Корень огня

      

1

Век за веком стегали ветра могучую гряду, сбивали, соскабливали с её тела твердь, ибо знали — не увильнёт, не укроется и отпора не даст, привыкла за тысячелетнюю жизнь, что любые удары ей, бесконечной и нерушимой цепи, нипочём. Истончили еë, терпеливцы, до рассеянных по пустыне гор, одна другой мельче, да и те на глазах расползаются на пики и башенки под охлёстами ураганных кнутов. Смотришь вниз с остатка материнского хребта — и мураши бегут под пропотелыми одеждами. На равнине люди как люди, да сын их новый, а с такой точки зрения взглянешь, так ни лиц у них нет, ни голосов, и неизвестно, что им думается… Наблюдение огорчило всадника. Завесившись до самых глаз краем коричневого покрывала, он легонько подтолкнул эопи в жерёбые бока и поспешил убраться прочь по гребню, надеясь, что напасти по обыкновению отправятся за ним по пятам и забудут про всë другое на свете. Люди как люди, да сын их новый. Вымирает одно племя — нарождается другое. Так было и будет. Покачиваясь верхом на высоконогом звере, человек бормотал сам себе и сосредоточенно размышлял над непростым решением. Он не привык жить один и заботиться только о своих собственных делах. До недавнего времени он чаще думал «мы», чем «я», как бывает в больших и дружных семьях, но семьи у него более не было. Новой нельзя было завести — сам поймался в капкан, вот и не заманивай за собой других. Разумней жить затворником и не знаться ни с кем. На том всадник и порешил. В последний раз он обернулся к белёсым куполам чужого подземного жилища и незримо улыбнулся добрым людям. Да, он был рад. Разве что незнакомое чувство покалывало под рубахой там, где положено быть сердцу. Добрые люди назвали бы его завистью.

2

Лет десять спустя в обиталище аскета всё ещё варили змеиную похлёбку, правда, разливали уже по трём плошкам вместо одной. Опыт научил бывшего рыцаря избегать понятий «всегда» и «никогда», но, чем более странные повороты брала жизнь, тем чаще его утешала думка: в этих-то поворотах и крылось желанное постоянство. …В ночь от поля боя он бежит по следам копыт, нагоняет Мола в солончаках и по-разбойничьи сваливает его с эопи наземь, набивает синяки о дюрасталевые ноги и, вцепившись в ворот своей рубахи, свободно висящей на забраке, катится вниз по холодной груди склона, поросшей кудрями пыли. Как хорошо вновь соединиться с Силой! Мол борется и фырчит, раскалённый дожелта в ней — от презрения, от обиды, но нет-нет да и позволяет себе вообразить, будто Кеноби на него охотится, позабыв про всё другое на свете… Голод теснится низко внутри Оби-Вана, но утолить его не можно. Не после того, как пощадил Дарта Вейдера, не дав его предтече в своë время шанса. — Не строй такие глаза, — говорит Мол, распластавшись под тремя лунами, в перекрестье трёх лунных дорог. — Какие? — спрашивает Оби-Ван, поправляя на нём раскутавшееся покрывало. Забрак сбросил мёртвые рога. Его новые его не затвердели, покрытые кожей; Мол ненавидит обнажать их в таком виде — округлыми, как крохотные курганы; укус мошки им — что укол ножом. — Какие ты делаешь всегда, когда напортачил, и теперь тебе грустно. Кеноби знает, каково быть в запасе, тем, кого не выбрали бы никогда, если бы выбор был. Он обнимает Мола за плечи и устраивается головой в излуке его шеи. Зябко. Только о бывшего ситха можно обогреться. С песком в сапогах, с жалобно ноющей спиной Оби-Ван прихрамывает в пыль и в три телесных запаха, под белый купол мазанки-полуземлянки, которую они с Молом построили когда-то. В глубине Талон согнулась на топчане боком к стене, укрытая от жëлтых лун тьмою; один полумесяц плащом на другом — Люк прижался спиной к еë груди, пойманный меж широченными шароварами тви’лекки. — А Т-65В у тебя есть? — сонно интересуется Люк, теребя в руках игрушечный скайхоппер, что когда-то остался в мазанке, неотданный. — Я больше спидербайки люблю, — отвечает Талон. — Хочу стать инженером-испытателем. Об этом Оби-Ван узнаëт впервые. Пока в проходном стойле Оби-Ван привязывает эопи к жердине, Мол спускается по ступеням в жилище — легонько встряхнуть Талон за плечо. У неё под бакта-пластырями всё лицо опухло