Часть 1
7 апреля 2025 г., 21:23
Утренний туман рассеивался над лесом, обнажая пологие склоны холмов, покрытые сосновыми рощами. Солнце едва поднялось, но отряд всадников уже углубился в чащу. Впереди ехал Тэхён, Владыка Великой Империи Лунъюэ, его серебристые волосы сияли в рассветных лучах, словно корона из лунного света. Простой народ не зря прозвал его Юэхэй — благословленный луной. Необычный цвет волос, редчайший в землях от Зеркальных морей на востоке до Лазурных гор на западе, многими воспринимался как знак особой милости богов, предвестие долгой и славной власти.
Всадники текли между деревьями темной рекой. Чонгук ехал чуть позади императора, но не как простой охранник — как один из приближенных, получивший честь охотиться вместе с императором. Его короткий лук был закреплен у седла, а колчан полон стрел с черным оперением. Хотя его основной обязанностью оставалась защита императора, сегодня он был и охотником тоже — Тэхён настоял на этом, зная, как Чонгук ценит возможность продемонстрировать свое мастерство.
— Его Величество в хорошем настроении, — негромко сказал Марк, один из личных стражников, поравнявшись с Чонгуком. — Говорят, восточный царь привез отличные дары.
Чонгук кивнул, не отрывая взгляда от серебристой головы, мелькающей между деревьями впереди. За три дня с прибытия восточной делегации столичный дворец превратился в улей, полный слухов. Везде шептались о щедрых дарах, о торговых соглашениях, но больше всего — о принцессе с кожей цвета меда и волосами цвета ночи. Тревога и гнев сжимали сердце Чонгука, хотя он запрещал себе эти чувства. Бывший раб, пусть даже сейчас возвышенный до положения приближенного… Какое он имел право чувствовать что-то, кроме благодарности? Кем он был, чтобы желать большего, чем то безграничное расположение, которое Тэхён уже даровал ему? И всё же, когда принцесса улыбалась императору, что-то темное и горячее поднималось внутри, словно морская волна в шторм.
— Лишь бы Его Величество не потерял бдительности, — ответил он, заставляя голос звучать ровно.
Эти восточные цари хитры и коварны — хотелось ему добавить, но он вовремя прикусил язык.
Вчера на пиру Чонгук наблюдал, как слуги царя Сангхёна всячески старались посадить его дочь ближе к императору. Принцесса с экзотическими для империи раскосыми глазами и длинными гладкими словно шелк темными волосами улыбалась Тэхёну так, словно видела перед собой не правителя могущественной империи, а обыкновенного юношу, которого можно очаровать одной лишь улыбкой.
Чонгук отогнал эти воспоминания, не желая кормить свою собственную душевную слабость. Впереди раздались звуки рога — разведчики заметили след оленя. Отряд ускорил шаг, вскоре выехав на широкую поляну, залитую солнечным светом. Император поднял руку, и все остановились.
— Отсюда разделимся, — негромко скомандовал Тэхён. — Охотники рассредоточатся по лесу.
Чонгук не шелохнулся. Его долг требовал неотлучно оставаться при императоре, особенно когда рядом чужеземцы.
К поляне приближалась еще одна группа всадников — восточный царь со своей свитой. И с ним, к удивлению Чонгука, ехала его дочь. Принцесса восседала на тонконогой гнедой лошади, одетая в охотничий наряд, расшитый золотыми нитями. Ее длинные черные волосы были заплетены в сложную косу, украшенную драгоценными камнями.
— В наших краях женщины тоже участвуют в охоте, Ваше Величество, — улыбнулся царь Сангхён, поймав удивленный взгляд Тэхёна. — Моя дочь искусна в обращении с луком.
Тэхён улыбнулся в ответ, и Чонгуку показалось, что улыбка вышла слишком теплой.
— В таком случае, я с нетерпением жду возможности увидеть ее мастерство, — ответил император.
Восточная принцесса опустила глаза, но Чонгук заметил легкую улыбку, скользнувшую по ее губам.
Охотники разделились на группы и углубились в лес, следуя за разведчиками. Чонгук неотступно следовал за Тэхёном. Его глаза видели все: как принцесса время от времени бросала украдкой взгляды на императора, как Сангхён то и дело подъезжал ближе, завлекая Тэхёна разговором, как служанки принцессы перешептывались на своем чужом певучем языке.
Солнце поднялось выше, и воздух наполнился запахами нагретой хвои и влажной земли. Охота шла уже несколько часов, но крупная дичь все не попадалась. Чонгук знал, что Тэхён становится нетерпеливым — император любил охоту, но гораздо меньше ему нравилось возвращаться оттуда с пустыми руками.
Наконец, один из разведчиков вернулся с новостями о стаде оленей за холмом. Отряд двинулся в указанном направлении, стараясь двигаться бесшумно, но для десятков всадников это было невозможно. Поднимаясь на холм, они потревожили птиц, и те взлетели с громкими криками.
В этот же момент впереди раздался женский вскрик, резкий и испуганный. Чонгук выхватил меч прежде, чем осознал, что делает, и пришпорил коня. Лишь подскакав ближе, он увидел восточную принцессу на земле. Ее лошадь стояла рядом, нервно перебирая копытами — видимо, оступилась, запнувшись о выступающий из земли корень. Принцесса лежала на мягкой лесной подстилке, неловко подвернув ногу, а ее лицо было искажено болью.
Чонгук спрыгнул с коня и устремился к девушке, но Тэхён оказался быстрее. Император в мгновение ока очутился возле принцессы, поддерживая ее под локоть.
— Вы ранены? — спросил он с тревогой, которая показалась Чонгуку слишком искренней.
— Я… я не могу наступить на ногу, Ваше Величество, — ответила она, и ее голос был таким хрупким и беззащитным, что Чонгук невольно стиснул зубы.
Он видел, как легко и безыскусно она играла свою роль — роль хрупкой, нуждающейся в защите девушки. И он видел, как эта игра действовала на Тэхёна. И в этот момент он внезапно почувствовал себя беспомощным ребенком. Вся его сила, все его умения не могли защитить от неизбежного.
— Мы немедленно возвращаемся во дворец, — объявил Тэхён. — Принцесса нуждается в помощи целителя.
— Я могу вызвать носилки, Ваше Величество, — предложил Чонгук, стараясь, чтобы его голос звучал спокойно и отстраненно.
Но Тэхён покачал головой.
— Это займет слишком много времени. — Он повернулся к принцессе. — Позвольте мне помочь вам, госпожа.
Не дожидаясь ответа, он поднял ее на руки и усадил ее на своего коня, затем сам запрыгнул в седло позади нее. Ее черные волосы, выбившиеся из прически, на миг переплелись с его серебряными.
— Продолжайте охоту, — приказал Тэхён. — Я вернусь во дворец с принцессой.
Чонгук сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони.
— Я сопровожу вас, Ваше Величество, — сказал он твердо.
Не успел Тэхён ответить, как царь Сангхён неожиданно приблизился к ним, услышав разговор.
— Ваше Величество, — проговорил он с приторной улыбкой, — я слышал, что ваш охранник — лучший охотник в империи. Было бы жаль лишить нас его мастерства. — Он обратил взор к Чонгуку. — Говорят, вы с одного выстрела можете поразить оленя в сердце на полном скаку.
Чонгук понял маневр царя тотчас. Восточный правитель хотел оставить свою дочь с императором наедине, без присутствия того, кто, как он, возможно, уже догадался, был ближе всего к сердцу Тэхёна.
Тэхён взглянул на него, и в этом взгляде Чонгук увидел скрытое послание: «Я знаю, о чем ты беспокоишься. Доверься мне». Почти незаметная улыбка коснулась губ императора.
— Я возьму небольшую охрану, — сказал Тэхён, обращаясь к нему. — Чонгук, возглавь охоту в мое отсутствие. И буду ждать тебя во дворце. Не задерживайся слишком долго.
