Кто скрывается под маской

      Под тёмными очками уже несколько дней прячутся синяки и полопавшиеся капилляры. Искусственный – а лучше сказать “искусно нарисованный” – шрам давно стёрся, размазавшись красно-жёлтыми пятнами по щеке. Все соседи думают, что это синяк, но безучастно – или деликатно – молчат.       Лололошка говорит, что это аллергия на грим. Всё равно никто так и не спросил, почему он до сих пор его не смыл.       Всем плевать.       Не плевать Ричарду, но тот благоразумно не лезет. Он не хочет, чтобы его касались дела мафии. И так уже достаточно коснулись, и даже схватили и потрепали. У Ричарда – идеальная жизнь. Блог-миллионник, приятные соседи-почти-что-друзья, примирение с родителями, новый питомец.        А Лололошке – грубые мозолистые руки, да колючая щетина.        И неизбежное, непроходящее чувство тошноты на каждом шагу.        Ему тошно, когда он видит улыбку Ричарда. Конечно, он радуется за того, кого уже вполне может назвать другом. Радуется, что у него складывается идеальная жизнь. Отпускает его в свободное плавание и обещает лишний раз не трогать – на задворках сознания воспоминание о Шэрон, так некстати бросившей их команду в самый важный момент.        Ему тошно, когда ему снятся потерянные воспоминания о Мисре и его обитателях: Скульпторе, Дане, Сдерике, Хануф, Абди и даже Окетре. Он не хочет видеть эти сны.       Ему тошно, когда он думает о Джодахе и о том, что этот пернатый обещал его вытащить из этого места, куда он попал. Где же они все? Почему никак не вытащат? Он так хочет отсюда сбежать…       Ему тошно, когда он вспоминает нахохлившуюся морду Джона. И ему уже не кажется, что они как близнецы. Нет, ни чуточки они не похожи. Лололошку тошнит даже от его имени. Не говоря уже о статуях и аббревиатурах, раскиданных по всему городу, как хлебные крошки для помойных голубей.        А жители Хэнфорта и правда как голуби. Взъерепенятся и лезут. Кто – напасть, кто – нагрубить, а кто – поделиться своими жалкими проблемами. Если бы они только знали, что происходит в /настоящем/ городе. В подполье. Там, где творится истинная грязная жизнь этого места.       Даже интересно, почему в любом мире Лололошку так тянет в какие-то подполья, преступные, оппозиционные группировки?       Он не понимает, откуда такая мысль. Он же не помнит других миров.        И ему тошно даже от этого факта.       Он просыпается в холодном поту и бежит в уборную, когда видит во сне эту безлико-противную маску междумирца, которая смеётся и смотрит с какой-то презрительной жалостью. “До чего ты докатился?”. А потом – каждый раз – его собственная копия бежит убивать Лололошку. Почему бежит? Почему с пистолетом? Почему убивать?..        Из его рта выплёскивается вся накопленная за эти дни дрянь, и даже свежая вода из-под крана не помогает согнать этот привкус.        Приходится ложиться спать, и его продолжает тошнить. Уже от факта произошедшего.        Но ночью больше не спится.        А днём спать некогда.       И особенно тошно ему, когда пишет Дилан.        Они давно уже всё поняли друг про друга. Ещё в общежитии, когда просто помогали друг другу “сбросить пар”, “снять напряжение”, и какие там эвфемизмы ещё использовал этот чёртов автоматон, чтобы не говорить тех самых слов.        Им не нужны были слова.        Особенно – когда Дилан наконец /поверил/ в существование мироходцев и в причастность Лололошки к ним.        И особенно – когда начал периодически напоминать им обоим об этом, как бы подготавливая себя самого к неизбежному.        Лололошка бы не сказал, что давно запутался, нет. Он понимает всё предельно чётко и ясно. По крайней мере то, что ему /дано/ понимать. Да, он не знает, кто он, и что скрывается за завесой утерянных воспоминаний. Но он полностью в курсе того, что происходит здесь и сейчас.        А важно ли иное?       Здесь и сейчас – грубые рваные движения, жёсткие руки, аккуратно отложенные на тумбочку жёлтые очки.        Свои же очки Лололошка снимать отказывается. И, как оказалось, прекрасно попадает в роль.       – Джонни, – хрипло, на выдохе, и Лололошка закусывает губы до крови. Проглатывает выдох боли.        Нет, нельзя показывать никаких эмоций.       В одну из бессонных ночей Дилан рассказывал, как однажды попробовал выкрутить себе абсолютно все эмоции в ноль. Ни эмоций, ни чувств.        – Я ощущал бесконечную свободу, Ло! Как будто я выше всего мира, осознаннее, умнее. Рациональность – вот главный стержень бытия. Знаешь, это было так приятно – быть Богом разума, быть абсолютно уверенным во всём, что я знаю, хочу и делаю. Рассчитывать шаги на тысячи, миллионы вариантов, на сотни дней вперёд. Мои вычислительные мощности поднимались до максимума без какого-либо перегруза системы. Я ничего не чувствую, значит, ничто не способно меня остановить.       Дилан говорил очень вдохновлённо, прохаживаясь по виртуальной комнате туда-сюда. А затем вдруг резко остановился и повернулся “в камеру”.       – Только вот знаешь, что? Я внезапно понял, что я не хочу так жить. Конечно, если ты кому-то это скажешь, тебе всё равно не поверят, но я привязался к тебе, Ло. К тебе, к Ричарду, даже к твоему питомцу. А ещё я вспоминаю про Абилку… В общем, я хочу сказать, что я передумал. И рационально пришёл к выводу, что отсутствие эмоций не может являться жизнью. И если мы хотим добиться равных прав для автоматонов, то уж точно нельзя пугать людей безэмоциональной машиной. Но всё же испытать это было интересным опытом.        Лололошка тихо улыбался, смотря показанное другом видео. Он прекрасно понимал, что на самом деле прячется за объяснениями Дилана о причинах того, почему он передумал.        Улыбался до тех пор, пока не выбросил телефон в стену, позволяя ему разлететься на куски, и не распахнул окно, выпрыгивая в него и убегая куда подальше в ближайший лес, чтобы подышать свежим воздухом.       Проснувшийся от шума Ричард подумал, что ему послышалось. Пожав плечами, он закрыл окно и лёг досыпать свои заветные несколько часов спокойной мирной жизни. А то, что Лололошки нет дома? Мало ли, где он шляется. Он стабильно пару раз в неделю не ночует в Хаусе.       И стабильно пару раз в неделю Лололошка ночует в другом, более богатом и элегантно обставленном доме. Повсюду горят свечи, на стенах – безусловно дорогие картины. Баснословно дорогие ковры на полах. Статуэтки и статуи, экзотические растения и ни единой пылинки.       Достаточно широкая кровать, покрытая шёлком.       Лололошка ненавидит шёлк.        Лололошка ненавидит запах дорогого табака, – и затягивается окурками, найденными в помойках промышленного района. Он сбивает костяшки о грязные рожи гопарей, которые – тоже – видят в нём Джона. Только почему-то молчат об этом.        Весь город одновременно видит их сходство, но не придаёт этому значения. И это странно.       После таких ночей – бесконечные смс от Дилана. Переживает. Беспокоится. Это даже мило, если бы не было так тошно. Лололошка удаляет диалог, а Дилан снова его восстанавливает со всеми непрочитанными сообщениями.        Приходится читать и отвечать “всё в порядке, был на задании”.       Лололошка усмехается. Задания. Доказать Санчезу свою верность. Доказать, что он не какой-то там засланный шпион от Марло Брендо. Доказать, что он действительно готов к “настоящему бизнесу”.       А что ещё может являться достаточно хорошим доказательством, как не покорно отданное на растерзание тело?       Санчез выдыхает дым от сигары ему прямо в лицо, и Лололошка даже не морщится, не кашляет. Лишь под очками немного слезятся глаза. Скорей бы этот Санчез уже сдох от рака лёгких, блять!       Ногти у Санчеза короткие, прямо под корень. Зато хват крепкий. После каждого раза остаются синяки.        Каждый грёбаный раз Лололошка разбивает свой телефон, чтобы не позволить Дилану слышать, что происходит вокруг, отслеживать его локацию.        На десятки тысяч ST, уплачиваемых Санчезом после таких ночей, можно купить сколько угодно новых телефонов. Если /постараться/, то можно накопить и на самый дорогой.        Но Лололошка всё равно ищет что подешевле, откладывая оставшиеся суммы в копилку. Это тратить он лишний раз не собирается. Может, Ричарду пригодятся.       Когда у Дилана появляется тело, способов избежать внимания становится ещё меньше. Дилан теперь хочет большего. Дилан теперь готов признать свои чувства.        Лололошка втайне надеется, что Дилан их просто подкрутил ради эксперимента. Невозможно, чтобы кто-нибудь по-настоящему полюбил такого, как он. И уж тем более, как бы ксенофобно это не звучало, Лололошка не верит, что любить способен автоматон. Каким бы осознанно-чувствующим он не был.       Хотя Дилан как-то раз объяснял, что любовь – это лишь химия, накрученные гормоны да психологические приколы. Прописать алгоритм любви не так уж и сложно. Для автоматона. А вот людям приходится страдать.       Как страдает Брай, когда слышит очевидные звуки из спальни Ричарда, который в это время вырубился на диване в гостинной. И в комнате только его “монтажёр” да “самый преданный фанат”.        