержанности, помчался к милой лошадке и наезднику, что держал её за уздечку. Он видел, как Тэхён что-то оживлённо обсудил с наездником, как достал кошелёк, как осторожно, но с неподдельным восторгом взобрался в седло. Когда лошадь тронулась, Тэхён заливисто засмеялся, запрокинув голову. — Пап! Смотри! Я на лошади! — крикнул он, помахав рукой. Сокджин махнул в ответ, крепко сжимая зубами внутреннюю сторону щеки, чтобы сохранить улыбку. Он знал, что сегодня утром Тэхён не смог сам найти очки на столе. Его пальцы тщетно шарили по тумбочке, пока Намджун не подал ему их. Сокджин не дал слезам выплеснуться, пока он не отлучился в туалет. График анализов показывал неумолимое падение, и теперь каждый день мог стать последним. — Па-а-а-ап!!! Это так классно! — Тэхён буквально рухнул на скамейку рядом, его дыхание было учащённым от восторга. — Вырасту, обязательно куплю себе лошадь! Сокджин мягко улыбнулся, поправляя сыну задравшийся воротник. «Вырасту» — это слово резануло особенно остро. Они оба знали, что Тэхён уже никогда не станет взрослее, чем сейчас. Во всяком случае, в том мире, где существовали зримые образы. Но сегодня они играли в эту игру, притворяясь, что завтра наступит обычный день. — Они такие… такие… — Тэхён замолчал. Его глаза лихорадочно бегали, запоминая каждую деталь: блеск шерсти, игру мускулов, даже пыль, поднимаемую копытами. — Когда я сидел, мне казалось, весь парк смотрел на меня! Отец кивнул. Он потянулся к сыну и поправил съехавшие на кончик носа очки. — Конечно, смотрели. Всех деток маленьких раскидал и сам уселся на лошадь. Кто так поступает? — Я! — рассмеялся Тэхён. — Они всё равно просто так стояли. Им родители зажмотились денег дать на поездку. — Он кинул взгляд полный обожания на гнедого скакуна, который лениво щипал траву под ногами маленьких, редко поднимая морду, чтобы с видом великого одолжения принять сахарок из детских пальчиков. — Красавец! — Ты у меня тоже не лыком шитый. Вот какой молодец вырос, — отец коснулся каштановых кончиков. — Па-а-ап, — Тэхён смущённо отвёл его руку, но в его глазах светилась благодарность за эту простую, такую важную сейчас ласку. — Люди смотрят. — Не скажи. Был бы я девчонкой и на двадцать годков помоложе, обязательно глаз на тебя положил. — Пап! Я бы сам на тебя глаз положил. — Подхалим, — Ким Сокджин отвесил ему слабый подзатыльник. — Отчего сразу подхалим? Ты у меня очень красивый! А еще хорошо сохранился, в отличие от других, — полушёпотом сообщил он, чуть прикрыв рот. Мимо них в это время проплыл грузный фрегат, второй подбородок которого дотягивался до спасательных кругов на талии. — Тэхён! — зашипел Сокджин, но не смог сдержать улыбку. В глубине души он радовался, что сын шутил, что его дух не сломался окончательно. — Моя мать натуральная идиотка, раз смогла уйти от тебя к кому-то другому. — Тэхён. Мы не имеем права её осуждать. Твоя мама… Вспомнил тоже. Чего ты вообще о ней заговорил? — Да просто так. Неужели тот, к которому она сбежал, был лучше тебя? Ким Сокджин глубоко вздохнул, глядя на сына, который нервно поправлял очки — этот жест стал привычкой в последние несколько лет, когда зрение начало подводить. Солнечные блики играли в ещё зрячих глазах Тэхёна. — Не помню. Восемнадцать лет прошло всё-таки. Может, дело даже не в красоте, — Ким Сокджин взял прядь собственных волос и заткнул за ухо. — Ведь иногда уходят не из-за какой-то божественной красоты, которой не одарили твою половинку. Нет. Мне кажется, что она ушла от меня, потому что я был маленьким. Мне тогда казалось, что в жизни главное — любовь. Я требовал её, как ребёнок требует конфету. Мы договорились, что в декрете буду сидеть я… — Пап, подожди, — Тэхён вдруг перебил, протянув руку к его лицу. — Ты сейчас такой красивый. Солнечный свет падает… — Его пальцы дрожали, когда он поправил отцу воротник. — Продолжай. Про маму. Сокджин кивнул, чувствуя ком в горле. — Она пропадала на работе, старалась выплатить ипотеку как можно скорее. Неделями у неё не было выходных. Не потому, что не любила нас, а потому что хотела дать нам больше. Я ни в чём её не виню. Она делала то, что считала правильным. Тэхён внимательно смотрел на отца, и Сокджин поймал себя на мысли, что ни на секунду не жалел о прошлом. Если бы всё сложилось иначе, у него не было бы этого замечательного мальчика с огромными и глубокими карими глазами. — Ты знаешь, — продолжил он, гладя Тэхёна по голове, — иногда люди расходятся не потому, что кто-то виноват, а просто потому, что так лучше для всех. Тэхён задумался, а Сокджин улыбнулся, вспоминая, как впервые взял его на руки. Он тогда поклялся, что никогда не оставит его, что бы ни случилось. — Пап, — сказал Тэхён, и его голос звучал удивительно спокойно, — а ты мог бы уйти, когда узнал про мои глаза? Сокджин резко вдохнул, чувствуя, как сжалось сердце. — Ты мой сын, — просто ответил он, беря руку Тэхёна в свои. — Я тебя не оставлю ни при каких обстоятельствах. Ты для меня — самое главное, Тэхён. Что бы ни случилось, мы всегда будем вместе. А знаешь, что я ещё думаю? Что нам пора перестать грустить и наконец-то повеселиться! У Тэхёна загорелись глаза. — Автодром! Хочу на машинках покататься! — На автодром? — Сокджин притворно задумался, но уже не мог сдержать улыбку. — Ладно, давай посмотрим, кто кого обгонит. Только готовься проигрывать! Они засмеялись вместе, и Сокджин почувствовал, как все тревоги уходят. В этот момент он понял: каким бы трудным ни был путь, он сделал всё правильно. Потому что теперь у него есть Тэхён — его сын, его радость, его бесконечное счастье.