Его слова, произнесенные с теплотой, которую Чонгук знал слишком хорошо, могли показаться окружающим лишь обычной заботой о приближенном. Но за ними стояло гораздо большее, что Тэхён не мог открыто проявить перед чужеземцами.
Чонгук склонил голову, принимая эти слова как единственное, что Тэхён мог ему дать сейчас. Он смотрел, как император увозит принцессу, и странное чувство сжимало его сердце.
«Это не ревность, — говорил он себе, — у меня нет права на такое чувство». Тэхён никогда не принадлежал ему и не мог принадлежать — так почему же боль и тревога поднимались в груди, вопреки его желаниям? Он отогнал эти мысли прочь, презирая себя за слабость своего сердца.
Не принцесса с ее хрупким голосом и искусной игрой была опасна, а то, что восточный царь явно имел амбициозные планы на свою дочь. И эти планы могли создать сложности для императора — вот о чем следовало думать, а не о собственных раненых чувствах.
Чонгук прикоснулся к рукояти меча, словно ища в ней утешения. Его служба императору была его жизнью, его целью, его судьбой. И даже если восточная принцесса займет место рядом с троном, даже если другие женщины войдут в жизнь Тэхёна — Чонгук будет рядом. Как защитник. Как тень. Столько, сколько понадобится. Даже если император больше не призовет его в свои покои, даже если их ночи останутся лишь воспоминаниями — он останется рядом. Он молча поклялся в этом, и лесной ветер унес эту клятву, сделав ее свидетелями лишь старые деревья да духи, что жили среди них.
***
К вечеру, когда Чонгук вернулся во дворец, столица уже гудела слухами. В женских покоях шептались служанки, в казармах — стражники. Все говорили об одном: о том, как прекрасная восточная принцесса возвращалась с охоты на одном коне с императором, прильнув к его груди, словно давняя возлюбленная. Чонгук прошел через внутренний двор, направляясь к своим покоям. Завтра ему предстояли тренировки к играм, и он должен был отдохнуть. Но мысли о Тэхёне и принцессе не давали ему покоя, они жалили сильнее, чем любой клинок, с которым ему доводилось встречаться на арене. Двери его комнаты распахнулись еще до того, как он успел коснуться их. На пороге стоял Тэхён, серебристые волосы отливали в золотистом вечернем свете, проникающем через широкие окна. Безупречные черты его лица, обычно спокойные и величественные, сейчас были искажены гневом. Солнце, клонящееся к закату, окружало его силуэт сияющим ореолом, словно он сам был одним из богов, сошедших на землю. — Ты собираешься сражаться на арене! — слова прозвучали не как вопрос, а как обвинение. Голос Тэхёна, всегда спокойный и сдержанный, звенел от напряжения. — Чонгук, разве мы не договорились? Чонгук прошел мимо Тэхёна в комнату. Он старался не смотреть императору в глаза. Знал, что стоит ему взглянуть в них, в глубокие и темные, как ночное море, и вся его решимость рассыплется, как песок под ногами. — Это мой долг, — ответил он, расстегивая тяжелый пояс с мечом. — Я должен доказать свои воинские навыки. Тэхён подошел ближе, его шелковая туника, расшитая золотыми нитями с императорскими символами, едва слышно шелестела при движении. Его голос стал тише, но оттого не менее настойчивым. — Доказать кому? Мне это не нужно. — Это нужно мне, — Чонгук наконец поднял взгляд. Он хотел сказать больше, хотел объяснить, что лишь этим умением он и ценен. «Неужели ты не понимаешь, что это единственное, чем я могу пригодиться тебе? Это всё, что у меня есть. Ни дворцов, ни царств, ни даже шелковых нарядов. Только этот меч и тело, закаленное в боях». Но слова застряли в горле, словно камни. Тэхён покачал головой. Сквозь открытый балкон виднелось ясное небо, окрашенное в пурпурные и алые тона заходящего солнца, и морская гладь вдали, отражавшая это великолепие тысячами бликов. Но красота этого вида сейчас казалась насмешкой над напряжением, висевшим между ними. — Я не хочу, чтобы ты сражался, — его голос теперь звучал просяще, словно вся ярость, еще мгновение назад клокотавшая в нем, внезапно утихла, уступив место глубокой тревоге. — Тогда отдай приказ, — ответил Чонгук резче, чем намеревался. Его грубые руки с мозолями от меча сжались в кулаки. Он тут же пожалел о своих словах, увидев, как боль промелькнула в глазах Тэхёна. Снова он причинял её тому, кого поклялся защищать до последнего вздоха, снова не мог сдержать собственную гордость. — Ты прекрасно знаешь, что я этого не сделаю. Никогда, — тихо проговорил Тэхён. — Ты должен понять меня, — продолжил он, подходя ближе, так близко, что Чонгук мог ощутить тепло его дыхания и тонкий аромат благовоний, которые использовались только в императорских покоях. В его глазах мольба была почти осязаемой. — Я не хочу потерять тебя, не могу даже думать об этом. Каждый раз, когда ты выходишь на арену, я умираю от страха. Чонгук почувствовал, как внутри него что-то дрогнуло. Он знал это беспокойство — видел его в глазах Тэхёна на каждом состязании, даже если другие не замечали, как бледнели суставы его пальцев, сжимающих подлокотники трона. За идеальной маской императора Чонгук всегда мог разглядеть настоящие чувства, которые тот так тщательно скрывал от всего мира. Он отвел глаза и тихо проговорил: — Я должен быть там. Тэхён стоял неподвижно. Ему нечего было больше сказать. Слова закончились, аргументы иссякли. Оставалась лишь тишина, наполненная невысказанным. Тяжелая, как летний воздух перед грозой. — Я должен идти, Ваше Величество, — произнес Чонгук, впервые за долгое время обращаясь к Тэхёну официально. Он склонил голову в почтительном поклоне, как если бы перед ним стоял не человек, о котором он думал каждое мгновение своей жизни, а просто правитель. Этот жест отдалял их друг от друга сильнее, чем могли бы отделить стены самой неприступной крепости.***
Утро после охоты выдалось ясным и безветренным. Чонгук завершал тренировку во внутреннем дворе казарм, когда в поле его зрения появился молодой слуга в шелковых одеждах цвета лазури, характерных для женской половины императорского дворца. Юноша замер в стороне, ожидая окончания поединка. Когда последний из противников Чонгука признал поражение, слуга приблизился и низко поклонился, почти касаясь лбом мраморного пола. — Ее Величество Императрица Даяна приглашает господина Чонгука разделить с ней утренний чай в Летнем саду, — произнес он, не поднимая глаз. Услышав это приглашение, Чонгук нахмурился. Посещение женской половины никогда не сулило ничего доброго. Особенно для него. Но отказать императрице было еще опаснее. — Передай Ее Величеству, что я принимаю ее приглашение, — ответил он после долгой паузы. Когда слуга удалился, Чонгук облачился в лучшие одежды, которые у него были — простую, но безупречно сшитую тунику из темной ткани с едва заметной серебряной вышивкой, знаком личной охраны императора. Богатые наряды были не по нему. Несмотря на то, что Тэхён неоднократно предлагал ему роскошные ткани, золото и драгоценности, Чонгук отказывался. Блистать при дворе — не его удел. Его место — в тени императора, с мечом в руке. В женской половине дворца пахло смесью благовоний, цветов и пряностей — запах столь сладкий, что от него почти кружилась голова. Холодок пробежал по спине Чонгука, когда он вспомнил, как подслушал разговор двух наложниц, обсуждавших, какой яд лучше добавить в его вино. В прошлом году ему чудом удалось избежать смерти лишь благодаря тому, что привычка уличного детства — сперва обнюхивать пищу — так и не покинула его. Летний сад был скрыт глубоко в лабиринте женских покоев. Окруженный высокими стенами, увитыми вьющимися розами, он представлял собой островок умиротворения. В центре сада располагался искусственный