дочерна и головные хвосты иссечены. Она поворачивается: из-под чёрного татуированного века вспыхивает янтаринка глаза. Люк вскакивает с топчана, несётся мимо Мола, будто вовсе не замечает его. Спрашивает что-то у Оби-Вана, что-то тревожно говорит. Сон как рукой сняло. При виде того, как Талон обхватывает облезлыми руками шею Мола, ногами — пояс Мола, неуклюже, ибо они с учителем почти одного роста, Оби-Ван по-дурацки отворачивается. С её появлением он больше не единственный, кого Мол принимает за своего. Оби-Ван испортился в ощущении собственной особенности, в ощущении, будто ему всей душой верны и ни на кого, ни на что его не променяют. Нехорошо так себя чувствовать. Как нехорошо обрекать добрых людей на муки в память о том, кто давно погиб… — Отвези Скайуокера домой, — обращается Мол к ученице. Поставив её наземь, он направляется в дальнюю каморку, где в кадке булькает вода. Вскоре после своего прибытия на Татуин Мол узнал об истинной сущности Люка — почувствовал в Силе. Однако Оби-Ван далеко не сразу это понял. И до сих пор не мог облечь в слова, почему Мол не похитил мальчика, чтобы тренировать его как орудие мести своим обидчикам. Тот же вопрос возник, когда на сцене появилась Талон. Надо думать, бывший ситх всего-то кардинально изменил подход к уничтожению ситхов. Оби-Ван слишком хорошо знал Мола, чтобы решить, что тот сдался. Эта твёрдость характера нравилась Кеноби, жалко только, что она не всегда применялась правильно. Молча Талон берёт Люка за руку, оттаскивает его от Оби-Вана. Мальчик всё ещё порывается что-то спросить, рассказать испуганным голосом. Талон размазывает свой оттиск в Силе, завешивает от Оби-Вана свои мысли и чувства. В штрихах её красно-чёрного лица ничего не прочитать. — Ты как? — спрашивает Оби-Ван у Талон, но взор его предательски опускается к Люку, поэтому ответа он не получает. Талон выпроваживает мальчика под звëздное небо, куда Оби-Ван вывел старую эопи. Он глядит, как Люка сажают на скакунью, только чтобы вскарабкаться позади и тремя тенями, тремя лунными дорогами увезти избранника Силы в безветрие и сладкий сон. Без разговоров Оби-Ван вручает Талон свой шерстяной плащ. — Спасибо, — говорит он. — Ты всё правильно сделала. Видимо, Талон уловила лукавство в его тоне, раз уголки её рта невесело вздрагивают. Натянув поношенный бурнус, тви’лекка выдвигается в путь. Нормально ли, когда при взгляде на ребёнка невозможно представить его ни солдатом, как Асоку, ни политиком, как Лею? Ей шестнадцать. Она всё сделает, как велено, но без интуитивного знания дела, из благоразумия даже не подумав выкинуть какой-нибудь фокус. С ней гораздо проще, чем было с другими детьми, от еë поведения точно не светит сердечный приступ, но… непривычно. Хочется сказать — неестественно. Оби-Ван запирает за собой дверь и спускается обратно в полуземлянку. Он не спросил, взяла ли Талон ключи. Ничего: Оби-Ван уверен, что не уснëт ещë очень долго, как бы его ни измотала недавняя схватка с призраком прошлого — знамением будущего — на безымянной луне. В каморке Мол запускает руки под его тунику и стягивает её, подставляя раны темноте. Разворачивает Оби-Вана к себе. При виде ожогов, оставленных Вейдером — на торсе, на руке человека — его черты раскалываются на бессчётные оттенки злобы и несчастья. Мол касается багровой корки там, где раньше, покоясь головой на плече Оби-Вана, мог наматывать на пальцы завитки волос с его груди. В глазах Мола загораются солнца. И снова камни, сизый воздух, пики, морщины белые, как мел, камни, солнца под ресницами. Раньше дух опалëнного мяса в дым разъедал усталость. С сединой переродился духом злым, духом змеиным, ночами тяжелел на рëбрах под белым, как мел, морщинистым сводом пещеры. Теперь же хруст пригоревшей корки представлялся отколкпнутыми ожогами, под которыми уже наросла вторая шкура. Дух гари и пламени, злой дух пустыни убил себя сам, ибо духи — рабы надежды: они умирают, когда в них перестаёшь верить. Пена кусает кожу. Вокруг колен, острых, как кадыки, плавает красная шелуха, комочки земли, песчинки, волосы, пылинки мела — всё падает в тесные стены кадки. От клокочущей влаги исходит