***

— Ну что, Тэхён? — Ким Намджун тепло похлопал парня по плечу. — Как всегда держался молодцом. Не пищал, не брыкался, по коленкам меня ногами не лупасил. Тэхён покраснел, опустив глаза в пол. — Это было всего лишь раз. У меня просто ногу судорогой свело. — Обе ноги, — Намджун усмехнулся. — И не по одному разу. Он потрепал парня по волосам. Врач часто делал с тех пор, как Тэхён впервые переступил порог его кабинета пять лет назад. Потом Намджун перевёл взгляд на Сокджина. Красивый, несмотря на залёгшие под глазами тени и землянистый цвет лица. Он стоял рядом, и они почти касались друг друга краями рукавов. Отец Тэхёна всегда вызывал у Намджуна странное чувство — смесь уважения и лёгкой симпатии, которую он тщательно скрывал за профессиональной сдержанностью. — Так, Тэхён, — врач нарочито строго поднял палец. — Ты нам пока не нужен. Иди подожди в коридоре, а мне с твоим папой надо обсудить кое-какие детали твоего лечения. Тэхён надул губы, но послушно поднялся, медленно отступая к двери спиной, будто боялся пропустить что-то важное. — Только вы смотрите, — серьёзно сказал он, задерживаясь в дверном проёме. — Мой папа — сильный. Если что, он знает, где мужчинам особенно больно. — Тэхён! — Сокджин аж подпрыгнул от неожиданности, его уши моментально порозовели. — Хватит нести ерунду! Тэхён лишь расплылся в улыбке. — Доктор Ким, я не шучу, — и молодой человек скрылся за дверью. Намджун расхохотался. — Ну и характер, — в голосе у него звучала явная гордость. Он давно привык к выходкам Тэхёна, даже стал относиться к ним как к чему-то дорогому. — Извините, доктор, — Сокджин вздохнул, потирая виски, и опустился на стул. — Он у меня иногда… — Не извиняйтесь, — Намджун мягко перебил его, на мгновение задержав взгляд на смущённом лице. — Он замечательный. И… — он чуть замолчал, подбирая слова, — вы прекрасно справляетесь. Сокджин растерянно улыбнулся, и Намджуну вдруг захотелось, чтобы эта улыбка оставалась на его лице как можно дольше. — Спасибо, Намджун. Мне очень приятно слышать такие слова. Намджун, внимательно изучивший за пять лет реакцию отца Тэхёна, сразу заметил, как дрогнули его ресницы, и поспешно достал из кармана халата чистый бумажный платок. — Вот, — протянул он мягко, стараясь, чтобы его пальцы ненароком не коснулись дрожащих пальцев. — Не надо. Вы же знаете, что ваш мальчик — настоящий детектив. Заметит малейшие следы, а потом мне придётся объяснять, почему я довёл его отца до слёз. — Это не слёзы, — пробормотал Сокджин, отворачиваясь. — Просто… аллергическая реакция. — На что? На мою некомпетентность? — Намджун приподнял бровь, но тут же пожалел о своей шутке, увидев, как Сокджин напрягся. — Ладно, ладно. Давайте по делу. Он взял со стола папку с анализами Тэхёна, старательно перелистывая страницы, хотя все цифры знал наизусть. — Уровень лейкоцитов стабилен, гемоглобин незначительно снижен, но это в пределах допустимых колебаний при его состоянии. Главное — никаких признаков острой воспалительной реакции. — Он старался звучать максимально обнадёживающе. — Если сравнивать с предыдущими показателями, динамика положительная. Сокджин кивнул, всё ещё сжимая платок. — Вчера мы с ним весь день провели в парке. Катались на всём подряд, даже на тех аттракционах, которые я всегда считал слишком опасными. Он смеялся так, как не смеялся уже… годами. Намджун давно перестал воспринимать Тэхёна просто как пациента — этот упрямый, жизнерадостный парень стал для него чем-то вроде младшего брата, которого он невольно опекал. Или, возможно, даже не братом, а… — Физическая активность и положительные эмоции — лучшая поддерживающая терапия, — сказал он, слегка улыбнувшись. — Эндорфины, которые выделяются во время таких моментов, работают лучше половины моих лекарств. Сокджин наконец поднял на него глаза, и Намджун увидел в них ту самую смесь надежды и страха, которая так хорошо ему была знакома по работе. — Значит… значит, это действительно было полезно для него? — Более чем. — Намджун отложил папку и слегка наклонился вперёд. — Его сердечный ритм стабилен, сатурация в норме. Если бы все мои пациенты так «соблюдали» режим, я бы остался без работы. Он рассчитывал, что это вызовет хотя бы слабую улыбку, но Сокджин лишь глубже вжался в стул. — А если… если я что-то упустил? Если переутомил его? — Сокджин. — Намджун произнёс его имя твёрдо, но без упрёка. — Вы прекрасный отец. Тэхёну повезло с вами больше, чем вы думаете. И в этот момент он поймал себя на мысли, что говорит это не только как врач, но и как человек, который уже давно восхищался их семьёй — её стойкостью, её теплотой, её… Намджун резко отвёл взгляд, сделав вид, что поправляет стетоскоп на шее. — Я думаю, для Тэхёна этот день стал настоящим подарком. Вы подарили ему не просто воспоминание, а момент настоящего счастья. Это бесценно. — Он провёл рукой по медицинской карте, где аккуратно были выписаны последние показатели. — Но, Ким Сокджин… Я вынужден поднять вопрос о госпитализации. — Что? Но анализы… вы же сами сказали, что динамика стабильная! — Стабильная — не значит хорошая. Уровень белка S-100 продолжает расти, а это прямой маркер нейродегенеративного процесса. — Он намеренно использовал научные термины, пытаясь создать психологическую дистанцию, но его руки предательски дрожали. — При нынешней скорости прогрессирования ретробульбарного неврита… — он замолк, увидев, как Сокджин побледнел. — Говорите понятнее, — прошептал отец Тэхёна. — Через семьдесят два часа максимум наступит полная атрофия зрительного нерва. Я… я не хочу, чтобы он в последний раз видел больничные стены. Но и оставлять его без круглосуточного мониторинга сейчас — преступление. Сокджин подлетел на ноги. — Значит, вы предлагаете запереть его в палате, как… как… — он не смог договорить, сжав кулаки. Намджун неосознанно сократил дистанцию между ними. — Я предлагаю дать ему шанс! — его голос неожиданно сорвался. — При стационарном наблюдении мы сможем вовремя купировать болевой синдром, провести пульс-терапию кортикостероидами… — Врач сделал ещё один шаг вперёд, неожиданно ласково коснувшись плеча Сокджина. — Вы думаете, мне легко это говорить? Я ведь… я ведь тоже… — А если… если мы останемся дома? С полным соблюдением всех рекомендаций? Намджун закрыл глаза, чувствуя, как профессиональный долг борется с личными чувствами. — Тогда… — он сглотнул, — тогда мне придётся приходить к вам дважды в день для контроля внутричерепного давления. И мы установим систему видеонаблюдения для мониторинга вегетативных функций. Но это огромный риск, Сокджин. Огромный. Они стояли так близко, что Намджун видел, как дрожали ресницы отца Тэхёна. Врач вдруг осознал, что готов на невероятные профессиональные компромиссы только ради того, чтобы не видеть боли в этих глазах. — Я… я оформлю вам переносное оборудование, — неожиданно сказал он. — Электроэнцефалограф последней модели, портативный тонометр… — Намджун повернулся к столу, делая вид, что искал что-то в бумагах. — Но при первых же признаках когнитивных нарушений — немедленная госпитализация. Это не обсуждается. Его руки перебирали документы, но мысли были совсем не о медицинских протоколах. Он думал о том, как Тэхён вчера смеялся в парке, как Сокджин с гордостью показывал его фотографии… И о том, что совсем скоро ему самому придётся стать свидетелем самого прекрасного ребёнка. — Но оговорюсь, что ранняя госпитализация даст нам возможность провести полный курс кортикостероидной терапии, контролировать внутричерепное давление и вовремя купировать возможные вегетативные кризы. — Намджун сделал паузу, его пальцы нервно постукивали по папке с анализами. — Но важнее другое. Когда наступит полная слепота, Тэхёну потребуется время на адаптацию. На обучение пространственной ориентации. И чем раньше он окажется в контролируемой среде, тем… тем легче будет вам всем принять эти изменения. — Вы думаете, я не смогу… — Нет! — Намджун неожиданно резко перебил его, впервые за весь разговор повысив голос. Он тут же опомнился и продолжил уже мягче. — Я знаю, какой вы прекрасный отец. Но это слишком тяжело для одного человека. — Он подошёл ближе, осторожно, как будто боясь спугнуть хрупкое понимание между ними. — Я видел сотни подобных случаев. Даже при идеальном домашнем уходе родственники часто не справляются психологически. А Тэхён заслуживает, чтобы его близкие могли поддержать его, а не бороться с собственным отчаянием. Врач неожиданно протянул руку, чтобы прикоснуться к Сокджину, как-то утешить его, но в последний момент передумал и лишь поправил очки. Намджун опять и опять прятался за профессиональной маской. — В стационаре мы сможем обеспечить не только медикаментозную поддержку, но и психологическую адаптацию для вас обоих. — Его голос звучал почти умоляюще. — Позвольте нам помочь. Позвольте мне… помочь. Последние слова он произнёс так тихо, что Сокджин едва расслышал их. Но в них было больше искренности, чем во всех предыдущих медицинских терминах и профессиональных рекомендациях. — Сокджин, я наблюдаю динамику его когнитивных функций уже пятый год. По данным последнего МРТ, несмотря на прогрессирующую атрофию зрительных нервов, его мозг демонстрирует удивительную адаптационную способность. Тэхён… он действительно особенный. Не из-за диагноза. — «Особенный»? — Голос Скоджина звучал горько и резко. — В медицинских картах это называется «пациент с приобретённой зрительной депривацией». В обществе — «инвалид по зрению». Вы думаете, его преподаватели будут вникать в нюансы ретробульбарного неврита? Работодатели — изучать его ЭЭГ с признаками компенсаторной нейропластичности? — Тень Сокджина задрожала на стене. — Вы говорите как врач. Но мир не будет смотреть на него через призму ваших терминов. Даже если его девушка сейчас клянётся в вечной любви, через год она начнёт жалеть его. Через два — изменять. Через три — уйдёт. Я видел, как это происходит. Намджун неожиданно хлопнул ладонью по столу, заставив вздрогнуть даже самого себя. — Тогда это не его девушка! Человек, который действительно любит… — он запнулся, внезапно осознав, как близко подошёл к опасной грани. Выдохнув, продолжил уже спокойнее. — По данным исследований качества жизни пациентов с приобретённой слепотой, социальная адаптация на семьдесят три процента зависит от поддержки ближайшего окружения. И если вы… если мы не поставим на нём крест, у него есть все шансы сохранить и социальные связи, и профессиональную реализацию. — Намджун вдруг осознал, что говорит «мы», а не «вы», и поспешно поправил очки. — Современные технологии компенсаторной терапии позволяют… Сокджин прервал его, рубанув ладонью воздух. — Вы правы. Главное — чтобы я не сдался. — Его голос звучал устало, но твёрдо. — Я никогда не откажусь от него. Никогда. — И я тоже, — вырвалось у Намджуна. — Как врач… и как человек. — Он протянул руку. — Дайте мне слово, что вы позволите мне продолжать наблюдение? Не только за ним, как за пациентом, но и… за вами обоими? Их рукопожатие длилось дольше, чем требовал профессиональный этикет. Ни один из них не заметил, как дверь кабинета приоткрылась ещё на сантиметр, и как в щели мелькнула тень — тихая, почти невесомая, но все слышавшая. Тэхён откинулся на спинку стула в коридоре, его пальцы сжались на коленях. Он не видел выражений их лиц, но каждый оттенок голоса, каждую паузу слышал с пугающей чёткостью. Особенно те три слова: «И я тоже». Врач не знал, что Тэхён уже давно изучил все термины из своей истории болезни. Что он мог бы рассказать о демиелинизации нервных волокон не хуже любого студента-медика. И что сейчас, сидя в коридоре, он впервые за долгое время чувствовал себя не пациентом, не обузой, а… человеком, о котором искренне беспокоятся.