пруд, в котором плавали белые рыбы с алыми пятнами на боках. Говорили, что император Хэджун, отец Тэхёна, приказал доставить их с далеких Нефритовых островов в подарок матери Тэхёна. Еще не дойдя до пруда, Чонгук услышал детский смех — звонкий и беззаботный, столь редкий в стенах императорского дворца. Он замедлил шаг и на мгновение остановился в тени цветущей сливы, не желая нарушать идиллическую картину своим появлением. На открытой площадке возле воды, на шелковом ковре, играли двое детей — мальчик и девочка, почти неотличимые друг от друга, с серебристыми волосами, такими же, как у их отца. Близнецам было около пяти лет, и они были увлечены игрой с маленькими деревянными фигурками, изображающими воинов и лошадей. Чонгук почувствовал, как в груди разливается тепло при виде этих двух маленьких созданий. В них жила кровь человека, занявшего все его сердце. Каждый их жест, каждый изгиб бровей, даже то, как девочка чуть наклоняла голову, слушая брата — все это отзывалось в его душе такой нежностью, которую он не мог даже выразить словами. Эти дети не были его собственными, и всё же он ощущал странную, почти мистическую связь с ними — как если бы они каким-то непостижимым образом принадлежали и ему тоже. Хо поставил деревянную фигурку воина на спину игрушечной лошади и что-то рассказывал сестре, размахивая руками. Мина слушала его с серьезным выражением лица, так напоминающим отца в минуты принятия важных решений, что Чонгук невольно улыбнулся. Никто не замечал его присутствия, и он просто наблюдал, позволяя этому моменту детской беззаботности наполнить его сердце редким покоем. — Вы можете присоединиться к ним, если хотите, — раздался мелодичный голос, вырвавший Чонгука из задумчивости. — Они будут рады. Чонгук повернулся на голос и только сейчас заметил Даяну, сидевшую под полупрозрачным навесом из светлой ткани в окружении прислужниц. Наблюдая за детьми, он не сразу обратил внимание на императрицу. — Не хочу отвлекать их. Чонгук поклонился и сделал шаг под навес. Женщину, сидевшую перед ним, никто не назвал бы великой красавицей, но в ее облике была такая грация и утонченность, какую можно было обрести лишь при дворе. На ней было платье из легкой ткани. Волосы, темные и блестящие, украшали жемчужные шпильки, подчеркивавшие ее высокий статус первой жены императора и матери наследника. Она улыбнулась, встретившись с ним взглядом, и в глазах ее мелькнуло нечто, что можно было принять за дружелюбие, если не знать ее лучше. — Садитесь же, — она указала на подушки, расположенные по другую сторону низкого стола из полированного нефрита. — Я приказала подать ваши любимые блюда. Чонгук осторожно опустился на подушки. Стол был накрыт изысканно, но без той вычурности, которая отличала императорские пиры. Несколько простых, но явно дорогих блюд были расставлены с безупречным вкусом. — Вы оказываете мне слишком большую честь, Ваше Величество, — сказал он. — Разве можно оказать слишком большую честь человеку, которому мой супруг доверяет свою жизнь? — ответила Даяна, жестом показывая служанке наполнить бокал гостя вином. — Вы, как и наш император, стали редким гостем в этой части дворца, Чонгук. Дети скучают по вам. Чонгук почувствовал укол совести. В последнее время его поглотили тренировки и обязанности при императоре настолько, что он действительно давно не навещал маленького принца и принцессу. — Прошу простить меня, — сказал он. — Подготовка к играм отнимает все мое время. Не успела Даяна ответить, как детский возглас прервал их разговор: — Чонгук! Чонгук! Мальчик заметил его первым. Близнецы мгновенно оставили свои игрушки и бросились к нему, маленькие лица сияли радостью. Мина чуть отставала от брата, но в ее глазах горел тот же восторг. — Чонгук, ты наконец-то пришел играть с нами? — спросил Хо, маленькая копия своего отца. — Ты обещал рассказать, как победил двух воинов сразу, — добавила Мина, хватая Чонгука за руку. — И показать, как пользоваться луком! Чонгук невольно улыбнулся, глядя на их сияющие лица. Отчетливо понимая, что успел соскучиться за эти полные забот дни. Он любил их безоговорочно, не только потому, что они были детьми Тэхёна, но и потому, что в их чистых сердцах не было ни капли притворства или коварства, столь обычного для дворца. — В другой раз, маленькие орлята, — ответил он, опускаясь на колено, чтобы оказаться на одном уровне с ними. — Сегодня я здесь, чтобы поговорить с вашей матерью. — Но ты же придешь к нам? — настаивал Хо, нахмурив серебристые брови. — И отец! Он тоже должен прийти! Я соскучился. — Я обязательно передам ему, — мягко сказал Чонгук. — Хо, Мина. Ваш отец Император придет тогда, когда посчитает нужным, — вмешалась Даяна, окинув детей строгим взглядом, и сделала знак их служанкам, чтобы они вновь отвели малышей в сад. Дети неохотно отступили, но Мина вдруг метнулась к своим игрушкам и вернулась с маленькой деревянной фигуркой. — Это тебе, — сказала она, протягивая ему воина с крохотным мечом. — Я попросила дяденьку-мастера сделать его похожим на тебя. Видишь? Чонгук взял фигурку и с удивлением обнаружил, что резчик действительно постарался — у маленького воина был такой же шлем и изогнутый клинок на варварский манер, напоминающий его собственный меч, который он всегда использовал в сражениях на Арене. Искусный мастер даже передал характерный изгиб лезвия и широкую рукоять. Сердце сжалось от неожиданной нежности. — Это самый прекрасный подарок, — сказал он серьезно. — Я буду беречь его. Мина просияла, и только после этого служанки наконец смогли увести детей к дальнему концу сада. — Они так привязаны к вам, — кивнула Даяна, наблюдая за Чонгуком, который все еще держал деревянную фигурку. — Игры… Я слышала, император просил вас не участвовать в них. Чонгук замер. Во дворце не существовало тайн. То, что было сказано в императорских покоях, к вечеру знала вся женская половина. — Это моя обязанность, — ответил он сухо. — Если я не способен защитить себя на арене, как я могу защитить императора? — Разумеется, — Даяна улыбнулась, но эта улыбка не коснулась ее глаз. — Я всегда восхищалась вашей преданностью. Как и все мы. Чонгук лишь кивнул, не понимая, к чему она ведёт. Он знал, что Даяна не пригласила бы его просто так, из доброты душевной. Но несмотря на то, что перед ним сейчас сидел, возможно, самый опасный человек во всём дворце, Чонгук не ощущал страха. Он не доверял этой женщине, но всецело доверял её стремлению к власти. После того как три года назад начались их с Тэхёном отношения и император навсегда забыл дорогу в собственный гарем, Даяна стала их неожиданной союзницей в войне, развернутой наложницами. В их государстве император сам выбирал преемника из собственных сыновей, и старшинство не играло здесь роли. Какую лучшую гарантию могла иметь Даяна, что ее сын останется единственным наследником, а сама она останется на недосягаемой для других ступени власти? — Я слышала, — сказала она, словно читая его мысли, — что восточная принцесса весьма хороша собой. Говорят, её волосы чернее безлунной ночи, а глаза — словно два сапфира. Чонгук почувствовал легкую тошноту. — Мне не доводилось близко рассматривать принцессу, — сухо ответил он. — О, не скромничайте, — тихо рассмеялась Даяна. — Вы были на охоте. Весь двор говорит о том, как император лично вез ее на своем коне после падения. Даяна смотрела на него в упор, и глаза её, тёмные, как омуты, пристально изучали каждую его реакцию. — Ее отец оказал нам честь своим визитом, — уклончиво произнес он. — Император лишь проявил должное гостеприимство. Даяна показалась ему разочарованной. Она покачала головой, и жемчужины в ее волосах