пар, пригревает немолодые кости. Мол лущит молча, соскребает пальмовым мочалом его старую чешую — бросить, пустую, солнечным кнутам. Мокрой рванью жжëт ссадины и порезы. Оби-Ван хочет, чтобы Мол сжал его шею и сунул его головой под кромку воды, и держал, пока чернота не ослепит, чтобы справедливо наказал его, как всегда мечтал, но тот назло не станет этого делать. Мол жмурится и свистом вдыхает сквозь зубы. Его снова обобрали. Сломали Кеноби, обесчестили Кеноби. Заставили Кеноби терзаться до конца дней. И Мола жжёт калёным железом их общее бесчестье. — Ты вернулся, — говорит он пусто. — Я обещал. Мол дерëт под проседью в волосах Оби-Вана, пробуждая довольную улыбку на его губах. — У меня было видение, — шепчет Мол, — что ты ушëл с Вейдером и больше не вернулся. Что ты присоединился к нему. Оби-Ван тихо вздыхает, порываясь обернуться. Он понимает и не ошибается, что взамен получит только шлепок по лицу — за дело. — Это была всего лишь проекция твоего страха, — говорит Оби-Ван. — Послушай, мне жаль, что я не храбрый рыцарь, готовый сразить чудовище в знак любви к тебе. Мне жаль, что я не тот человек, с которым ты себя представлял. Но признай… Если бы я решил разбить тебе оба сердца, сделал бы это мечом. Какое пошлое заигрывание! Даже Мол не впечатлëн. Он долго не отвечает, уронив руки в кипяток. У него они такие же, как у Оби-Вана — жëсткие, неприятные на ощупь, горячие. Оби-Ван хочет ощутить их у себя на горле. — Когда я увидел, насколько ты ожил после встречи с ним, после того, как провёл столько лет со мной в тоске и унынии, — голос Мола наливается злостью и горечью, — у меня не осталось сомнений, что пророчество сбудется. — И всё же я здесь. Ты не столь эффективно отравляешь мне жизнь, как себе напридумывал. И у меня больше причин унывать, чем то, что ты отказываешься снимать протезы на ночь. — Так почему ты не убил его?! — вспыхивает Мол, царапая мочалом его ожоги, словно мог смыть их, как пятна от Вейдеровых лап. Он на коленях за стеной кадки. Усталый, серьёзный — не тот Дарт Мол, которого Кеноби презирал, но тот Мол, с которым разделил Татуин — татуинскую старость, древность преданий и очагов, раскалённую добела старость мазанок, древность вздвоенных теней — по одной от каждого солнца. Его дыхание прерывисто теплит шею. Ответить бы, как джедай, что неверно губить раненого. Вместо этого… — Если бы, убив Талон, ты мог спасти триллионы незнакомцев, — голос Оби-Вана глухой, пылью липнет к губам, — хороших, плохих, невесть каких, стал бы ты это делать? Тишина. Всего на пару мгновений Мол обволакивает его, обнимает за плечи — тёплый, живой и липкий, что твоя кровца. Его бархатные рога поддевают отросшие волосы Оби-Вана. — Нет, — в его тоне трещит улыбка, — нет, это был бы джедайский поступок. Оби-Ван не знает, всхлипывает Мол или смеëтся. В Силе отблески его чувств неразборчивы. Странно — когда друг, которому доверял, на которого опирался, стирает твою жизнь в прах, а враг, которому отсёк ноги и молодость, — не отрубил и пальца, хотя мог бы, хотя должен был отрубить и больше. Оби-Ван оборачивается и признаëт это — коротким, целомудренным поцелуем. — Я любил учителя, который оставил меня одного ребëнком в зоне войны, — говорит он, большими пальцами сметая засохшую слизь с уголков чужих глаз. — Я любил монархистку, которая запретила своим людям говорить на родном языке и ссылала всех несогласных с еë политикой в лагеря на верную смерть. Я любил военного преступника, который учинил геноцид, затем другой, и ещë… Так с чего бы мне делать для тебя исключение? — Никто из них не убил кого-то, к кому ты был особенно привязан, — отзывается Мол, отводя мокрые пряди волос с его лица. — Во-первых, неправда, — горько усмехается Оби-Ван. Дарт Вейдер убил Энакина Скайуокера, а Кеноби никакого отношения к его смерти не имел. — Во-вторых, никто из них не остался бы со мной после того, что я совершил — вернее, не смог совершить. Мол хватает его за челюсть и приникает губами — глубже, крепче, с тенью злости на самого себя, которой Оби-Ван раньше не замечал. Конечно, таким образом он всего лишь поощряет мрак в Кеноби. Оби-Ван не противится.