***

Тэхён шёл по коридору, улыбаясь в сторону мелькающих силуэтов. Он не видел чётких лиц, только размытые пятна света и тени, но это его не пугало. Вокруг кипела жизнь: студенты торопились на пары, перекрикивались, смеялись. Омрачало только то, что он пару раз успел влететь в стены. Набив приличную шишку на лбу, Тэхён замедлил свой шаг. Теперь каждый миллиметр он нащупывал носком кроссовка и невидимым чужому глазу касанием подушечек пальцев. Мимо него проходила молодежь. Все очень спешили на пару, которая началась уже как пять минут назад. Отовсюду слышалось шушуканье. Каждый спешил похвастаться, как его накажет препод по вышке за пятиминутное опоздание, или каким любезным словцом встретит на пороге аудитории преподавательница по ономастике, многие страшными голосами рассказывали, как их четвертует преподаватель по этнологии и социальной антропологии. Тэхён шёл молча, боясь столкнуться с кем-то. Благо, они думали, что он, верно, очень странный и сами обходили его стороной. — Тэхён, здорово! — Тяжелая лапа хлопнула по его напряжённой спине. — А чего это ты опаздываешь на пару по нашей любимой этике и эстетике? — Привет, Хоби, — отозвался Тэхён. Он облегчённо вздохнул. — Да вот стараюсь привить себе эстетический вкус, который выдвинул Дэвид Юм. — Да, брат, к тебе не придраться. А я тогда почему опаздываю, а? Ну не говорить же ей, что проспал! — Скажи, что всю ночь зачитывался Муром. — А кто это? — озадаченно спросил Хоби. — Это какой-нибудь знакомый немец, который повлиял на все течения её жизни? А теперь они просто друзья? И он ей посылает открытки? — Почти угадал, — Тэхён улыбнулся. — Джордж Эдвард Мур — английский философ. Он автор «Принципов этики». — Классно звучит. А это что? Что-то в постапокалиптическом жанре, да? — Ты вновь почти угадал. Это первые исследования в области метаэтики. — Ну ладно, ладно. Харе издеваться. Понял я уже, что не напишу тест по это этике-хуэтике, — мрачно заметил Хоби. — Нормальный никто не напишет. Кроме тебя, конечно, Тэхён. Сколько нужно времени, чтобы запомнить все эти фамилии? Муры, Швейцеры, Тейяры де Шардены, Конфуции всякие. — Хоби, Конфуция, как это ни странно, ты знаешь. — Правда что ли? Офигеть. Ну, хоть что-то лучше, чем дырка от бублика. А кто он? — недоумённо поинтересовался он. — Эй-эй-эй, стой, — неожиданно Тэхёна потащили назад. — Ты чего не смотришь по сторонам? Чуть в нашего любимого декана не врезался. Здра-а-а-а-авствуйте, Ю Гихёк. — Чон Хосок! Ты ли это? А я же по твою душу тут брожу! — пробасил декан. Тэхён замер. Он ничего не видел, кроме скопления тёмных пятен впереди. — Ты же мне должен, Хосок! — Должен. Должен, Ю Гихёк, должен, — согласился скорбным голосом Хоби. — По гроб жизни я вам должен, Ю Гихёк. Вот так должен, — что-то упёрлось в спину Тэхёна и протолкнуло вперёд. — Так должен. Ух, как должен. — Хосок! Стоять! — толчки в спину стали настойчивее. Тэхён быстро зашагал, полностью полагаясь на то, что его толкало. — Хосок! У тебя неатестат, Хосок! Ты у меня один из бюджетников такой, Хосок! Хосок, остановись, когда с тобой декан говорит! — Не могу, Ю Гихёк. Вот верите, не могу! — закричал ему в ответ Хоби. — Тэхёнка, подлец, меня тянет и не отпускает. Тэхёнка, остановись. Ты разве не слышишь, со мной сам декан говорить желает. Обнаглели Тэхёнки, Ю Гихёк! Совсем страх потеряли. — Хосок! Неделя! Слышишь, Хосок?! Больше не буду откладывать, ясно?! Не принесёшь, не допущу к сессии! Отчислю и даже не пожалею! Хосок, слышишь? — Слышу, Ю Гихёк! Две недели! Спасибо вам! За две недели я справлюсь! — Хоби втолкнул Тэхёна в светлый прямоугольник. — Хосок! Тэхён! Почему вы опаздываете на пару? Вы знаете, когда она началась? — Знаем, Ан Ынджин, — Хоби перевёл дыхание. — Только нас Ю Гихёк задержал. Он сказал, что ваш предмет не такой важный, в сравнении с его поручениями. Вот гад, да? Я ему: «Что вы, Ю Гихёк? Как вы смеете так говорить про такой важный предмет, как этика и эстетика, в таком не эстетичном тоне?». Этика и эстетика — наше всё. Об этом ещё сам Конфуций говорил. Да потом ещё не раз в работах Мура упоминалось про фундаментальный вклад этих дисциплин в человеческую жизнь. Это можно отчётливо проследить в его работе «Принципы этики». — Ты читал «Принципы этики»? — недоверчиво спросила Ан Ынджин более спокойным голосом. Тэхён никак не мог понять в какую сторону смотреть. Казалось, что Ан Ынджин везде. Её голос не скапливался в одном месте, он равномерно заполнял аудиторию. — Не поверите, но целую ночь вместе с Тэхёном штудировали эту занимательную книгу. Тэхён не даст соврать, — Тэхён согласно закивал головой так, что у него чуть не упали с носа очки. — Старались, читали медленно, вдумчиво, что не понимали, перечитывали ещё раз. — А ты не обманываешь меня, Хосок? — Ан Ынджин, клянусь нашим деканом. Какой обман? Честное-пречестное. — Хорошо, на этот раз вы отделаетесь простыми замечаниями. Но взамен, к следующей практике, которая у нас послезавтра, вы оба, напишите мини-эссе по прочитанному материалу. Мне очень интересно узнать ваше мнение об этой книге. — Конечно, Ан Ынджин. Хоть по два мини-эссе, хоть по три, — Тэхёну потянули в сторону. — Старая карга, — Хоби толкнул Тэхёна в бок. Тот упал на скамейку за парту. Друг примостился рядом. — Теперь грёбаное мини-эссе писать, класс. А то у меня планов на два ближайших вечера запланировано не было. Мучился, что придётся провести их бездумно в собственной комнате в дотке-задротке. Ан Ынджин выручила меня. Спасибо, Ан Ынджин, — Хоби со всего размаху ударился головой об стол. — У-у-у! — Хосок! Опоздал, так хоть не срывай мне пару. — Простите, Ан Ынджин. Это Тэхён об стол головой бьётся. Он не знает, как мини-эссе писать. Переживает. Не переживай, Тэхён, я помогу тебе, — рука Хоби погладила голову Тэхёна. — Не срывай пару Ан Ынджин. В кармане Тэхёна завибрировал телефон. Он вытащил его. И застыл, не зная, что делать дальше. — Чего завис? — Хоби, не дожидаясь ответа, ловко выхватил телефон из его рук. — О, да тут целое послание от твоего ревнивого волка! Тэхён притворно нахмурился. — Ну и что он там написал? Только шёпотом, а то Ан Ынджин, наверное, уже косо смотрит. — Эм. Ну чего… Привет, Тэхён. Как у тебя дела? Как настроение? Бла-бла, сю-сю, пузики-карапузики. О! «Говорят, что тебя видели рядом с Хосоком. Если он ещё раз будет дёргать тебя или как-то касаться, то с ним мои ребята будут говорить. Встретимся во время обеда на третьем этаже». Блин, не повезло этому Хосоку. Чёрт. Хосок — это же я. Во попа-ал… Тэхён, я не хочу с его ребятами говорить. У него плохие ребята. Они же все борцы из университетской сборной! — Не переживай, он просто дуется. Обычно мы ходим в университет вместе, а сегодня Чонгук проспал. — Да он не дуется, он планирует мои похороны! Как ты вообще с ним встречаешься? Он же тебя в клетке держал бы, если б мог! Тэхён пожал плечами, пальцы скользнули по экрану, нащупывая кнопки. Он не видел, что печатает, но давно запомнил расположение клавиш. — Он не ревнует, он… заботится. — Заботится?! — Хоби фыркнул. — Он тебе