мягко звякнули. — Вы знаете, Чонгук, — сказала она тихо, — иногда я удивляюсь вашей… сдержанности. Вы позволяете себе лишь то, что дает вам император, никогда не требуя большего. Даже когда это касается вашего сердца. Чонгук молчал, наблюдая, как по пруду расходятся круги — одна из рыб выпрыгнула и снова ушла в глубину. — Возможно, — продолжила Даяна, и в её голосе промелькнули нотки нетерпения, — вам следует быть более… решительным. Вы понимаете, о чем я? — Не уверен, что понимаю, Ваше Величество, — холодно отозвался Чонгук, хотя прекрасно понимал ее намек. Даяна вздохнула, чуть заметно закатив глаза. Её терпение явно подходило к концу. Складка меж бровей выдавала плохо скрываемое раздражение. — Вы любите его, — произнесла она прямо. — И я знаю, что он любит вас. Но он также император, а императоры не всегда вольны следовать своим желаниям. Если восточный царь предложит свою дочь в жены, отказ может быть воспринят как оскорбление. Чонгук молча слушал, но ему ужасно хотелось встать и уйти, подобно воину, оказавшемуся без оружия посреди вражеского лагеря. Все коварство этих душных садов было чуждо ему. — Он император, — повторила Даяна, и на этот раз в её голосе отчетливо прозвучала сталь. — Именно поэтому он не может сам решить этот вопрос. Вам следует избавиться от этой… проблемы, пока она не стала серьезной. Тэхён не должен даже думать об этом. У него и так достаточно забот. Чонгук не мог больше этого выносить. Он резко поднялся, расплескав чай. — Простите меня, Ваше Величество, мне пора, — сказал он. — Нужно готовиться к завтрашнему сражению. Даяна смотрела на него долгим взглядом, в котором читалось разочарование пополам с раздражением. — Вы отказываетесь бороться? — спросила она. — Чонгук, сейчас не время для ложной скромности. Если вы не предпримете меры, то можете потерять его навсегда. Чонгук почувствовал, как внутри поднимается знакомая волна беспомощности. Даяна говорила именно о том, что он почти каждую ночь видел в своих кошмарах, от которых просыпался в холодном поту. Сколько раз, глядя на улыбку Тэхёна, он задавался вопросом: сколько это продлится? Но даже в своих самых потаенных мыслях он не смел требовать большего, чем ему давали. Не вчерашний раб, вырванный с арены, должен указывать благословленному луной, как ему распоряжаться своей жизнью. — Я не могу диктовать ему, с кем говорить и кого принимать, — тихо ответил он. — Это не моя роль. — Тогда что же ваша роль? Умереть за него на арене? — в голосе Даяны впервые прорезались резкие нотки. — Или молча наблюдать, как другие будут бороться за его внимание и получать то, что могло бы принадлежать вам? Чонгук поклонился, не отвечая на ее вопрос. — Благодарю за приглашение, Ваше Величество, — он на мгновение перевел взгляд на играющих вдалеке детей и вдруг почувствовал, как сердце сжимается. — С вашего позволения, я навещу Хо и Мину после игр, — добавил он тихо. Чонгук еще раз поклонился и направился к дворцу. Он чувствовал на себе тяжелый взгляд Даяны. В коридорах женской половины он прибавил шагу, стремясь поскорее вернуться в привычный мир — мир оружия, доспехов и простых воинских правил. Там все было ясно. Там он знал свое место. Шаги Чонгука эхом отдавались в мраморных коридорах, пока он спешил в свои покои, где его ждал меч и доспехи. Маленький деревянный солдатик согревал его ладонь. Завтра он будет сражаться на арене, и, как всегда, каждая его победа будет посвящена лишь одному человеку. Единственному человеку, ради которого он когда-то решил жить, а не умереть.***
Солнце едва показалось над горизонтом, когда Чонгук проснулся в своих покоях. Первые лучи света пробивались сквозь занавеси, окрашивая комнату в бледно-золотистые тона. Его ждала арена — песок и кровь Великих Игр. Хотя Тэхён просил его больше не сражаться, Чонгук не мог избежать этого. Воинское искусство было единственным, чем он владел в совершенстве. Единственным, что наполняло его жизнь смыслом, помимо присутствия в ней человека с серебристыми волосами. Чонгук вытащил из сундука доспехи, потертые и исцарапанные от многих битв. Металлические пластины покрывала тонкая гравировка — рисунок серебристого полумесяца. Благословленный луной. Никто не знал, что защитная пластина над грудью была сделана по особому заказу: на внутренней стороне был выгравирован знак императорского дома — знак, что все равно всегда был над его сердцем. Чонгук медленно надевал доспехи. Пока он облачался в боевое снаряжение, в его памяти вырисовывался день — рубеж между двумя жизнями, граница, после которой все обрело смысл. Его схватили за руки и втолкнули на песок ярко освещенной солнцем арены Великих Игр. Ему было всего двенадцать, но он был высок для своего возраста, жилист и силен от вечного бега, драк и выживания на улицах. Семь долгих лет прошло с тех пор, как императорские солдаты вошли в их дом. Песок был горячим и обжигал ступни сквозь тонкие сандалии. Вокруг ревела толпа. Чонгук сощурился от яркого света. Он знал правила — либо убьешь, либо умрешь сам. Но ни то, ни другое не имело для него никакого значения. Что-то внутри него давно умерло в тот день, когда он увидел, как кровь его близких разливается по земле. Ни один из тех, кто называл себя другом семьи, не вступился, не произнес ни слова в их защиту. «Я уже мертв», — подумал Чонгук, глядя на рукоплескающую толпу. Нищета и голод сделали его выносливым, но вместе с тем бесконечно уставшим от жизни. Аренный бой казался не такой уж плохой возможностью расстаться с ней. Против него выпустили опытного гладиатора — крупного мужчину со шрамами на всём теле и яростным, почти звериным взглядом. Бой был коротким. Чонгук даже не успел сделать и пары ударов. Молниеносный выпад, и он оказался на спине, придавленный к песку, с клинком у горла. Победитель не смотрел на него — его взгляд был устремлен на трибуны, где тысячи глоток скандировали одно слово: — Смерть! Смерть! Чонгук не видел их лиц — всё сливалось в размытое пятно, кроме императорской ложи, куда невольно устремился его взгляд. В центре восседал человек с седой, коротко подстриженной бородой, в богатой тоге глубокого синего цвета. Его лицо было абсолютно бесстрастным — лицо того, для кого смерть одного жалкого сироты не значила ровным счетом ничего. Внутри Чонгука вдруг шевельнулось слабое, но отчетливое желание сопротивляться и умереть не так просто. Сегодня у него был шанс. Возможно, если бы он не был таким слабаком, ему удалось бы подобраться ближе к императору, убить его и отомстить за родителей, за разоренный дом. Но теперь уже поздно думать об этом — его уже прижимали к земле, и острие меча упиралось в кожу. Чонгук закрыл глаза, даже на сожаления не осталось сил. Он лишь желал, чтобы скорее закончились эти бесконечно растянувшиеся последние мгновения его жизни. И вдруг среди общего гула послышался голос — пронзительный, чистый и властный: — Жизнь! Что-то в этом голосе заставило Чонгука открыть глаза. Молодой юноша в белоснежной тоге с серебряным шитьем по краям поднялся со своего места рядом с императором. Его необычные волосы, серебристые, словно лунный свет, сияли в лучах полуденного солнца, а глаза казались темнее самой глубокой ночи. Юноша поднял руку с выставленным вверх большим пальцем — жест был столь решительным, что шум толпы на мгновение стих. — Жизнь! — повторил юноша громче, и в его голосе звучала твердость, не допускающая возражений. Толпа взревела, теперь уже одобрительно. Им было решительно все равно, какое решение принять — их увлекала сама игра власти над чужой судьбой. Император медленно повернулся к юноше, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на