3

Юндлендская пустошь. Северный склон плоскогорья. На дне каньона жужжали шмели: древний напев трубкоцветам и памяти о воде. Мол и Талон собрали вещи, пока Оби-Ван не проснулся. До его же возвращения на Татуин они нашли домишко подальше от фермы Ларсов, чтобы их суетное соседство больше не мозолило добрым людям глаза. По капле выдувая жидкость из бренных тел, суховей катал щебень по коричневым вади. Талон много пила, вовсе не заботясь о том, что спутникам приходится терпеть жжение в глотках. Еë воспалëнная докрасна кожа зудела и трескалась в обезвоженном воздухе. — Та девушка, что пришла за Люком, она напала на тебя? — заговорил Оби-Ван, подъехав к Талон верхом на Рух. Талон восседала на молодой эопи — Аккани. Палевая рубаха тви’лекки раздувалась ветром. Талон ответила: — Нет. Она не видела меня. Оби-Ван заметил, что Талон улыбнулась, хотя её лицо по самые скулы закутывали белые края платков, которыми она перевязала татуированные лекку и по-тви’лекски высокий лоб. Известно, что головные хвосты тви’леков чрезвычайно чувствительны к боли. Мол клялся, что наносил ученице отметины краской из особой датомирской плесени, и что процесс был «достаточно безболезненным». Оби-Ван хотел поверить. — Тогда откуда боевые ранения? — спросил он. — Ларсы, — небрежно обронила Талон. Двор хибарки был захламлен. Несмотря на запечатанные дверь и окна, в стылых изнутри стенах высились холмы песка, кое-где хлопьями слезала штукатурка, кое-где стены заново ошпаклевали. Кровать, сундуки, табуретки спали, накрытые рванью — пылью от пыли. Отбрасывая множество теней — от лун и от солнц, замотанный в брезент остов влагоуловителя клевал последнюю звезду. Оби-Ван остановился понаблюдать, как она гаснет. — Моя комната, — провозгласила Талон, открыв и даже не выронив с грохотом дверь подвала. Наскоро сколотили навес для эопи. Рух и дочь еë Аккани, подмяв под себя ноги, принялись черпать зеленоватыми губами жмых из корытца. Оби-Ван вычистил им щёткой грязь с боков и шей, пока они о чём-то измаянно ворчали. Талон лопатой выгребала песок из хижины. Медленно. Часто отдыхала, много пила. Её вены были постоянно расширены — она была летанкой. У её народа так назывались те, чья кожа покраснела от некоего тви’лекского дерматоза. Не успеешь моргнуть, как солнца прыгнут в зенит, и Талон придётся до самого вечера торчать в стенах жилища, чтобы не вызвать осложнений. Не то, чтобы она старалась чем-то помогать. Она старалась, в сущности, не привлекать никакого внимания. Поглаживая жилистую шею Рух, Оби-Ван засматривался на метания Мола. В тающей дымке утра тот бескрылой тенью парил от вышки до хозблока и обратно, не желая ничьего вмешательства, не нуждаясь ни в чьём плече. — Я прочла твою книгу, — сказала Талон резким, густым голосом, из-за которого каждое еë слово походило на бранное. От неожиданности под рёбрами Оби-Вана слабо дрогнуло. Талон редко заговаривала с ним даже по бытовым вопросам, и только если не могла обратиться к учителю. Обычно она игнорировала существование Оби-Вана, как игнорировала практически всех вокруг, кроме одного забрака. — Мол позволил тебе читать эти джедайские бредни? — Поднявшись, человек потянулся за второй лопатой в руке Талон, но тви’лекка вцепилась в инструмент железной хваткой. — Ты в своих мемуарах обо мне не написал ничего. И так жалел Асажж Вентресс, ой, бедная Вентресс… А о Моле упомянул только раз — о том, как «убил» его. Кстати, он датомирец, а не иридонец, а Вентресс не с Раттатака. А знаешь, не