каждый час пишет, провожает до аудитории, а если ты задерживаешься — устраивает допрос с пристрастием. — Мне нравится, — Тэхён улыбнулся, сунув телефон в карман. Он не видел, как Хоби поднял брови в немом вопросе. — Ты серьёзно? Ну ладно, твой выбор. Но если он меня сегодня «случайно» столкнёт с лестницы, я приду к тебе во сне и буду стонать под ухо! Эх, Тэхёнка, ну и вкус у тебя, конечно. Чонгук! Тебе бы очки сменить надо. Тэхён покивал. «Я уже менял их». Остальная часть пары прошла в относительно спокойствии под монотонный голос Ан Ынджин. Только под конец пары она истерично закричала на Хоби, который громко всхрапнул. — Ты на третий? — Хоби догнал его, шумно топая кроссовками. Тэхён повернул голову в сторону голоса, делая вид, что просто оглядывается по сторонам. — Перестал бояться плохих ребят? — пошутил он, чувствуя, как Хоби схватился за рукав его рубашки. — Я надеюсь, ты замолвишь за меня словечко, — Хоби понизил голос до драматического шёпота. — Типа так и так, Хосок — отличный парень. Он к Тэхёну не приставал и не пытался отбить у Чонгука. Друзья у него классные, но встречаться с ними Хосоку, ой, как не хочется. — Хорошо. Если получится, скажу. — Не забудь. Чонгук всегда держит свое слово. Я не хочу, как Чимин, без трусов по коридору бегать. У него там хоть что-то болталось. У меня там пусто, как в пустыне. Не хочу опозориться. О! Стойте-стойте, — Тэхёну подхватили под руку. — Придержите лифт, — Тэхён уткнулся в чью-то спину. — Спасибо. Нам на третий. О, Хичжун, сколько лет. Здорово, брат. Я сегодня в два уже освобожусь. Видел, ты сегодня при тачиле. Отвезёшь меня домой. Тэхён прислонился к стенке лифта. Его пальцы нашли в кармане телефон — он хотел проверить, не написал ли Чонгук ещё, но экран был для него лишь размытым пятном. Неважно. Он и так знал, что там будет: очередное сообщение с сердечками, вопрос, поел ли он, и напоминание об их встрече. Чонгук не знал, что Тэхён почти не видел его сообщений. Не знал, что его парень ориентируется в университете по памяти и едва уловимым очертаниям теней. Когда лифт остановился на третьем этаже, Тэхён вышел первым, уверенно шагая вперёд. — Ты как-то странно идёшь, — заметил Хоби. — Это я так элегантно двигаюсь, — парировал Тэхён, ловко избегая столкновения с группой студентов. — Мне к стенду. — Нам по пути. Про Чонгука не шутил, — вернулся к прерванной теме Хоби. — Ладно Чимин. Он сам нарвался. А вот Юнги ни за что прилетело. Он всего лишь позвонил тебе, когда вы… ну… как это у вас называется? У геев? — Так же, как и у вас, натуралов — секс. — Да? Чёрт. Я думал, что как-то по-другому. Тэхён, Тэхён, Тэхён, — его схватили за руку и потянули назад. — Ты опять что ли задумался? Чуть стенд не прошёл. Слушай, тебе, правда, надо зрение проверить. Мне кажется, ты видеть стал хуже. Нет? — Тэхён почувствовал, что его властно взяли за плечи. — Слушай, я не пойму, это какое-то странное свечение или у тебя реально зрачки побелели? Нет, не полностью, но… Странно. Та-а-ак, я побежал. Твой Отелло с друзьями на горизонте. Скажи, что это не Хосок, а самоубийца. Вообще ничего не говори. На следующей паре встретимся. «Не встретимся». — Похоже, твой Хосок смелый парень. По-моему, я его предупредил. Разве нет? Тэхён, ты не передал ему мои слова? Тэхён услышал знакомый голос где-то сзади и повернулся, стараясь уловить направление звука. Его глаза различали лишь размытые силуэты, но он узнал Чонгука по характерному голосу и запаху любимого чая с бергамотом. — Привет, — улыбнулся он, точно определяя, где стоял Чонгук. Тэхён слышал, как он жевал слоёную булочку. — Ты прости, обнять не могу, — с набитым ртом пробормотал Чонгук. — Руки пока заняты. Тэхён глубоко вдохнул, собираясь с мыслями. Он не видел, как друзья Чонгука — Феликс и Сиван — помахали ему в приветствии, но догадался об их присутствии по шаркающим шагам и тихому перешёптыванию. — Ничего страшного. Чонгук, — не стал ходить вокруг да около, — я хочу расстаться с тобой. Раздался громкий кашель, и по возгласам вокруг Тэхён понял — недоеденная булочка Чонгука полетела куда-то в сторону. — Я не расслышал, — голос парня прозвучал опасно близко. — Повтори. — Я хочу расстаться. — Расстаться? — Чонгук засмеялся, но смех звучал неестественно. — Отличная шутка, тигрёнок. Оценил. Тэхён сжал кулаки, пряча дрожь в пальцах. Он не видел, как Чонгук нервно сжал челюсть, как его друзья переглянулись в ужасе. Но он слышал, как участилось дыхание парня. — Я не шучу, — повторил он ровным голосом, глядя туда, где, как он знал, должны быть глаза Чонгука. Его собственный взгляд был спокоен, хотя мир вокруг расплывался в цветных пятнах. — Можно узнать, почему? — спросил Чонгук сквозь зубы. — Я тебя разлюбил. Тэхён произнёс это чётко, будто зачитывал заявление. Он не видел, как побледнел Чонгук, как его пальцы впились в собственные ладони. Но он слышал, как чай хлюпнул на пол, как друзья замерли в ужасе. — Разлюбил, значит, — голос Чонгука стал тихим и опасным. Тэхён не отступил, когда его резко приподняли за футболку. В нос ударил запах любимого геля для душа Чонгука, смешанный с потом и адреналином. — Повтори, глядя мне в глаза, — прошипел Чонгук. Тэхён глубоко вдохнул. Он видел лишь тень лица перед собой, но представил каждую черту — сведённые брови, дрожащие ноздри, глаза, полные боли. — Я. Больше. Не люблю. Тебя. Тишина. Потом грохот — Чонгук швырнул смятый стакан в стену. Тэхён вздрогнул, но не закрыл глаза. Он не мог показать страх, хотя сердце бешено колотилось. — Чонгук, стой! — Остановись! — Ты… Ты даже не моргнул, когда я… Феликс дёрнул Чонгука на себя. Парень накренился, заваливаясь на друзей. Тэхён начал падать вместе с ним. В последнюю минуту Чонгук выпустил футболку парня из своей руки и мягко оттолкнул его от себя, чтобы тот не упал. В его глазах отразилась неподдельная нежность и беспокойство, которую Тэхён уже не видел. Он поправил футболку, делая вид, что всё под контролем. — Чонгук, ты хочешь неприятностей перед соревнованиями? — Не моргнул, потому что я сказал правду. Тэхён не видел слёз Чонгука. Не видел, как тот сжал голову руками, будто пытаясь остановить кошмар. Но слышал, как он прошептал: — Нет. Ты лжёшь. Тэхён повернулся, чтобы уйти. Он знал этот коридор — двенадцать шагов до поворота, потом лифт. Он справится. — Тэхён! — Чонгук схватил его за запястье. Его пальцы обожгли холодом. — Скажи, что это глупая шутка. Я посмеюсь, а потом мы… Тэхён мягко высвободил руку. — Не надо. Просто… отпусти. Он ушёл, не оглядываясь. Не видел, как Чонгук грохнулся на колени. Не знал, что тот ещё долго смотрел ему вслед, пока Феликс и Сиван не подхватили и не утащили подальше от посторонних взглядов. Тэхён нажал кнопку лифта. Он улыбнулся девушке рядом — она что-то сказала, но он не разобрал. Он уже не видел даже её улыбки. Тэхён подошёл к своему концу, и следующий шаг — пропасть. Чёрная, холодная и всепоглощающая. Но сегодня Тэхён спас Чонгука. От будущего, где он станет для него обузой. Тэхён избавил самого прекрасного человека от себя. И это было к лучшему.