раздражение, но он быстро справился с собой и тоже поднял палец вверх. Все взгляды были устремлены на них — сотни глаз вперились в мальчика на песке и в принца, дарующего ему жизнь, словно какой-то милостивый бог, неожиданно спустившийся с небес. Но Чонгук не видел этого. Ни императора, ни толпы. В эту минуту все в мире перестало существовать для него, кроме одного человека. Его серебристые волосы развевались на ветру, а лицо словно светилось изнутри. Чонгуку казалось, что он смотрит на него с мягкой нежностью, такой, какой едва ли кто-либо смотрел на него в этой жизни. Это мгновение невидимой чертой навсегда разделило его судьбу. И прошлое рассыпалось, словно песочный замок. Он перестал быть сыном репрессированного чиновника, он перестал быть уличным беспризорником, он перестал быть рабом. Он стал тенью, идущей по следу человека с серебряными волосами. Чонгук тряхнул головой, отгоняя воспоминания. Он затянул последние ремни доспехов и подхватил меч — тяжелый клинок с изогнутым лезвием, отполированный до зеркального блеска. Он покинул свои покои и направился к Великой Арене, где толпа уже ревела в предвкушении кровавого зрелища. Крики становились всё громче по мере его приближения к аренным воротам. Восточный царь особенно настаивал на играх, желая посмотреть на прославленного воина, о котором ходило столько легенд. Жажда крови в нем, казалось, была столь же сильна, как и желание возвести свою дочь в императорскую постель. Раздался звук роговой трубы, и арена взорвалась аплодисментами. Он слышал, как глашатай представляет его: — Чонгук из Нииса, начальник императорской стражи, непобежденный воин! Ворота скрипнули и медленно раскрылись. Он вышел на арену, его окутало облаком пыли, которая поднялась от его шагов. Солнце уже высоко поднялось над горизонтом, раскаляя добела и без того горячий песок под ногами. Вскинув меч, Чонгук отсалютовал императорской ложе. Тэхён, сидевший на возвышении в богато украшенном кресле, поднял руку, приветствуя его. Его лицо казалось спокойным, но Чонгук видел тонкую морщинку между его бровей. Рядом с ним сидела восточная принцесса, ее тонкая лодыжка была перевязана шелковой лентой. Она улыбалась, поглядывая с любопытством на Чонгука. С другой стороны от императора восседал ее отец, жадно наблюдая за происходящим. Противники Чонгука уже ждали его — трое искусных воинов с разным оружием, каждый из которых жаждал сразить легендарного главу императорской стражи. Раздался второй сигнал трубы, и противники сошлись в смертельном поединке. Первый воин выбросил вперед копье, целясь Чонгуку в грудь. Тот отбил удар своим мечом и крутанулся, уходя от выпада второго, вооруженного коротким кинжалом. Третий, с огромным двуручным мечом, делал размашистые удары, заставляя Чонгука отступать. Толпа ревела, предвкушая кровавое представление. Чонгук двигался между противниками, словно в танце, его тело помнило каждое движение, отточенное годами тренировок. Копейщик снова нанес удар, на этот раз быстрее, и острие царапнуло предплечье Чонгука. Кровь медленно заструилась по его доспеху, но он не обратил на это внимания. Развернувшись, Чонгук нанес стремительный удар, и копейщик упал, потеряв равновесие. В одно мгновение Чонгук оказался возле него, острие меча упиралось в горло поверженного врага. Толпа замерла. Чонгук поднял взгляд на императорскую ложу. Тэхён сидел неподвижно, его глаза были устремлены на арену, лицо ничего не выражало. Но Чонгук знал его слишком хорошо — он видел, как напряжены его плечи, как побелели костяшки пальцев, сжимавших подлокотник трона. Тэхён, словно очнувшись от глубокого оцепенения и не сразу осознав, что от него ждут решения, медленно поднял палец вверх. На лицах многих, в том числе и восточного царя, отразилось откровенное разочарование. Чонгук отступил от поверженного воина, повинуясь императорскому решению. В этот момент двое других воинов атаковали одновременно. Меч второго ударил по его нагруднику, не причинив вреда, а кинжал третьего просвистел в опасной близости от его лица. Чонгук отскочил, сделав поворот вокруг своей оси, и ударил плашмя мечом по спине третьего противника. Тот упал в песок, задыхаясь от удара. Оставался только воин с двуручным мечом, чей огромный клинок рассекал воздух с угрожающим свистом. Чонгук парировал удары, но сила противника была столь велика, что он отступил на несколько шагов. Толпа вопила и топала ногами. Краем глаза он видел лицо Тэхёна, его расширенные от страха глаза, его слегка приоткрытые губы, словно он хотел что-то выкрикнуть. Отметив это мимолетным взглядом, Чонгук сосредоточился на противнике. Выждав момент, он плавно двинулся вперед, уклоняясь от мощного размашистого выпада, и, скользнув в облаке пыли вплотную к противнику, нанес резкий удар в незащищенную часть его бедра. Воин зарычал от боли, его меч выписал неловкую дугу, и Чонгук, воспользовавшись этим, выбил оружие из его рук. Затем, развернувшись, ударил его рукоятью своего клинка в висок. Последний противник рухнул на песок, потеряв сознание. На секунду воцарилась тишина, а затем толпа взорвалась восторженными криками, начиная скандировать: «Чон-гук! Чон-гук!». Его имя гремело под сводами арены, отражаясь от древних стен. А сам он стоял посреди поверженных врагов, словно живое воплощение бога войны. Восточный царь хлопал в ладоши с нескрываемым восхищением, а его дочь смотрела на Чонгука со странной смесью страха и любопытства. Но Чонгук не видел никого, кроме Тэхёна. Остальные люди на трибунах были для него не более чем размытыми тенями, лишенными формы и значения. Он встал на одно колено и склонил голову в глубоком поклоне, отдавая почести своему императору. Он посвящал этот триумф, как и все предыдущие, только ему. После игр начался очередной пир, но Чонгук не видел смысла там присутствовать. Во дворце и без него хватало празднующих: придворных, жаждущих царской милости, заморских гостей, алчущих выгодных союзов. Лучшие стражники, собственноручно обученные и проверенные им в бою, следили за безопасностью Тэхёна. Он мог позволить себе эту маленькую слабость — несколько часов уединения после изнурительного сражения. Он поспешно покинул арену, как только толпа начала расходиться, и вернулся в свои покои. Служанки уже наполнили его купальню горячей водой, и он погрузился в нее, смывая пот и пыль арены. Его мысли вернулись к Тэхёну. Когда их взгляды встретились на арене, он увидел в глазах императора ту же тревогу, что и в день, когда они впервые увидели друг друга. Тогда Тэхён был принцем, теперь — императором, но его глаза не изменились. В них все еще была доброта, которая однажды спасла одну никому не нужную жизнь. Рана на плече горела, и Чонгук поморщился, когда погрузил ее в горячую воду. Он не хотел, чтобы лекари суетились над ним — это была всего лишь мелкая царапина, не первая и не последняя его рана. Все они заживали, оставляя на теле шрамы — следы той жизни, которую он выбрал, чтобы быть рядом с человеком, который спас его. Пока Чонгук отмокал в купальне, во дворце продолжался пир. Восточный царь, без сомнения, использовал возможность, чтобы еще сильнее продвинуть идею о браке его дочери с императором. А Тэхён? Он улыбался и кивал, как подобает императору, вежливо откладывая решение на потом? Или, возможно, он действительно задумывался о новом браке, о новой жене, которая могла бы родить ему еще наследников? Чонгук потряс головой, раздосадованный, что даже после боя, который обычно отчищал его разум, эти мысли, словно назойливые мухи, не давали покоя. Разве он настолько слабый, настолько мелочный человек? Тэхён и так давал ему больше, чем мог, имел право давать