пиши обо мне совсем. Не хочу остаться в твоём романе местной проституткой. — Спасибо за редактуру. Того гляди, напишешь свою книгу, и кто знает, чью историю станут рассказывать? — Оби-Ван осёкся, немедленно пожалев о своих словах. — Талон, постарайся понять: эта книга — для Люка. Не для тебя. — О, я понимаю. Ничего в этой галактике не делается для меня и таких, как я. Это мы — продукты для массового потребления. — Кстати о потреблении, похоже, Молу надо помочь с ремонтом влагоуловителя. Душа моя, — повернулся Оби-Ван, — займи чем-нибудь ребёнка, ей некуда себя деть. Нечего и думать — Талон намекала на игрушечный скайхоппер. Все подарки, которые Оби-Ван выкупал у джав-торговцев на кочевье, предназначались Люку. На самом деле Оби-Ван просто не знал, что понравилось бы Талон — у неё не было никаких интересов и склонностей. Она отколупнула шелушинку сухой кожи с губы и продолжила: — Вентресс для смеха вырезала полдеревни Братьев Ночи, просто затем, что могла, и никакого хозяина над ней не стояло. Никто не заставлял еë бежать с Датомира вместо того, чтобы помогать выжившим после резни, которую она сама принесла на их головы. Так почему её ты всегда жалел, а меня презираешь, и Мола тоже, притом зная, почему мы делали то, что делали? Чем эта беспомощная жертва так сильно отличается от нас, хм? Чем, Оби? Не тем ли, что она сознательно выбрала тëмную сторону? — Это Мол тебя натаскал меня терроризировать? — Я к тому, что неблагодарная это стратегия — щадить людей только потому, что у тебя на них стояк. — Иди отсюда. — Оби-Ван схватил Талон за предплечье и потянул в сторону входа в дом. Со стороны, наверное, выглядело неуклюже, с их-то почти одинаковым ростом. — Иди проспись в своей комнате, а то, видно, тебе уже мозги нажгло. В раздражении он не заметил, насколько близко Мол успел подлететь. — Доколе ты будешь докапываться до неё? — рявкнул Мол, выдернув Талон из его хватки, да так и остался стоять, накрыв рукой еë плечи. — Я, значит? — Оби-Ван приподнял бровь. Лучи до слепоты жгли сквозь его защитные очки. На зубах песок скрипел даже за полотнищем, укрывшим череп до самых глаз. — Можем мы поговорить наедине? — с удивившей его самого строгостью спросил Оби-Ван. Спустившись к равнине, чтобы Талон их не видела и не слышала, они остановились друг напротив друга в одной из теней скалы. Оби-Ван опёрся спиной о нагретый камень. — Мы договорились, что Талон в моей юрисдикции, а Скайуокер — в твоей, — прошипел Мол, нависнув над ним. Оби-Ван сложил руки на груди. — Ты условился не лезть к ней. Я уже объяснял, что не могу вырастить её ситхом, потому что сам никогда им не был. Так какая вша тебя укусила?! — Но это Талон живёт со мной, а не Люк, — настоял Оби-Ван. — Твоя ученица ведёт себя неуважительно. Она в шаге от того, чтобы закончить, как Энакин. На самом деле ощущалась Талон в Силе не мрачнее покойной джедайки Эйлы Секуры, которую даже в Ордене непрестанно принижали из-за тви’лекского происхождения. Оби-Ван добавил, постаравшись не опустить головы: — К тому же… Ты не разочаровался во мне. Из-за произошедшего. — Куда уж дальше после того, как ты сделал меня инвалидом? — возмутился Мол. — Вот в этом и проблема, — выпрямился Оби-Ван, но Мол ни на волосок не отстранился. — Ты всё ещё видишь во мне злодея своей героической легенды, даже когда десяток лет живёшь со мной под одной крышей. Ты принимаешь мои недостатки, не вынуждаешь меня становиться лучше. Я не… С тех пор, как ты пришёл ко мне, я с каждым днём стал всё