***

— Ну вот, — Ким Намджун закрыл карточку пациента, внимательно изучив последние показатели гемоглобина и лейкоцитарной формулы, прежде чем перевести взгляд на Тэхёна. — Общий и биохимический анализы крови в норме, уровень CRP минимальный, так что воспалительных процессов нет. Осталось только пройти МРТ с контрастированием ближе к вечеру, а после я зайду обсудить с тобой результаты. — Спасибо, — Тэхён ответил монотонно, глядя в окно. Намджун сжал губы, стараясь не показывать, как его задела эта отстранённость. — Та-а-ак, — врач намеренно растянул слово, пытаясь разрядить обстановку. — Папа уже был у тебя сегодня? — Да. Приносил фрукты, овощи, мой плеер. — Хорошо, что он следит за твоим рационом, — Намджун одобрительно кивнул. — Витаминный комплекс из натуральных источников всегда лучше синтетических добавок, особенно в твоём состоянии. Кстати, завтра принесу тебе свой ноутбук — там есть пара фильмов. Правда, — он задумался, потирая подбородок, — не помню точно, что именно. Возможно, что-то из классики или последние премьеры. В общем, посмотришь. Если не понравится, скачаем что-то другое. Я организую тебе доступ к Wi-Fi, чтобы ты мог… Намджун запнулся, понимая, как неосторожно могла прозвучать следующая фраза. — Чтобы я мог выбрать фильм, а потом кто-то — вы, папа или медсестра — скачал бы его для меня, — Тэхён закончил за него, и в его голосе не было ни капли раздражения, лишь привычная монотонность. — Именно так. И не переживай насчёт звука — я проверю акустические настройки, чтобы всё было идеально. На ноутбуке у меня были ещё какие-то музыкальные композиции. Хотя вряд ли тебе понравится мой плейлист. Там в основном старые рок-группы с хриплыми вокалами и перегруженными гитарами. — Мне и не нужно, — Тэхён покачал головой. — У меня есть всё, что принёс папа. Намджун задержал взгляд на его лице, отмечая, как бледность кожи контрастирует с тёмными кругами под глазами. «Гиповитаминоз? Или просто усталость?» — мысленно пробежался он по симптомам. Но больше всего его беспокоило не это, а то, как Тэхён всё глубже уходил в себя. — Твой отец… — он осторожно начал, подбирая слова. — Он удивительный человек. Всегда так тщательно всё продумывает — от режима питания до мелочей вроде твоего плеера. Видно, как он за тебя переживает. Тэхён ничего не ответил, но Намджун знал — он слушает. — Кстати, — врач намеренно сменил тему, — после процедуры я хочу провести дополнительный мониторинг твоего сердечного ритма. ЭКГ в покое показала небольшую синусовую аритмию, но ничего критичного. Просто для перестраховки. — Как скажете, доктор Ким. Намджун глубоко вздохнул, прежде чем продолжить, отмечая про себя признаки лёгкой депрессии у пациента — сниженный эмоциональный фон, минимальную мимическую активность. — В соседнем корпусе лежит девочка, Ли Соён. У нее ретробульбарный неврит на фоне рассеянного склероза, — осторожно начал он, наблюдая за реакцией Тэхёна. — Ей тоже тяжело дается адаптация к зрительной депривации. Может, познакомлю вас? Она была бы рада общению. У неё нет родственников. Посетителей у неё не бывает. Разве что медперсонал заходит. Тело Тэхёна резко дёрнулось. На бледных щеках выступил слабый румянец, а губы дрогнули в усталой, почти болезненной улыбке, которая на мгновение преобразила его лицо. Но почти сразу же это выражение исчезло. — Нет. Лучше не надо, — его голос звучал ровно, но Намджун уловил лёгкое напряжение в тонусе мышц шеи. — Через месяц меня выпишут. Дальше мы всё равно не будем поддерживать контакт. Это… слишком сложно. Намджун непроизвольно сильнее сжал медицинскую карту, чувствуя, как бумага заламывалась под его пальцами. Он мысленно отметил классические признаки защитного поведения — избегание социальных контактов, рационализацию. — Хорошо, не настаиваю. — Врач сделал пометку о необходимости консультации клинического психолога. — Но тебе всё же нужно больше двигаться. Показаны дозированные пешие прогулки для улучшения периферического кровообращения и профилактики мышечной атрофии. Нужно постепенно адаптироваться к… — …к тому, что я почти ничего не вижу, — Тэхён закончил за него, его пальцы непроизвольно сжались в кулаки. — Я знаю. Когда приходит папа, мы ходим по палате. Сегодня даже вышли в коридор. Он… — в его голосе впервые появились тёплые нотки, — всё время держал меня за руку, хотя у меня ещё сохранилось остаточное зрения. Он такой… забавный. Намджун почувствовал, как его собственное лицо расплылось в улыбке при упоминании Сокджина. Этот человек действительно был удивительным — с какой трогательной заботой он относился к сыну, как тщательно изучал рекомендации по реабилитации. — Тэхён, — врач сделал шаг вперёд, — я хочу предложить… Может, мы с тобой тоже будем гулять? Одних прогулок с отцом недостаточно для полноценной двигательной реабилитации. Нужно постепенно увеличивать нагрузку. Он видел, как плечи Тэхёна слегка напряглись, как его пальцы сцепились в замок — классические признаки внутренней борьбы. — Я… — Тэхён начал и замолчал, его веки дрожали. Намджун заметил, как участилось его дыхание — с шестнадцати до двадцати двух вдохов в минуту. — Мы можем начать с малого, — быстро добавил врач, понимая, что задел болезненную тему. — Сначала по палате, потом по коридору. Я объясню тебе планировку отделения, чтобы ты мог мысленно составлять когнитивную карту пространства. Он видел, как Тэхён медленно расслабил плечи, как его дыхание постепенно выровнялось до восемнадцати вдохов в минуту. — Вы… вы правы, — наконец сказал Тэхён, и в его голосе впервые за весь разговор появились нотки усталой покорности. — Это… это было бы полезно. — Отлично. Тогда завтра после завтрака начнём. И… — он колебался мгновение, прежде чем добавить: — Может, попросим твоего отца присоединиться? Мне кажется, ему было бы приятно видеть твой прогресс. Намджун увидел, как губы Тэхёна снова дрогнули в той же усталой, но искренней улыбке при упоминании отца. — Да. Папа… он будет рад. А вам не будет сложно? — Тэхён вдруг нахмурился, его пальцы нервно переплелись. — Вы ведь работаете в нейрохирургическом корпусе. По моим расчётам, оттуда до моего блока не менее двенадцати минут быстрым шагом. После полного рабочего дня это нерациональное расходование энергии. Вам нужен полноценный отдых, а не дополнительные нагрузки. — Тэхён-а, — Намджун мягко улыбнулся, специально используя менее формальное обращение, — для меня это не просто прогулки. Во-первых, дозированная ходьба — отличная кардионагрузка. Учитывая, что у меня наследственная