человек, обделенный подобной властью. В этот момент дверь в его покои открылась. Чонгук вскинул голову, вглядываясь в сумрак, рука автоматически потянулась к мечу, лежавшему рядом с купальней. А затем он увидел серебряные волосы, мерцающие в свете масляных ламп, и темные, как ночь, глаза. Тэхён вошел в комнату, закрыв за собой дверь. — Почему ты не пользуешься императорскими купальнями? — спросил он тихо, подходя ближе. — Я говорил, что ты можешь распоряжаться всем в этом дворце, как пожелаешь. — Мне довольно и этого, — ответил Чонгук, опуская взгляд на воду. Пар поднимался от поверхности, обволакивая комнату тонкой дымкой. — Почему ты покинул пир? Это может быть расценено неправильно. Тэхён качнул головой, отбрасывая со лба серебристую прядь. — Меня не волнует, как это будет расценено. Вместо дальнейших объяснений он молча взял кусок льняной ткани, опустился на колени возле купальни и принялся осторожно омывать плечо Чонгука, где красная полоса царапины выделялась на смуглой коже. Его движения были нежными, почти благоговейными, словно он касался не огрубевшей от тренировок кожи воина, а священной реликвии. Чонгук замер, наблюдая, как самый могущественный человек империи, возможно, во всем известном мире, выполняет для него работу банного слуги. В этом было что-то противоестественное, нарушающее порядок вещей, установленный богами. И в то же время — непреодолимо правильное. Так было всегда между ними, словно законы и обычаи, созданные для простых смертных, не имели над ними власти. Тэхён поднял глаза, черные и глубокие, как безлунная ночь, и перестал омывать рану. — О чём ты думаешь? — спросил он тихо, и рука его скользнула к шраму, пересекавшему ключицу Чонгука — память о поединке, когда тот едва не расстался с жизнью. Чонгук не ответил, но по его лицу все было ясно — Тэхён читал его мысли с такой легкостью, словно Чонгук был для него открытой книгой. — Это из-за восточной принцессы? — В голосе его не звучало упрека, лишь искренняя озабоченность. — О чём ты? — попытался изобразить непонимание Чонгук, но его выдали глаза, темные и пронизанные затаенной болью. — Ты такой глупый, — произнес Тэхён с немного грустной улыбкой. Он наклонился ближе и прикоснулся губами к лицу Чонгука, затем к его плечам — ко всему, что не было погружено в воду. — Мне одновременно и приятно, когда ты так ревнуешь, и больно, — проговорил Тэхён, не отстраняясь. — Ты настолько не доверяешь мне? Их взгляды встретились, и Тэхён, до того стоявший в тунике у бортика купели, медленно сбросил одежду. Шелк мягко скользнул по белой коже, на которой не было шрамов, — Тэхён не был рожден воином, его битвы вершились в тронном зале и военных шатрах. Обнаженный, он опустился в горячую воду напротив Чонгука, и вода обняла его тело, словно бесценное сокровище. Чонгук видел, как Тэхён читает в его глазах все — весь тот страх потерять и одновременно страх признать, что это его. Потому что как только Чонгук позволит себе поверить, боги непременно отнимут у него все, как уже случалось прежде. — Тогда почему? — спросил Тэхён, придвигаясь ближе в воде, которая казалась не горячей, а ледяной в сравнении с жаром его тела. — Ты все знаешь про меня. Я уже давно выбрал тебя. Сердце не примет никого другого. Сколько раз мне нужно сказать тебе это, чтобы ты понял? — Тэхён… — выдохнул Чонгук, но не смог продолжить. Тэхён уже не раз поднимал эту тему, и, как всегда, Чонгук не в силах был что-то ответить. Да и как он мог? Любое его слово было бы признанием эгоистичного желания. «Да, останься со мной. Никого и никогда не хочу видеть подле тебя». Это вполне нормальное желание, если ты любишь кого-то, но только если этот кто-то не владыка Великой Империи, чьи бескрайние земли объединяют десятки народов под единой властью. Чонгук отвел взгляд, не зная, что сказать, но Тэхён притянул его лицо к себе ладонями, заставляя смотреть в глаза. В этот раз он, похоже, не намерен был уступать. Его лицо горело решительностью и даже какой-то отдаленной злостью. Он всегда был таким искренним наедине с ним. Чонгук мог видеть каждую эмоцию, сменявшуюся отчетливо на его лице: страх, непонимание, твердость, надежду. Неожиданно Тэхён произнёс: — Ты из Нииса. Люди там поклоняются Богине Луны. Скоро в столице возведут ее храм. Чонгук нахмурился, не совсем понимая, о чем ему говорит Тэхён. — Я давно отказался от этих богов, — сказал он тихо. Боги не слышали его мольбы, когда он остался один, когда голодал и мерз. Боги ничего не сделали для него в этой жизни. Всем, что он имел, он был обязан не богам, а человеку, сейчас смотрящему на него с решительностью и невероятным упрямством. — И всё же ты оттуда, это боги твоего рода, — Тэхён на секунду сделал паузу, глядя прямо в глаза Чонгуку. — Когда строительство будет закончено, мы придем туда и принесем клятву. Чонгук не сразу осознал смысл сказанного, но когда понял, его сердце забилось так сильно, что даже вода в купели, казалось, заволновалась. В ужасе он мотнул головой, не в силах произнести ни слова. — Это мой последний шанс, — сказал Тэхён с легкой улыбкой, словно речь шла о незначительном деле, а не о решении, способном изменить судьбу целого государства. — Может, после этого ты наконец поверишь мне, любовь моя. Тэхён никогда не боялся идти против течения, продвигать решения, которые казались именно ему необходимыми, даже если все вокруг были против. Он по-настоящему стал головной болью для всех сенаторов. И тем не менее, большинство его идей, благодаря природной дальновидности, приносили неожиданные, но благоприятные плоды. Чонгук помнил день его восхождения на престол. Он тогда уже был известным воином на арене, и его господин позволял ему свободно ходить по городу в дни, когда не было сражений. В тот день колокола звонили с рассвета и до заката, на улицах жгли благовония, а храмы ломились от толп молящихся. Чонгук стоял тогда в толпе, лишь издалека наблюдая серебристые волосы на помосте у главного храма. Тогда он был лишь одним из тысяч, смотрящих на нового императора, и не смел даже мечтать оказаться рядом с ним. Теперь же он был ближе всех к трону — не по положению, но по доверию. Только Чонгук знал, что, несмотря на видимую импульсивность, Тэхён всегда долго обдумывал все решения, касающиеся государства. Но в обычной жизни Ким Тэхён был совсем другим — открытым, порывистым, безрассудным даже. Таким Чонгук видел его лишь за дверями их общих покоев, и таким любил больше жизни. Но это безрассудство не сойдет Тэхёну с рук. Не в этот раз. Чонгук был уверен. Публичная клятва перед богиней вызовет бурю в империи, и ради чего? Неужели его печаль была настолько очевидна, что Тэхён вынужден был решиться на нечто подобное? Ему не нужно это, он не желает вымогать у Тэхёна обещания, которые станут для него бременем тяжелее императорской короны. Чонгук схватил ладонь Тэхёна и постарался звучать как можно мягче, чтобы успокоить его. Тэхён с этим решительным, блестящим от возбуждения взглядом казался охваченным лихорадкой. — Тэ, мне не нужно это, — ответил Чонгук, стараясь звучать убедительно. — Мне достаточно того, что ты здесь со мной. — Тогда это нужно мне. Хорошо? — Тэхён снова улыбнулся, и в его глазах заплясали золотые искры от отражений масляных ламп. Чонгук уже не мог сдержать досады. — Разве ты не понимаешь, к чему это приведет? Что скажут сенаторы, жрецы, твои вассалы, простые граждане? — У меня уже есть наследник. Это всё, что должно волновать сенаторов. Остальные не имеют надо мной власти, поговорят об этом и забудут. К тому же, если богиня дозволяет это, значит, жрецам нечего будет сказать. Чонгук покачал головой. Он чувствовал бессилие. Он