— Следи за дыханием.

      ...Сейчас он вытирает лоб предплечьем и снова накидывается на боксёрскую грушу. Он плохо замотал правый кулак, поэтому теперь чувствует, как набивает костяшки, но разматываться — это целое дело, нет никакого желания возиться. Сейчас поздний вечер, в спортзале, в обычное время и так полупустом, сейчас он один. Тягал штанги, отжимался, кардио, отдыхал а потом снова накидывался на грушу и бил её так, будто от этого зависела его жизнь. Возможно, так оно и было. В последнее время всё стало как-то странно и непросто. Поначалу он думал, что излишне себя изматывает, а потом – что недостаточно устает. Однако, что бы он ни делал и с какой интенсивностью, разницы не наблюдалось. Веритас ненавидит трудности, но есть одна вещь, которая всегда давалась ему довольно легко. Например… Почувствовать чей-то взгляд. Ощущение, будто на влажном от пота затылке поднимаются волоски, очень узнаваемое. Веритас прекращает удары, придерживает грушу и оборачивается через плечо.       Авантюрин.       Они не разговаривали с того самого дня, когда он захлопнул перед ним дверь номера, перед тем в грубой форме дал понять что с шалавами — этого он не говорил, но очевидно Авантюрин понял все по своему, переиначив его слова — водиться — последнее дело. После — недели тишины. Он злился на Авантюрина и понимал, что ему не на что злиться. Даже тогда, своим нетрезвым мозгом, он это понимал. Трезвым стало ещё хуже. Почти месяц, слившихся в один невероятно долгий, дерьмовый день.       Так бывает, когда...       Сейчас Авантюрин стоит, сложив руки на груди, и смотрит на Рацио. Обычный, верный своим повадкам Авантюрин в расстёгнутой на две пуговицы сверху рубашке, увешанный золотом и с гордым видом. Смотрит спокойно и нечитаемо, будто это что-то нормальное в его практике — просто стоять и смотреть на человека, которого ненавидишь. Может, планирует, куда ему всадить нож? Так, чтобы не сразу отъехал, а мучился перед смертью. У него открыта печень. Один точный удар, как учил сам. Хуже не будет. В ту затянувшуюся секунду Веритас не находит этому взгляду ни единого объяснения. После того вечера кажется, что единственный рабочий вариант в этой ситуации — отпустить. Пусть они живут свою жизнь, пересекаясь лишь по работе. Так будет лучше. Правильней. По взрослому. Да, внутри неприятно саднило, как будто споткнулся, упал и проехался сердцем по тротуару, но когда снова и снова натыкаешься лбом на тупик, других вариантов просто не остаётся.       По всему видно, что Авантюрин сваливать не собирается. Славно, думает Веритас. Этот вечер не мог закончиться хорошо. Он смотрит ему в глаза, кивает. Авантюрин на приветствие не отвечает. Кивает на грушу.       Говорит: — Продолжай. Веритас мешкает всего пару секунд. Он не знает, почему тормозит (может, просто хочет посмотреть на него подольше), но затем усмехается и отворачивается. Что ж. Это он может. Это явно проще, чем придумывать, что сказать, чтобы не стоять, таращась друг на друга в неловкой тишине. Снаряд в зале набивной и тяжеленный, Веритас бьёт с удовольствием, чувствует короткую отдачу и невольно представляет, каково было бы зарядить Авантюрину в грудину. Конечно, он бы не пропустил этот удар. Скорее всего, увернулся бы и ловко выхватив пистолет, приставил дуло к виску. Веритас пару раз видел, как Авантюрин проводит тренировки, как ведет бой. Пялиться долго было неловко, но не заметить четкие, быстрые и выверенные движения просто невозможно.       Тренировка длилась уже около часа, мышцы рук начинают слегка подрагивать, но осознание, что на него теперь смотрит Авантюрин, придает новых сил. Можете не верить, но сейчас Веритас всесилен. Он отрабатывает по одной точке, стиснув зубы и смаргивая пот. Один заход — два, четыре, шесть, восемь. Три секунды на дыхание. Второй заход, в ту же точку, — два, четыре, шесть, восемь, десять. Снаряд около ста пятидесяти кило, набит песком, едва покачивается от ударов. Почему-то это раздражает. Хочется вдарить так, чтобы груша слетела с крепления. Удар становится сильнее, а бинт на костяшках правой руки становится влажным. Веритас не слышит шагов, но чувствует, как спину стягивает и покалывает, будто в нескольких миллиметрах от лопаток появляется источник теплового излучения. Что-то похожее вы ощущаете, когда собирается гроза. В следующее мгновение периферийное зрение отмечает бесшумно приближающегося Авантюрина. Четвёртый заход. Два, четыре, шесть, восемь, десять, двенадцать, четырнадцать. Он обходит Веритаса по кругу. Он никуда не спешит и не сводит с него глаз. Он сказал, что ты его беспокоишь. Веритас с такой силой стискивает челюсти, что чувствует, как морщится нос. Он сказал, что последние несколько недель ты демонстрируешь… несвойственное тебе поведение. Два, четыре, шесть, восемь, десять, двенадцать, четырнадцать, шестнадцать, восем…       — Следи за дыханием.       