предрасположенность к гипертонической болезни, это отличная профилактика. Он прикоснулся к своему животу, хотя за последние месяцы действительно сбросил почти восемь килограммов благодаря строгому графику и пересмотру диеты. Тэхён вдруг рассмеялся — звонко, по-юношески, и Намджуна на мгновение пронзила мысль: «Боже, он снова стал тем самым мальчиком, которого он увидел пять лет назад». — Вы забавно врёте. У вас очень хорошая фигура! Об этом все медсёстры шепчутся. Намджун почувствовал, как кровь приливает к его щекам. Он, опытный нейрохирург, привыкший к сложнейшим операциям, сейчас краснел как мальчишка. — Так уж и все, — смутился доктор. — Можете мне верить, — парень поднял вверх одну руку и приложил её к сердцу. — Я не вру. Мой папа тоже считает, что вы отлично выглядите для своих лет. — Правда? — голос Намджуна неожиданно сорвался на октаву выше. Он тут же смутился, кашлянул и попытался вернуть профессиональный тон: — То есть… ваш отец действительно так… высказывался? — Честное Тэхёнкино слово. С самого первого дня, когда он вошёл в кабинет вместе со своим отцом. А ещё был его отец, Сокджин — высокий, улыбчивый, с неизменными контейнерами домашней еды. Именно он как-то сказал: «Доктор Ким, вы слишком серьёзны. Давайте я вас научу смеяться в лицо беде?» И, чёрт возьми, Намджун действительно начал ждать этих визитов. Он ощутил странную связь с ними. Не просто профессиональный интерес, а что-то глубже. Может, потому что Сокджин, несмотря на страх, шутил, пытаясь разрядить обстановку, а Тэхён, даже понимая серьёзность диагноза, смотрел на мир с упрямой надеждой. Или потому что за пять лет наблюдений Намджун успел изучить каждую эмоцию на лице парня — от растерянности до редких улыбок, которые тот выдавливал из себя, пытаясь облегчить тяжесть другим. — Доктор Ким, — голос Тэхёна остановил мужчину прямо пред дверью, — я хотел спросить. — Да? — врач посмотрел на молодого человека. Тот уже не сидел, а стоял прямо посередине комнаты, которая на месяц стала домом паренька. — Я всё думал и… Помните тот день, когда вы мне сказали про то, что я скоро потеряю зрение? У вас тогда ещё ручка два раза чуть не упала, — врач кивнул. Тэхён, видимо, понял это. — А ещё вы в тот день после своих слов швырнули листки с моими анализами. Один из них оказался под моими ногами, и я его поднял. Там было написано про шансы. Про мои шансы. Ким Намджун, у меня они были? Хоть какие-нибудь? — Тэхён-а, — начал он, стараясь говорить мягко, но чётко, как на консилиуме. — При твоей форме катаракты… помутнение хрусталика достигло терминальной стадии. Даже если бы мы рискнули на факоэмульсификацию, риск отслойки сетчатки был бы критически высок. Он замолчал, видя, как пальцы парня сжимаются в кулаки. — То есть шансов не было? Намджун осознал, что совершенно не хотел говорить стандартные врачебные фразы. Не этому пациенту. — Шансы есть всегда, — он сделал шаг ближе. — Но в твоём случае… мы говорим о пяти процентах успеха при условии идеального стечения обстоятельств. Даже с интраокулярной линзой… Врач запнулся, видя, как Тэхён бессознательно тронул веки, будто проверяя, не вернулось ли зрение. — Почему вы не сказали тогда? Намджун закрыл глаза. Вспомнил, как листы с анализами разлетелись по полу в его кабинете. «Пациент Ким Тэхён, девятнадцать лет. Осложнённая катаракта. Рекомендована паллиативная терапия». — Потому что я видел, как ты сражаешься. И знал, что цифры тебя не остановят. Ты бы всё равно спросил: «А если попробовать?» Тэхён резко поднял голову. — А если?.. — Если бы уже не будет. — Намджун вздохнул. — Главное — у тебя есть отец, который не даст тебе сдаться. И… И я тоже. Ветер ворвался в палату через приоткрытое окно, в карточке перевернулось несколько листов. Намджун машинально захлопнул её, и вдруг Тэхён рассмеялся. — Опять ваши бумаги летят. Как в тот день. — Да, — Намджун улыбнулся. — Но теперь ты их не поднимешь. — Зато могу угадать, где упали. — Слушай, насчёт шансов… Даже при тотальной слепоте можно жить. Мы ещё поборемся, Тэхён. Ким Намджун резко распахнул дверь и вырвался в коридор. Палата вдруг стала для него тесной. Его пальцы судорожно сжали историю болезни Тэхёна, прежде чем швырнуть её на стол медсестры — жест больше похожий на попытку отстраниться от собственной беспомощности. «Двусторонняя зрелая катаракта с осложнениями в виде вторичной глаукомы», — эти слова жгли его изнутри, как и воспоминание о том, как Сокджин вчера принёс ему домашний кимчи, шутя, что «доктору нужно подкрепиться перед очередной битвой с судьбой». Он почти бежал по лестнице, автоматически кивая знакомым пациентам, но видя перед собой только лицо Тэхёна. Это выражение спокойного принятия разрывало ему душу куда сильнее, чем смерть собственных родителей и невозможность завести отношения с такой работой. Намджун выскочил во двор, и только тут позволил себе дрожащими руками достать сигарету. Первая затяжка обожгла лёгкие, но физическая боль была ничто по сравнению с тем, что творилось внутри. «Ну как, Намджун? — мысленно бичевал он себя. — Ты, специалист по катарактам с двадцатилетним стажем, не смог предотвратить полную потерю зрения у девятнадцатилетнего парня. Даже факоэмульсификация с имплантацией ИОЛ была бы бесполезна при такой степени помутнения хрусталиков». Дым вырывался из его губ вместе с горькими словами: — Где твои драгоценные протоколы лечения теперь? Где все эти лазерные капсулотомии и ультразвуковые факофрагментации? Внезапно перед глазами всплыло лицо Сокджина, его нелепые попытки подбодрить сына: «Эй, доктор Ким, может, выпишем нам Тэхёна и отправим на море? Пусть хоть последние образы запомнит красивыми!» «0,00% — вот твой профессиональный вердикт, — мысленно кричал он сам себе. — И что теперь? Будешь прятаться за медицинскими терминами?» Сигарета догорала, но он даже не заметил, как обжёг пальцы. Его взгляд упал на окно палаты Тэхёна на третьем этаже. Там, за стеклом, сидел молодой парень, который уже никогда не увидит, как распускаются вишни в больничном саду. Который даже не сможет разглядеть фотографии, что его отец так старательно подбирал для тактильного альбома. «А ты, доктор, просто сдаёшься? После всех этих ночей за исследованиями, всех споров на консилиумах?» Этим же вечером на стол главного врача легло заявление об уходе. По собственному желанию. С подписью врача Ким Намджуна. А к нему ещё и прикреплённый листок: анализы некоего Ким Тэхёна. Человека, у которого в графе «Шансы на успешную операцию» стояло — 0,00%.