должен был сопротивляться. Но не мог, не хотел. В конце концов он оказался так слаб духом. Тэхён не отводил взгляда, ища ответ в черных глазах напротив. И он словно бы нашел его, потому что улыбнулся уже совсем искренне и уверенно, словно светясь изнутри. Он легко прикоснулся губами к чужим, а потом придвинулся ближе, прижимаясь обнаженной грудью к чужой, и зашептал на ухо: — Верь мне, любовь моя. Ты больше не сможешь убежать от меня. Ты станешь моим навсегда, а я твоим. Тэхён снова отстранился, чтобы взглянуть на Чонгука. В его глазах плясали искорки счастья, в этот момент он был прекрасен, словно одно из божеств, которым поклонялись в дальних уголках империи. — Я люблю тебя, — окончательно сдался Чонгук, понимая, что никогда не сможет противостоять этому человеку. Тэхён вздохнул, рукой осторожно проходясь по свежей царапине на плече, и Чонгук ясно увидел в его глазах печаль. — Я тоже люблю тебя. Даже когда ты делаешь мне больно подобными выходками. Когда ставишь под угрозу свою жизнь без всякой на то причины. Может, после обручения ты станешь послушнее? Его голос стал игривым, и Чонгук отвернулся, чувствуя, как лицо залило румянцем. Тэхён невесомо проходился рукой по всем его старым шрамам — следам многочисленных сражений и испытаний, через которые ему довелось пройти в этой жизни. Шрамы от кнута на спине, полученные в школе воинов арены, когда он едва начал обучение; глубокий порез на бедре от первого настоящего боя; рваная рана на груди, оставшаяся после покушения на императора, когда Чонгук закрыл его собой. Тэхён снова вернулся взглядом к его лицу. Он взял горящее от смущения лицо Чонгука, повернул его к себе и поцеловал влажно и глубоко. Настойчиво придвинулся ближе, прижимаясь еще крепче грудью к груди, переплетаясь ногами под водой. Они поднялись из ванны, не разрывая поцелуя, и Чонгук повернулся, подставляя под горячие поцелуи шею и лопатки. Он оперся о бортик купели, а Тэхён продолжил целовать каждый сантиметр его кожи с нежностью, обводя каждый шрам с благоговением и грустью, словно желая стереть их с любимого тела. Чонгук не желает их стирать. Каждый из них словно напоминание, еще одна ступень на пути, который привел его к этому человеку. К человеку, который когда-то спас его жизнь жестом простой милости, а теперь владел всем его существом. Тэхён медленно провел своими длинными, утонченными пальцами по спине Чонгука, словно художник, изучающий каждый изгиб позвоночника. Он зарылся носом в его влажные, слегка спутанные волосы на затылке, и его ладонь, продолжая путь ниже, нежно скользнула к расщелине, едва касаясь напряженного колечка мышц. Чонгук издал тихий и полный предвкушения стон. — Я безумно соскучился за эти дни, — прошептал Тэхён. — Из-за этих чертовых приемов я даже не мог увидеть тебя. — Его слова, обволакивая ухо горячим, влажным дыханием, посылали мурашки по всему телу, пока он продолжал дразнить и ласкать Чонгука. — Обопрись, — тихо, но настойчиво произнес Тэхён, слегка надавливая на поясницу Чонгука. — Тебе нужно расслабиться. Чонгук глухо застонал и почти лег на холодный бортик ванной, почувствовав, как ледяная поверхность касается его разгоряченной кожи. Вода выплеснулась через край ванны, потому что в это мгновение Тэхён резко опустился на колени прямо за его спиной. Тэхён положил руки на бедра и аккуратными движениями раздвинул половинки, и уже через секунду Чонгук почувствовал, как горячий влажный язык прикасается к нему. Тэхён принялся нежно и осторожно, словно обращаясь с чем-то хрупким, кружить вокруг отверстия. Слегка надавливая языком на сжатое колечко мышц сначала совсем невесомо, но с каждым разом все глубже и настойчивее. Чонгук дышал все тяжелее, быстрые, неглубокие вдохи сливались с протяжными стонами от умелых и постыдных ласк. Было в этих ласках что-то настолько запретное, что это сводило с ума. Только боги, равнодушные к его когда-то отчаянным мольбам, могли бы знать, насколько его возбуждение подогревается этим чувством. Как отчаянно и одновременно с этим восхитительно унизительно его тело отзывается на каждый настойчивый толчок. Тэхён, напротив, казалось, никогда не испытывал подобного стыда. В его глазах такие откровенные действия и даже разговоры о них были столь же естественны, как обсуждение государственных дел на совете. В покоях, скрытых от чужих глаз, он спрашивал Чонгука о его желаниях и предпочтениях, делая это с прямотой, которая заставляла кровь приливать к лицу воина. В эти моменты Тэхён только смеялся над ним, называя эту стеснительность очаровательной. Тэхён всегда любил вылизывать его долго и вдумчиво, расслабляя перед тем, как взять его по-настоящему. Так что к тому моменту, когда Тэхён наконец проникал в его тело, Чонгук обычно уже изнывал от нетерпения, а его нутро становилось настолько мягким и податливым, что он не чувствовал никакого дискомфорта, даже когда Тэхён, охваченный страстью, терял контроль и срывался на бешеный темп. Также и сейчас, в своей излюбленной манере, Тэхён продолжал неспешно изводить его, углубляя движения языка. Каждый влажный толчок вызывал почти бессознательное поскуливание Чонгука, который, поддаваясь этой страстной игре, все сильнее желал, чтобы чужой язык проник в него как можно глубже. Он почти не воспринимал окружающий мир — взгляд его был прикован к холодным плиткам ванной, а все тело постепенно отдавалось волнам наслаждения, в то время как его собственное возбуждение нарастало, наполняясь тяжестью. Тэхён, казалось, тоже быстро ощутил, что его язык больше не встречает никакого сопротивления. Он отстранился напоследок, оставляя нежный, почти игривый поцелуй прямо на чувствительном участке. Тэхён поднялся из воды одним плавным движением и тут же прижался сзади влажной от воды грудью к успевшей остыть прохладной спине Чонгука, обдавая его горячим паром и жаром собственного тела. Одной рукой Тэхён нежно прикоснулся к щеке Чонгука, осторожно повернув его голову к себе, и накрыл его губы с такой жадностью, словно только что они были разлучены не на минуты, а на долгие месяцы. Лицо Тэхёна пылало, он тяжело дышал оттого, что его тело было погружено все это время в горячую воду. В поцелуе ему скоро перестало хватать воздуха, и он с недовольным стоном был вынужден отстраниться. Тэхён почти облокотился на чужую спину, давая себе эту необходимую передышку, и нежно коснулся носом мочки уха Чонгука, вдыхая его запах, и почти шепотом произнес: — Чонгук… Ты такой сладкий. Такой нежный внутри… Тем временем его руки ласково скользили по чужому телу. Они мягко очерчивали живот, вызывая мурашки на коже. Его член настойчиво и игриво прижимался к промежности Чонгука, продолжая дразнить его. Чонгук едва мог сдерживать нарастающее волнение, находясь на грани между напряжением и становящимся невыносимым ожиданием. — Так что? Станешь моим? — мурлыкнул Тэхён где-то у самого уха. Чонгук ощутил, как чужие пальцы снова пробираются к его отверстию, которое все еще оставалось влажным и скользким от недавних ласк. — Я… ах… и так твой, — едва вымолвил он, — но ты нашел не самое подходящее время вести диалог. Тэхён тихо рассмеялся ему в шею, явно удовлетворенный ответом, и, не теряя ни секунды, толкнулся двумя пальцами внутрь, безошибочно находя ту точку, от прикосновения к которой Чонгук невольно выгнулся, хватая воздух в его крепких объятиях. Легко прикусив его за шею, Тэхён продолжал одной рукой нежно поглаживать низ живота, намеренно не дотрагиваясь до его возбужденной плоти, а пальцами внутри аккуратно лаская чувствительные стенки. Чонгук буквально дрожал в его руках. — Хва… Хватит… — прохрипел Чонгук, умоляя Тэхёна наконец перестать