Авантюрин медленно обходит грушу, появляется с другой стороны. По-прежнему сложенные на груди руки. По-прежнему раздражающая уверенность в каждом неторопливом движении. Веритас бросает на него яростный взгляд. Чувствует, как пот стекает по шее и впитывается в белую майку. Авантюрин этот взгляд ловит, бесконечную секунду удерживает на себе, затем кивает на грушу.       — Ещё раз.       Я остался, потому что ты был один. Два, четыре. Два, четыре, шесть, восемь. Как же легко сейчас ощущать его взгляд. Он смотрит так, как смотрел в полумраке коридора отеля. Между ними полных полтора метра, но Веритаса окатывает жаром, словно он в эпицентре взрыва сверхновой. Два, четыре, шесть, восемь, десять.       Авантюрин снова исчезает. Его взгляд — нет. Он смещается на плечи, на затылок. Скользит по лопаткам. Два, четыре, шесть, восемь, десять, двенадцать. Веритас останавливается, придерживает снаряд, выравнивает дыхание.       — Ещё.       Он скрипит зубами и душит в себе рычание. Два, четыре. Два, четыре, шесть…       Я не один из твоих подчиненных.       Не произносит.       Он чувствует прикосновение на своём животе и застывает, обмирает весь, будто сердце остановилось.       — Ты дышишь здесь, — произносит голос Авантюрина совсем рядом, и Веритас хочет закрыть глаза.        Он ненавидит Авантюрина каждой клеткой своего тела и каждой каплей горящей крови — ровно настолько, насколько хочет, чтобы он прижал ладонь сильнее. Но рука поднимается выше. Она почти не касается ткани майки, но какая к чёрту разница, если Веритас чувствует это движение всем телом. И всем телом на него отзывается. Диафрагма под прикосновением почти дрожит.        — Нужно дышать здесь.       Чем тише он говорит, тем ниже становится его голос.        — Бей.       Рацио колотит по снаряду как проклятый. Серия ударов настолько длинная, что дыхания хватать перестаёт вовсе. Авантюрин руку убирать и не думает. Наоборот: ладонь ложится увереннее, плотнее. Ещё серия ударов.        — Черт, — еле слышно выдыхает Веритас, прерываясь на шестнадцати. Он придерживает снаряд, шумно дыша ртом.       — Ещё.       Это не просто прикосновение. Рацио чувствует давление. Мозг, его чёртов больной мозг, подкидывает образ, в котором Авантюрин давит ещё немного сильнее и тело подаётся назад. Прижимается к нему. К тонкому, крепкому телу, от которого пахнет, как и всегда, смесью меда, пороха, и сладкими духами.       — Ещё, — повторяет он совсем рядом с ухом. Правую сторону шеи сводит почти судорогой.       — Что ты делаешь?       — Смотрю, как ты пытаешься боксировать.       — Пытаюсь?       — Бей, Веритас.       И Веритас бьёт. Он не чувствует ни боли в правой руке, ни усталости в измождённых мышцах. Бьет так, как не бил по груше никогда. И все обиды забыты, да,? Вот так просто. Все равно. Мне все равно, что бы ты сейчас ни сказал. Рука лежит на его груди, пока Рацио дышит и отрабатывает по одной точке как заведенный. Он будет бить, пока не разорвётся сердце, и, кажется, кончит, если Авантюрин ещё хотя бы раз хрипло скажет ему на ухо «ещё».       — Стойка, — произносит Авантюрин, когда серия ударов заканчивается. — Ноги шире.       Он проталкивает колено между коленей Веритаса и бьёт туфлей по его кроссовкам, отставляя одну его ногу на десяток дюймов в сторону. — Так легче держать равновесие.       Равновесие будет легче держать, если ты выйдешь из этого зала и закроешь за собой дверь. Конечно, Веритас этого не говорит. Он опускает голову и жмурит глаза. Какого черта? Какого черта он делает? Почему подчиняется каждому слову? Почему терпит? Почему не оттолкнул с самого начала, позволил командовать собой? Бессмыслица. Колено исчезает уже через секунду, но внутренняя сторона бедра горит адским пламенем. А следом за коленом исчезает и рука тоже. Неуместное ощущение острого сожаления пробивает до самого позвоночника. Все силы разом уходят, будто кто-то отбил у бочки дно и всё содержимое водопадом хлынуло на пол. Авантюрин как чувствует — кончиками пальцев невесомо ведет Веритасу по плечу. Рацио неосознанно тянется вслед за прикосновением.       Спину окатывает прохладным воздухом зала, и только сейчас приходит понимание, насколько близко он стоял всё это время.        — Неплохо. Ещё пара тренировок, и можно выходить в поле.       