***

— Аккуратнее, доктор Ким, аккуратнее! — Сокджин нервно сжал край каталки, наблюдая, как Намджун разгоняет её по тротуару. — Тэхён ведь почти не видит, а вы тут гонки устраиваете! — Расслабьтесь, Сокджин-а, — Намджун нежно улыбнулся, одной рукой придерживая коляску, а другой осторожно касаясь плеча Тэхёна. — Я же не просто так вёл его историю болезни. Пациент с двусторонней зрелой катарактой хоть и теряет контрастность, но вестибулярный аппарат у него в порядке. Правда, Тэхён-а? — Правда! — мальчик засмеялся, крепче вцепившись в ручки. — Доктор Ким говорит, я могу даже на американских горках кататься, если захочу! — Вот только не надо. Вы его совсем разбаловали. — Это не баловство, это адаптивная терапия, — Намджун слегка наклонился к Тэхёну, проверяя, не сполз ли он с коляски. — Когда зрительный анализатор отказывает, другие сенсорные системы компенсируют потерю. Чем больше тактильных и вестибулярных стимулов — тем лучше мозг приспосабливается. А теперь вниз с горки! — У-у-ух! — Тэхён радостно вскинул руки, когда они съехали вниз. — Доктор Ким, да вы чемпион! — Ну конечно, — Намджун рассмеялся, ловко притормозив. — Формула-1 нервно курит в сторонке. Хотя, пожалуй, мне стоит перейти на более безопасный транспорт — а то твой папа уже волосы на голове рвёт. Сокджин фыркнул, но не смог скрыть улыбку. — Вы всё превращаете в шутку. А если бы он упал? — Не упал бы, — Намджун твёрдо посмотрел на него. — Я бы не позволил. Ким Сокджин рассмеялся. По-настоящему. Его пальцы автоматически пригладили непослушные пряди волос, когда он смотрел на каштановую макушку сына — и что-то щемяще тёплое сжало ему грудь. Это был уже пятый их совместный «выход в свет» после выписки из больницы, когда они вместе выбирались в сквер за домом, с кричащими воробьями и колючим октябрьским ветерком. После увольнения Намджуна прошло полтора месяца. Сокджин до сих пор не мог понять, почему тот ушёл. Этот человек, который сейчас с преувеличенной серьёзностью делал Тэхёну «медицинский осмотр» — щупал нос и дёргал за уши. В итоге торжественно объявил: «Пациент здоров, но требует срочной порции мороженого!» — был блестящим офтальмологом. Пусть и не смог помочь его сыну. — Тэхён, — Сокджин присел рядом с коляской, бережно беря руку сына в свои, — как тебе новый лечащий врач? — Нормальный. Рассказывает анекдоты. Только, — он потянулся в сторону Намджуна в поисках его руки для опоры, — они не такие смешные, как у доктора Кима. — Ой, да ну? — Намджун фальшиво возмутился, но в его глазах вспыхнула тёплая искорка. — И что же он рассказывает? Про «палочку и колбочку»? Тэхён захихикал. — Нет. Про то, как один врач так закатился от своего же анекдота, что сам себе вызвал скорую. Намджун театрально вздохнул, поправляя мальчику воротник. — Юн Санха так и не научился дозировать эндорфины. Хотя смехотерапия — отличная вещь при сенсорной депривации. Они шли дальше, и Намджун, как всегда, вёл коляску с той особой осторожностью. Сокджин смотрел на его профиль — на эту смешную серьёзность, с которой он обсуждал с Тэхёном «важность систематической десенсибилизации к новым тактильным ощущениям», попутно разрешая ему трогать каждую встречную кошку и пробовать на вкус снежинки. — Знаешь, — Сокджин вдруг сказал, когда Намджун наклонился, чтобы завязать распустившиеся шнурки на ботинке Тэхёна, — я до сих пор не понимаю, зачем ты ушёл из клиники. Намджун замер, затем медленно выпрямился. Его глаза в этот момент были такими же непрозрачными, как у Тэхёна. — Потому что там я был врачом. А здесь… — он бросил взгляд на мальчика, который увлечённо высунул язык, ловя первые снежинки, — здесь я могу быть просто Намджуном. Сокджин почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Он хотел что-то ответить, но Тэхён вдруг потянулся к ним обоим: — Пап, доктор Ким, мы же ещё покатаемся? Там, где горка? Намджун рассмеялся, и в этом смехе было столько света, что Сокджин на мгновение забыл, что его сын никогда не увидит этого выражения лица. — Конечно, чемпион. Но сначала — мороженое. Это же прописано в твоём рецепте. — Какое? — Тэхён оживился. — Фисташковое, — не задумываясь, ответил Намджун. — Ты же любишь, когда оно хрустит на зубах. Тактильные ощущения, помнишь? Они подошли к скамейке — одинокой, обветшалой, с облупившейся краской, оставляющей следы на одежде. Намджун аккуратно зафиксировал коляску, проверяя тормоз дважды, прежде чем отпустить ручки. Его взгляд скользнул по прогнившим доскам, но он ничего не сказал — просто смахнул невидимые соринки с места для Тэхёна. — Ну что, командир? — он улыбнулся, наблюдая, как мальчик уверенно подорвался с кресла. — Сегодня без поддержки? Отлично! Твоя проприоцептивная чувствительность явно улучшилась. Тэхён сделал три точных шага, его руки инстинктивно нашли спинку скамьи. — Всё сам! — гордо объявил он, поворачивая мутные глаза к Сокджину. — Пап, хочешь, угадаю твой наряд? Сокджин нервно запахнул пуховик, будто пытаясь спрятаться. — Тэхён, может, я всё же останусь? — в его голосе дрожала привычная тревога. — Кыш! — мальчик рассмеялся, протягивая руку в воздухе, пока не коснулся отцовского рукава. — Джинсы… и бежевое пальто. — Его пальцы скользнули по ткани, читая её как шрифт Брайля. — А под ним — твой старый чёрный свитер. Тот самый, с дыркой на локте, который ты не выбрасываешь. Сокджин вздрогнул, машинально прикрывая прохудившийся локоть. Намджун молча наблюдал эту сцену, его медицинский ум автоматически анализировал: «Зрительная память сохраняется, несмотря на прогрессирующую обскурационную амблиопию». Но сердце сжималось иначе — от этой хрупкой связи между отцом и сыном. — Он запоминает текстуры лучше, чем цвета, — тихо объяснил он отцу Тэхёна. — Тактильная память компенсирует зрительную. Вот почему важно сохранять привычные вещи — они становятся якорями. — Мы ушли за мороженым, — сказал Сокджин, но его голос звучал отдалённо, будто мысли были где-то далеко. Тэхён сидел неподвижно, ладони лежали на коленях, пальцы вцеплены в ткань брюк. Он улыбался, пока шорох травы и хруст камешков под ногами отца и врача не затихли вдали. Тогда он осторожно подвинулся ближе к спинке скамьи и замер, прислушиваясь: где-то рядом, может, в нескольких шагах, шумела автострада. Гудели моторы, сигналили машины. Воздух пах вечерней сыростью и мокрой землёй. Тэхён глубоко вдохнул. Побольше. Ещё больше. И резко выдохнул. — Можно присесть? — вежливо спросил мужской голос. Парень вздрогнул. — Так можно? — не дожидаясь ответа, скамейка заскрипела. Доски прогнулись под новым весом, заставив Тэхёна инстинктивно вцепиться в край сиденья. — Неужели ничего оригинального не пришло в голову, чтобы соврать мне? Где-то вдалеке прозвучал раздражённый автомобильный гудок, за ним второй, третий. — Не проще было правду сказать? — Чонгук говорил спокойно, но в его голосе чувствовалась усталость. — Я бы больше времени сэкономил. Сил там и нервов. Тэхён сглотнул. — Как ты узнал? — только и смог выжать из себя. — Как-как? — Чонгук передразнил его, и в его тоне вдруг прорвалась боль. — Нанял детектива, да? Он там всякие улики собрал, фоточек кучу сделал, следил каждый день за твоим отцом, а потом и на тебя вышел! Ещё так мало запросил за свою услугу: кукиш с маслом. Я прямо растерялся. Я ему деньги сую в руки, а он мне: «Ничего не надо. Дай кукиш с маслом». — Он замолчал, потом добавил тише: — Разве мне нужен кто-то, чтобы найти тебя? Тэхён промолчал. — Разве за почти четыре года, что мы с тобой встречаемся, ты не понял этого? Четыре года — мало? — голос Чонгука дрогнул. — Верно, надо пять! Десять или, вообще, всю жизнь. Тогда, может, ты и поймёшь. — Чонгук, я же сказал: я тебя… — Ты думаешь, я поверил хоть на секунду? Мы знакомы с пелёнок, Тэхён. Я знаю тебя лучше, чем себя. И тебе, и мне будет хорошо, если мы будем вместе. — Не будет. Я расстался с тобой. — А я с тобой — нет. — Хорошо, — уступил Тэхён, сжимая кулаки. — А я с тобой — да. — Я тебе не разрешал со мной расставаться, — ответил Чонгук, закидывая ногу на ногу. Скамейка скрипнула под его движением. — Мне и не нужно спрашивать твоего разрешения! — Тэхён резко повернулся в его сторону, хотя взгляд его