реже себя наказывать. И это плохо. — Когда я нашёл тебя здесь, то больше всего на свете жаждал заставить тебя ненавидеть собственную сущность, — напомнил Мол, коршуном таращась на него. — Насколько же ты на самом деле слеп, если не считаешь своё отношение к моей ученице изъяном. Помолчав, он продолжил с чуть заметно поласковевшим выражением: — Мой несчастный джедай… Из-за стыда тебе больно познавать себя, что необходимо для совершенствования. Стыд твердит, что ты ужасен по своей природе, против которой, увы, не попрёшь. Прежде всего ты должен отпустить чувство стыда. И я не знаю, как помочь тебе с этим, кроме как дать знать, что ты желанен для меня трусливым и наглым, благородным и подлым, ибо именно таким ты освободил меня от оков и дал мне испытать самое близкое к счастью из возможного… Даже если в глазах джедаев это сделало бы тебя достойным только боли и смерти. Чем дольше он говорил, тем заметней его будоражило — до тёмных зрачков, до сбитого дыхания в шёлковом голосе. Оби-Ван сжал Мола чуть повыше локтей, чтобы осадить; в ответ тот притянул его ближе, обвив руками пояс. Их дыхания отдавали змеятиной — Оби-Ван и Талон еë ели, а Мол только жевал. — Ты принял лекарства? — вкрадчиво спросил Оби-Ван. Мол утвердительно проворчал ему в шею, вдыхая носом аромат образовавшейся там плёнки пота. — Все? — уточнил Оби-Ван. Мол оскалился: — Да, Кеноби. — Врëшь. — Они делают меня слабым! — рассердился Мол. — Мне плевать, — Оби-Ван нахмурился. — Зато когда ты их не пьëшь, то хочешь умереть. Они совсем недавно признали, что их союз перерос в приятельство, а приятельство приобрело всё ещё непривычный для них обоих вид, показавшийся бы невозможным не то, что десять, а даже пять лет назад. Не хотелось бы ломать то, что и так держалось на голой надежде. Не то, чтобы Мол был нужен Кеноби, однако его присутствия порой… отчаянно хотелось. — Прости, что отвлёк тебя. Пойду дальше работать. — Оби-Ван попытался улизнуть, но Мол обхватил его, прижимая спиной к себе. — Перестань увиливать каждый раз, когда тебе больно подумать о своих идиотских поступках. Кеноби, — Мол наклонился совсем близко, словно опасался, что ветер подхватит и разнесёт его слова на мили окрест, — видишь влагоуловитель? Он неисправен. Его можно починить, а можно доломать, чтобы не мучаться, но тогда он уже не станет работать лучше. Понадобится другой. Мы поняли друг друга? Мол знал, о чём говорил. Они многое нашептали друг другу у костров, когда всё внутри кипело, болело, когда хотелось выть… Мол знал, что сосланные на Бандомир порочные юнглинги вроде Оби-Вана практически все там же и погибали. Знал, как учитель Квай-Гон не пошевелил и пальцем, узнав, что Оби-Ван в плену у работорговцев, ведь двенадцатилетний ребëнок заслуживал всего, что те могли с ним сделать… И заслуживал быть брошенным в шахты с рабским ошейником на горле. Оби-Ван знал о полыхающей поверхности Мустафара, где десятилетних мальчиков бросают на смерть за слабость. Знал о всепожирающей, как у щенков, любви к учителю в надежде, что однажды возможно добиться ответа у того, кто приносил лишь истязание и стыд в обмен на редкую, как вода в пустыне, гордость им… Знал о надежде на дне пропасти, что учитель придёт и спасёт. Оби-Ван понимал это чувство. — Спасибо, — сказал он, большими пальцами потирая сгибы забрачьих локтей, — что присмотрел за детьми, пока меня не было. Они были всего лишь двумя провальными проектами, двумя подонками, которые подвели всех, кто им дорог. Всего лишь два