Веритас ещё несколько секунд переводит дыхание, сжимая руками снаряд, а затем резко оборачивается к нему.        Язвительно выплёвывает: — «Неплохо»? Серьёзно?       Авантюрин уже идёт в сторону выхода, но, услышав это, останавливается. Оборачивается. — Ты злишься. Злость мешает тебе правильно дышать.       Злится должен Авантюрин. Почему он так спокоен? Он всегда такой. Что бы ни происходило вежливо улыбался, льстил ласково, с пугающей аккуратностью подбирал нужные слова. Ни одного незначительного жеста, ни одного лишнего взгляда — все движения продуманы и отточены до мелочей.       Лжец.       Рацио шатается, пока идет к скамейкам и садится, пытаясь открыть бутылку с водой. Мышцы звенят от усталости и грудную клетку сдавливает комками воздуха что он так усердно пытается вдохнуть. Руки трясутся и он молча позволяет появившемуся из ниоткуда Авантюрину мягко забрать бутылку и легко открыть. Рацио ждет пока ее вернут ему, но Авантюрин берет его за волосы на затылке и мягко тянет вниз, заставляя откинуть голову назад и подносит горлышко к губам, наклоняя. Веритас прикрывает глаза и смиренно дает напоить себя. Жадно пьет, чувствуя жар чужого тела и чужие пальцы в волосах.       Веритас внутренне сжимается: он не тогда собирался этого говорить. Он вообще не собирался показывать, что ему есть дело до этой херни, но язык его — враг его, и так было всегда. Авантюрин смотрит, убирает бутылку, и откладывает в сторону не убирая руку. Смотрит как-то странно и больше не двигается. Смотрит пронзительно сверху вниз. Повисает тишина. Рацио весь вспотевший и кажется горит изнутри, настолько ему жарко. Пот застилает глаза и он чувствует как в ушах стучит кровь. Авантюрин кажется чем то нереальным, словно если хоть как то потревожить момент, все исчезнет.       — Кто тебе сказал, — негромко произносит Авантюрин, чуть сдвигая пальцы в его волосах, впиваясь ногтями в скальп, — что ты бы стал одним из придурков, имени которого я не смогу вспомнить на следующее утро? — Рацио не понимает, какой подтекст Авантюрин хочет вложить в эти слова. «Кто тебе сказал, что я вообще хочу тебя» или «кто тебе сказал, что я когда-нибудь смогу забыть твоё имя»?       Это совсем другое дело. Он не хочет этого признавать, потому что признать это означает дать этому имя, а они все еще находятся на этапе происшествия несколько месяцев после того, как нашли друг друга, и это всё ещё больно. Он не хочет надеяться. Он не хочет. Надежда означает, что между ними что-то есть, и ох, он так отчаянно хочет, чтобы это было…       — Не станешь блистать своими знаниями? — Авантюрин продолжает, улыбается. Он всегда улыбается. — Не козырнешь собственной эрудированностью? Я ведь заинтересован.       — Мне знакомы такие люди, как ты. Это несложный ребус.       — Правда? — снова улыбается Авантюрин, хотя от этих слов в груди неприятно жмёт. Словно через лёгкие пропустили леску и теперь надевают вас на крючок.       — Я вижу, как ты на меня смотришь.       — Не глупи, док, и не обманывай себя. Меня обмануть у тебя не выйдет. Ты знаешь о моих намерениях, знаешь, что то, что я сказал до этого не правда. Ну же, у тебя степень по психологии, неужели не понимаешь? Ты только и делаешь что изводишь меня тем, что сидишь и молча таранишь взглядом, при этом гадая: делать или не делать. Убивать, не убивать. Стоит ли игра свеч или…       Сердце пропускает удар, а потом начинает отбивать их, как Рацио две минуты назад отбивал по снаряду. Авантюрин наклоняется , высматривает что что то в его глазах, а взгляд Рацио непроизвольно падает на секунду на его губы. Тот это, конечно, замечает. Лукаво улыбается, скользит пальцами в волосах, царапает.       Перед мысленным взглядом Рацио возникают и разветвляются линии вероятности. Сколько у него путей? Навскидку, три. Быть честным, соврать или промолчать. Честность и ложь требуют усилий. Он сейчас слишком измотан. Молчание естественно. Ему не нравится, как от усталости контроль над телом ослабевает. Рацио становится неповоротливым, мысли ходят натужно.       Авантюрин решает за него. Поднимает руку, кладет на щеку, проводит пальцем по границе нижней губы, обозначая намерения. Наклоняется чуть ниже, всматривается в его лицо, заставляя того сомневаться в своей красоте, в своих возможностях, в каждой частичке себя. В реальности в принципе. Его голова — храм знаний и помойка мыслей, и пока он плывет где то в прострации, Авантюрин стоит, чуть наклонившись, и раскладывает его разум на части.       — Мы в порядке, док? — Он смотрит на Рацио снизу вверх, вглядываясь в глаза.       Веритас вздыхает, сбрасывая напряжение: — Мы в порядке.       Это его уничтожит.