был расфокусированным, невидящим. — Я тебя разлюбил, ясно? Ты мне больше не нужен. Чонгук не дрогнул. Даже дыхание его оставалось ровным. Тэхён ничего не оставалось, как отвернуться, поджав губы. Город медленно погружался в вечер. Шум машин нарастал — люди спешили домой. Где-то вдалеке надрывались автомобильные гудки, сливаясь в беспокойную симфонию. Воздух наполнился запахом сырой листвы, а ветер, будто уборщик перед закрытием, подхватывал с земли мусор, кружил его в воздухе и укладывал обратно. — Тэхён, — наконец сказал Чонгук, тихо, но так, что каждое слово било точно в цель. — Я рассказал своим родителям про нас. — Что?! — Тэхён резко обернулся, чуть не задохнувшись от внезапного глотка холодного воздуха. — Сказал? Зачем? Зачем ты сказал? Не надо было говорить! Они меня твоим другом считали! Они же не смогут понять! — Всё они поняли, — пробормотал Чонгук, в голосе слышалась детская обида. — Отец сразу сказал, что знал всё с самого начала. Между прочим, он меня отстегал ремнём за тебя. — Он нарочно пробасил, копируя суровый голос отца: — «Совратил невинное существо!» — и тут же снова стал собой. — Это тебе мой подарок на наше четырёхлетие официальных отношений в качестве настоящих любовников. Ах да, я подумал, что лучшим подарком мне будет, если ты сам расскажешь дяде Джину. Но зная, как ты переживаешь из-за больницы… понял, что ждать придётся долго. Поэтому я позаботился и об этом. Тэхён задрожал. — Зачем?! — его голос сорвался в отчаянный крик. — Зачем ты это сделал?! Разве я не сказал, что разлюбил тебя? Что больше не хочу быть с тобой?! — Он вскочил, ослепшие глаза широко распахнулись. — Почему ты не бросишь меня?! На мне же крест, Чонгук! Я останусь калекой на всю жизнь! Инвалидом! Ты слышишь?! Я ИН-ВА-ЛИД! Я тебе всю жизнь испорчу! Буду обузой! Всю жизнь!!! Чонгук молча вскочил, резко рванул Тэхёна к себе. Тот уткнулся лицом в его грудь, и тут же его тело содрогнулось от рыданий. Кулаки Тэхёна слабо били по груди Чонгука, но тот лишь хмыкнул, ловко перехватывая его запястья и прижимая к своим губам. — Дурак, — прошептал он, чувствуя, как по его пальцам стекают горячие слёзы. — Ты думаешь, я не знал, на что иду? Помнишь, как ты в пять лет разбил коленку, катаясь на велосипеде, и ревел так громко, что сбежался весь двор? А в начальной школе прятал мои кроссовки перед физрой, чтобы я опоздал? В десять — я держал тебя за руку, когда ты учился кататься на роликах, и ты клялся, что никогда не простишь мне, если я отпущу… Тэхён горько всхлипнул. — В тринадцать ты плакал у меня на плече, когда умер твой пёс. В пятнадцать мы впервые поцеловались за гаражами — ты тогда так испугался, что убежал, забыв рюкзак. — Чонгук тихо засмеялся, но смех его дрожал от слёз. — Я знаю, как ты смеёшься, когда тебе действительно весело, а когда — просто из вежливости. Знаю, как морщишь нос, когда ешь что-то кислое. Как ты кряхтишь, когда не выспался. Ты думаешь, слепота это изменит? Чонгук взял его ладонь и прижал к своей груди, где сердце билось часто-часто. — Помнишь, что я сказал тебе в день, когда мы начали встречаться? Тэхён кивнул, его губы дрогнули, и он прошептал в унисон: — Я влюбился в тебя без причины… — …но ты подаришь мне тысячи причин продолжать любить тебя. Чонгук закончил фразу. Он закрыл глаза, чувствуя, как Тэхён слабо сжал его пальцы в ответ. Это крошечное движение перевернуло всё внутри него. Воздух снова наполнил лёгкие, а в груди затеплилась слабая надежда. — Смотри-ка, — прошептал он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Ты всё ещё помнишь, как правильно держать меня за руку. Слепота не делает мозг размером с кедровый орешек? Тэхён слабо улыбнулся, но не отпустил ладонь. Чонгук видел, как его плечи постепенно расслабились, как дыхание выравнивалось. Он наблюдал за каждым изменением в любимом лице — за тем, как разгладились морщинки между бровями, как губы перестали дрожать. — Знаешь, что я ещё узнал за почти четыре года наших отношений? — Чонгук осторожно провёл большим пальцем по его костяшкам. — Что твои руки всегда тёплые. Даже зимой, когда ты забываешь перчатки. Что ты скривишься, если я назову тебя милым, но тайком улыбнёшься. Что ты храпишь во сне, но из раз в раз это отрицаешь. Уголки губ Тэхёна дрогнули. — Я знаю, что ты съёжишься, если я трону твою талию. Что засмеёшься, если поцелую тебя в нос. Что будешь делать вид, что не заметил, когда я смотрю на тебя, как влюблённый идиот. И знаешь что? Никакая катаракта не заставит меня забыть это. Никакая слепота не отнимет у меня право любить тебя. Чонгук прекрасно понимал, что его ждёт, если он отпустит Тэхёна. Годы боли. Бесконечные больницы. Страх перед тем, что его любимый человек больше никогда не увидит его улыбку, не различит даже очертаний его лица. Но ещё страшнее было представить жизнь без Тэхёна. Пустота. Глухое, всепоглощающее отчаяние. Он знал себя — забросит спорт, начнёт пить, возможно, даже попробует наркотики, лишь бы заглушить эту боль. Его будущее рассыплется, так и не начавшись. Тэхён значил для него всё. Они знали друг друга с самого рождения — вместе падали с велосипедов, прятались от дождя под одним зонтом, смеялись до слёз над глупыми шутками. Тэхён был его отражением, его второй половиной. И теперь, когда мир вокруг него медленно погружался во тьму, Чонгук не мог просто так смириться. Но Тэхён сам принял решение. Он не сказал ему о катаракте, не признался, что зрение уходит безвозвратно. Просто исчез из его жизни, будто и не было этих лет. А Чонгук… Чонгук не сдался. Он вернул его. — Тэхён, — тихо позвал он, сжимая его ладонь. Тот не ответил. Его глаза, когда-то такие живые, теперь смотрели в никуда, будто сквозь него. — Посмотри… — Чонгук дрогнувшим голосом потянул его за руку, поворачивая к закату. — Видишь? Тэхён медленно поднял голову. Он чувствовал тепло солнца на коже, но мир перед ним был размытым, как акварель, залитая водой. Контуры деревьев, лицо Чонгука — всё сливалось в пятна. — Я… — его голос прервался. Чонгук сжал его пальцы сильнее. — Оно оранжевое, — прошептал он. — Как апельсин. А облака… розовые, как твои щёки, когда ты злишься. Тэхён замер. Он помнил эти цвета. Помнил, каким был мир, когда он ещё мог видеть. — Красиво? — спросил Чонгук. Тэхён закрыл глаза. Солнечный свет ещё пробивался сквозь веки — слабый и далёкий. — Да, — прошептал он. — Красиво. Чонгук притянул его к себе, прижал лоб к его виску. — Я буду твоими глазами, — сказал он. — Каждый день. Буду рассказывать тебе, какого цвета небо. Как смеётся твой папа. Как выглядят наши фото на стене. — Зачем? Я же… я не смогу больше… — Потому что я люблю тебя, — Чонгук обнял его крепче. — И если ты не видишь — это не значит, что мир исчез. Тэхён глубоко вдохнул. — А если… если я стану обузой? Чонгук рассмеялся — горько, но без сожалений. — Ты и так всегда был невыносимым. Несмотря на слёзы, Тэхён прыснул. Потом затих, чтобы через пару минут спросить: — Ты… ты действительно не уйдёшь? — Никогда, — Чонгук обнял его так крепко, что биение его сердца раздалось в Тэхёне. Потом прижал губы к его векам, к щекам, к уголкам губ — целуя каждую частичку боли, каждую трещину в его душе. Сам не заметил, как начал плакать. — Я люблю тебя. Даже если ты больше никогда не увидишь моего лица. — Я… я запомнил его. Твоё лицо. Смех Чонгука прозвучал разбито, но был таким родным, тем самым, что годами согревал Тэхёна даже в самые холодные дни. — Теперь хоть бороду отращу. Тэхён хихикнул, и на миг показалось, что ничего не изменилось. Что боль — где-то далеко. Что они просто сидят на диване, в своём мире, где есть только этот смех, эти руки, держащие его бережнее, чем все сокровища на планете. Мир сузился до тепла ладоней Чонгука. До его дыхания, смешанного с его собственным. — Дурак, — Тэхён прижал лоб к его плечу. — Ты и с бородой будешь самым красивым. Чонгук не ответил. Только обнял крепко. Будто мог остановить время, если сожмёт достаточно сильно. И Тэхён позволил себе закрыть глаза. Солнце садилось. Тени удлинялись. Но Чонгук оставался. Его сердце билось под ладонью Тэхёна — ровно, громко и жизнеутверждающе. Так закончился последний закат в жизни Ким Тэхёна.