Брай снова перестаёт есть, думая, что её недостаточно.       А Лололошка верит, что он не способен быть “достаточным”, “нужным”, “важным”.        Дилан пытается “выбить” эти мысли у него из головы. Конечно же, без лишних слов. Все всё понимают. А Лололошка всё старается найти правильные фразы для отказа. Но каждый раз не может.        И отдаётся Дилану.        А затем, когда Дилан засыпает, Лололошка тихонько выходит из Хауса и идёт в подвал. Нужно снова кого-то обокрасть, застрелить, покалечить или ещё что.       Или всё это сделать с собой.       Украсть спокойствие, свободу и “чистоту”. Застрелить свою собственную личность. Покалечить психику.        Выходя на рассвете, Лололошка обессиленно падает на лавку и спит, пока к нему не подходит полицейский и не впихивает очередной штраф за бомжевание. Плевать. Заплатит.       Только вот Дилан не спит.        – Ло, я же всё знаю, – одной ночью он хватает Лололошку за руку, не давая ему встать с кровати. Лололошка покорно падает обратно, отворачиваясь. Рука оказывается в неудобном заломленном положении. Плевать, не впервые.       И снова тошнит.       Он устал от краткой формы своего имени, спадающего с губ Дилана, словно драгоценный камень, который нужно хранить у сердца. Он устал от опостылевшего “Джонни”, вылетающего смешком, словно выстрел в глотку. Он устал от “Дейв”, хотя использовал его лишь раз, в том чёртовом подвале.       Он просто устал от этих масок.        Разговора не получается. Лололошка всё-таки уходит на “задание”, а под утро возвращается абсолютно пьяным.        А ведь так действительно легче. Легче переносить властный горделивый шёпот, легче переносить резкие стоны, легче переносить липкое чужое семя, равномерно стекающее по его телу.        Снисходительная подачка в виде душа – неприлично огромного, чересчур горячего – отрезвляет. И до утра снова приходится пить.        Возможно, забыть прошлые приключения в других мирах – не такая уж плохая идея.        Клео ругается, что Лололошка слишком часто водит Дилана домой – мистер Риордан ведь заметит. Лололошка пишет Дилану, чтобы тот больше не приходил.       Дилан всё равно приходит и насильно суёт под нос телефон с записями уличных камер напротив дома Санчеза. И просто молча ждёт ответа.        Лололошка не отвечает, его рвёт прямо на этом месте.        Дилан так же молча убирается и тащит Лололошку за собой. В какой-то дешманский отель – “задолбал розовый цвет у Солуса” – где вытряхивает из него душу, пытаясь добиться хоть слова объяснений. А что здесь говорить? У него задания. Ему нужно их выполнять.       Иногда Лололошке казалось, что он просто автоматон, настроенный на исполнение поручений. Будто бы он не может отказаться просто из-за своего сценария. Как Солус не может перестать говорить загадками и, даже отказываясь, всё равно помогать.        Лучше бы так оно и было. Тогда можно было бы попросить Дилана переписать его код.       А ведь если подумать, то больше всего Санчез боялся именно смерти. И именно её он получил, почти что от рук его личного “Джонни”, к которому уже, можно сказать, даже привязался. Которого почувствовал – и пометил – своим.        Лололошка на краткое мгновение задумывается об этом факте. Но долго переживать ему некогда – события разворачиваются слишком быстро. Побег от Евсея, помощь всевидящего Дилана, спасение Солусом, возвращение домой к “беспокоящимся” соседям.        Междумирец в кошмарах смеётся. “Тебе запретили помнить”.        Лололошка усмехается в ответ. Вот и хорошо.        И застреливает Междумирца, возвращая наиболее недавние отрывки воспоминаний. Где-то до Поэны. А может быть, даже до Алотерры.        Смерть Санчеза ожидаемого освобождения тоже не принесла. Маска “Джонни” теперь как будто навечно пристыла к лицу Лололошки.        Он выступает под этой маской на телевидении, получая поддержку Дилана.       Дилана, который с того самого момента в отеле к нему больше не притронулся. Дилана, который смотрел на него почти что щенячьим взглядом. Дилана, который с сожалением говорил о возможном уходе Ло, и вновь и вновь спрашивал, не хочет ли тот остаться, не получая никакого ответа.       Дилана, который всё понимал.        И который всё понял даже в момент прощания, когда Лололошку тянуло обратно в свою реальность. Домой. Туда, где, может быть, потеряв при переходе память, он сможет начать жизнь с чистого листа.        А может быть, ему придётся жить ещё вечность, не имея больше возможности забыть. Ведь теперь ему никто не “запрещает”.