мучить его и прикоснуться к нему по-настоящему. Тэхён вновь потянулся за поцелуем, а Чонгук, даже с затуманенным ласками сознанием, инстинктивно повернул голову, чтобы встретиться с его губами. Чонгук почувствовал, как пальцы внутри на мгновение замирают, а потом, с невыносимой медлительностью, покидают его. Но прежде чем стон неудовлетворения успел сорваться с его губ, он ощутил, как что-то твердое и крупное упирается в его промежность. Его разгоряченное тело, жаждущее прикосновений, невольно подалось назад, словно само напрашиваясь на продолжение. Чонгук едва не захныкал от облегчения, когда почувствовал, как давление усиливается и Тэхён наконец проникает в его мягкое, раскрытое нутро одним плавным движением. Тэхён крепко вцепился в бедра Чонгука, при этом ни на секунду не переставая ласково вылизывать его рот, проникая языком с такой же жадностью, как ранее делал это внизу. Когда Тэхён вошел до конца, он на мгновение застыл, касаясь лбом лопаток любовника. И только переведя дыхание, он начал ритмично двигаться, вбиваясь в бедра Чонгука. С каждым его толчком вода выплескивалась за бортики ванны. Чонгук весь дрожал от смешанных, полностью захвативших его ощущений. Он крепче обхватил края ванной, подаваясь всем телом назад, стараясь еще больше сократить расстояние между ними и почувствовать каждый сантиметр любимого внутри себя. В эти секунды он, забыв обо всем, буквально тонул в Тэхёне, в его жаре, в его близости, в том, как они были слиты воедино, растворяя время и пространство вокруг. Ничто за пределами этого момента не имело более значения, а собственное горячее желание выжигало любые мысли и сомнения. Здесь, сейчас, Тэхён принадлежал только ему. Смотрел только на него. Хотел только его. И это Чонгук дарил ему это удовольствие, позволяя проникать в собственную узость. Это он вырывал из груди любимого сдавленные низкие стоны, каждый из которых Чонгук сохранял в своей памяти как тайную драгоценность. Тэхён продолжал двигаться внутри него, и в какой-то момент в глазах Чонгука потемнело от переполнявшего его пронзительного удовольствия. Чонгук чувствовал приближение к сладкой, почти мучительной точке, и его руки, больше не способные терпеть, потянулись вниз. В этот момент пальцы Тэхёна коснулись его, но не так, как он ожидал. Тэхён убрал его руки в сторону, мягко и аккуратно, прежде чем Чонгук успел прикоснуться к собственной возбужденной плоти. Не дав ему возможности самому сделать хоть что-то, Тэхён уложил его запястья на холодный край ванны и переплел их пальцы. — Попробуй так, Чонгук, — хрипло прошептал Тэхён, обжигая горячим дыханием шею. Плечи Чонгука дрожали от напряжения, мурашки бежали по всему телу от прикосновения, от того, как он был близок к кульминации. Он чувствовал, как его собственное возбуждение, оставшееся без внимания, буквально сводило с ума, но Тэхён, кажется, наслаждался этой пыткой, целуя его затылок и медленно доводя до невыносимой грани. — Ты сможешь кончить для меня так, пожалуйста? — попросил Тэхён. После этого размеренный ритм начал распадаться. Тэхён, захваченный бурей собственных эмоций, стал терять контроль, и его руки всё крепче и крепче сжимали ладони Чонгука. Воздух наполнился их совместными стонами, отдаваясь эхом от стен купальни. Толчки становились быстрее и жёстче, и Чонгук чувствовал, как его вот-вот захлестнет острая волна. Он не мог вынести больше ни секунды этого мучительного напряжения, как вдруг Тэхён сомкнул зубы на его шее. Это оказалось последней каплей. Накопившееся желание накрыло Чонгука ослепительным приливом, и он вскрикнул, выгибаясь назад и встречая толчки своим телом. Он ощущал разрядку на каждом сантиметре своей кожи, как будто она впитывала жар, который Тэхён отдавал ему с каждым движением. Время будто замедлило свой бег; каждая секунда растягивалась до бесконечности. Податливый Чонгук едва не терял сознание от интенсивности оргазма. Но даже когда тело расслабилось в сладостном облегчении, а сердце бешено стучало где-то на грани слышимости, до него долетел приглушённый голос Тэхёна. Тот не останавливался, проникая в него до самого основания. — Ты прекрасен, любовь моя, — сбивчивый шепот у самого уха. И в этот момент сильные толчки оборвались. Тэхён за его спиной содрогнулся, и Чонгук ощутил, как тепло разливается внутри него. Тэхён последний раз глухо застонал и буквально упал на его спину, обессиленный и разгорячённый. Чонгук почувствовал, как влажное дыхание касается его шеи, как тяжесть тела Тэхёна прижимает его к бортику купели; горячий пар все еще окутывал их, задыхавшихся от безумной гонки. Чонгук моргнул несколько раз, приходя в себя. Его тело все еще дрожало от пережитых ощущений, а мысли постепенно возвращались к реальности. Он ощутил, как Тэхён медленно отстраняется. Чонгук, нетвердо держась на ногах, повернулся и потянул еще более обессиленного Тэхёна, укладывая его себе на грудь. Тэхён прикрыл глаза и окончательно разомлел в его объятиях, Чонгук, даже не замечая того, стал медленно перебирать драгоценные серебристые волосы, влажные от горячего пара и пота. Пряди словно шелковые нити скользили между его пальцами, оставляя прохладные влажные следы на коже. В тишине купальни ему казалось, что он слышит стук сердца Тэхёна всё ещё гулкий и частый. Когда Тэхён начал дремать, Чонгук осторожно вышел из воды и поднял его на руки. Теплая вода стекала по их телам, оставляя влажные дорожки на мраморном полу. В его руках Тэхён казался хрупким и легким. Чонгук чувствовал, как он удобнее устраивается на его руках, обнимая его за шею и утыкаясь носом в изгиб плеча. Он что-то сонно пробормотал, но Чонгук не разобрал слов. Чонгук отнёс Тэхёна к широкой кровати, ногой отодвинув шелковое покрывало, и осторожно опустил на прохладные простыни. Тэхён, не открывая глаз, потянулся к нему, не желая отпускать. Сонный и беспомощный, он казался совсем мальчишкой. — Дай мне минуту, — шепнул Чонгук. Он поднялся, чтобы заглушить свет в комнате, и когда вернулся к постели, увидел, что Тэхён уже крепко спит. Чонгук стоял и смотрел на спящего возлюбленного. Серебристые пряди разметались по подушке, делая его похожим на какое-то волшебное существо, а не смертного человека. Обнаженное тело, покрытое тонкой испариной, блестело в мерцающем свете луны, выглядывающей с балкона, создавая вокруг Тэхёна сияющий ореол. В этот момент Чонгук позволил себе то, что не позволял годами. Он позволил себе взглянуть на Тэхёна как на своего. Не как на императора, которого он защищает, не как на господина, которому он служит, не как на любовника, с которым делит постель, а как на человека, что скоро будет принадлежать ему. Храм Богини Луны. Обручение. Клятва перед богами. Тэхён готов был сделать это для него, невзирая на все последствия. И Чонгук, наконец, признался самому себе, что он тоже этого хочет. Как сказал Тэхён — у императора уже есть наследник. И если клятва перед Богиней Луны, перед богами его предков, даст Тэхёну спокойствие и убедит всех во дворце, что их союз нерушим — почему бы не сделать это? Чонгук осторожно, чтобы не разбудить, лег рядом с Тэхёном и укрыл их обоих тонким одеялом. Тэхён сразу же придвинулся ближе, даже во сне желая быть рядом с ним. Чонгук обнял его, вдыхая знакомый запах. — Мой, — прошептал он, и это слово странно ощущалось на губах. Произносить его до сих пор было почти страшно, но одновременно так сладко, что сердце Чонгука билось, готовое разорваться от осторожного восторга и переполняющей нежности. С этим единственным словом на устах он закрыл глаза и провалился в глубокий сон, держа в объятиях самое драгоценное сокровище, которое было у него во всем мире.