тоскливых неудачника, которым становилось чуть менее тоскливо, когда приходилось думать о чëм-то, кроме своих ошибок — о ком-то, кроме себя. В ряби на воздухе Мол перетекал между хозблоком и влагоуловителем с запчастями и инструментами в руках. В какой-то момент подозвал Талон. Они кромсали газовыми резаками, монтировали, варили. От напряжения дневной свет посверкивал. Оби-Ван запечатал все выходы хибарки мешковиной от пыли, подстелил тюфяк и опёрся спиной о рюкзаки, помарал флимсипласт своей книги, пожевал бантятины из консервов; нужно будет очистить хижину от сломанного. Он даже поставил кипятиться ягодный чай, отдававший храмовыми благовониями, но странная фрустрация никуда не пропадала. Оби-Ван помнил, каково быть влюблëнным — и смело мог утверждать, что не влюблëн. Он не испытывал того же шипучего волнения, как в отрочестве, или той же необъятной нежности, от которой было тесно в собственном теле, как к давнишним пассиям. С Молом просто было славно. Оби-Ван не мог заглянуть в его разум и выяснить, что тот ощущал при мысли о Кеноби теперь, спустя столько лет. «Мне мало о чëм оставалось размышлять, кроме тебя, пока я зверем рыскал среди трупов и химических отходов на Малом Лото… Я привык думать о тебе», — мурлыкал Мол когда-то. Чутьë подсказывало Кеноби, что насчëт забрачьих страстей лучше оставаться в неведении. Затем Оби-Ван вышел во двор с двумя термокружками горячего питья в руках и свëрнутой циновкой под мышкой. Комки наждачки расаидались по песчанику: Талон то уклонялись от них, то останавливала поток летящих снарядов Силой, а потом бесконтактно запускала их в того, кто швырялся. Давно они этого не делали! Смеялись тихо, словно боялись привлечь внимание посреди ничего. Оби-Ван ногой перевернул брошенный рядом с влагоулавителем пустой контейнер и оставил кружки на нëм. Талон с разбега попыталась нырнуть в выросший во дворе песчаный холм, но Мол успел поймать еë за ноги и потащил, извивающуюся, к полуразобранной вышке, лекку змеями корчились следом за ней. Сколько бы лет не прошло — Оби-Ван не заметил, чтобы бывший ситх в полной мере развивал потенциал Талон в Силе, хотя Мол и отказывался от идеи Оби-Вана вовсе отказаться от её обучения — чтобы они с Люком в заветный день оказались ровней. Мол прошёл с ней практические азы, но не углублялся в метафизическую составляющую, что роднило Талон скорее с «дикими» пользователями Силы, чем с приверженцами той или иной философии. Да и Оби-Ван скорей бы прикончил партнёра, чем позволил склонить малышку ко тьме. «Она ленивая. Ей нет ни до чего дела», — жаловался Мол однажды, собирая с пола рассыпанные нейролептики, которые вызвали в нём те же перемены в обмен на глушение тревожности и страхов. В свою очередь Оби-Ван зарёкся учительствовать ещё в начале жизни анахорета, но всё же там и сям корректировал Талон курс, обычно тайком от Мола — подальше из его тени, подальше от его беспросветных пустопорожностей… Пройдя западнее по горному увалу, Оби-Ван огляделся и сел насколько можно удобнее на циновке посреди скал. Хватит. Нужно сбросить плоть, посвятить время медитации — впервые за годы ухода от Силы. На дне пустоши закручивались вади, сморщенные от гонимого ветром щебня. До самого горизонта — щебень да красные камешки, и белизна солнечная стекала с небес расплавленным серебром: тухнет, серебрится равнина от избытка света, меркнет небесное блистанье. Сила чуть слышно позванивала, как, бывает, звёзды в мутной сини. Нет ничего любовнее, чем вместе молчать!

4

Вот воспоминание. — Я вынужден покинуть тебя на время, — говорит Мол. Посреди Дюнного моря, в осколках белого солнца, китобои соскабливают мышцы с костей песчаного кита. От каждого ребра — по две тени. Под тентами нарезают и топят в цистернах белый жир. На длинных мясницких столах нарезают ровными ломтями красное мясо; кубами мускулы текут с одного края стола на другой. Не отрываясь, Оби-Ван полосует их тесаком, пока Мол нависает со стороны привидением. Рабочие вокруг не поднимают и не воротят голов: бывший ситх — умелец оставаться невидимым на обозрении, покрывать себя Силой и смазывать свой голос в белый шум для тех, кто не должен его услышать. Этим навыком он в своё время охотно поделился с Оби-Ваном. До чего лестным взглядом Мол его окидывает! На него давно так не смотрели. Пускай и не ради этого взгляда Оби-Ван зачастил с вымыванием волос и подравниванием бороды. Пускай и догадывается, что Мол, верно, представляет под взмахами тесака самого себя… Юный разум нередко обращает в страсть то, что его изранило. — Насколько? — уточняет Оби-Ван. Не хочется слышать, зачем. Из-за этого он и не принимает от Мола денег и не соглашается, вот уже который год, полететь с ним на Датомир. Не нужно великого ума, чтобы понимать, на каких страданиях и зверствах держится владычество Мола в теневом мире. Оби-Ван не желает становиться частью всего этого, тем более в качестве содержанца. И уж тем более нельзя давать слуге тьмы слишком много власти над Люком. — Ты не будешь скучать по мне. — Тень улыбки ложится на узорчатые губы Мола. — Да ну? — Оби-Ван опирается поясницей о стол и принимается вытирать тряпкой окровавленный тесак. Его фартук пропитался телесными жидкостями, от всего человека несёт тухловатой плотью. В глазах Мола жидкое золото окрашивается чернотой. — Что ж, жду не дождусь вернуться в пустую пещеру, где меня не будет ждать жареная саранча и твои философствования. — Твой ум померкнет, если не бросать ему вызов, — отзывается Мол и, прильнув почти вплотную к уху Оби-Вана, добавляет тоном, каким произносят комплимент: — Ты выглядишь безжалостным в этой одежде. — Я польщён. — Краем фартука Оби-Ван вытирает пот со лба. Его двойная тень ложится на тень Мола. — Друг мой, я… я благодарен судьбе за тебя. Было бы славно, если бы ты поберёг себя. «Для меня». — Это я должен думать о том, что с тобой станется без моего присмотра, — хмурится Мол. — Ты вечно нарываешься на неприятности. Они смотрят друг на друга, и смешливые морщинки пролегают в уголках глаз Оби-Вана. Бригадир уже плывёт — пылью — по рядам, где мешают в цистернах жир, где нарезают ровными ломтями красное мясо. Оби-Ван кратко хлопает Мола по плечу на прощание, но тот вдруг обхватывает его руками — Оби-Ван только и успевает прижать ладонь к его груди для равновесия. Это непривычный, новый жест от напарника, но тем не менее отрадный. По окончании рабочего дня Оби-Ван сходит с поезда раньше обычного — развеяться, пройтись по памятным местам. Сто раз перекупленный Даннаров надел, когда-то кабак и магазин хозтоваров, теперь не узнать. С тех пор, как хозяйка, Эннилин Колуэлл, спешно покинула это место, не дождавшись, пока Оби-Ван не отправит её на Альдераан, оно потеряло всю привлекательность. Когда-то они с Молом приходили сюда закупиться или выпить — забрак всегда заказывал простой воды. Он кривился и едва ли не кипел от злости, когда Эннилин или кто-то из посетительниц проявлял к Кеноби излишнее внимание. Где бы сейчас ни была добрая женщина, Оби-Ван желал ей долгих лет достойной жизни. В какой-то момент ему всё же приходится вернуться в пустое логовище, где некому будет разбудить его от особенно мучительного кошмара. Не с кем будет не спать от слишком сильной боли рядом с пламенем костра… Мол возвращается не один. — Ты запустил себя, — недовольно сообщает он, оглядывая исхудалую фигуру Оби-Вана посреди неубранной пещеры. — Опять. Кеноби шагает ближе, и Мол берëт его за ворот рубахи — наклониться, с шумом вдохнуть свой запах, с которым спутался дух человеческой кожи. Для Оби-Вана дело было не в уюте. Лишь в том, чтобы словно бы забраться в чужое тело, быть Кеноби в шкуре Дарта Мола. — Кто это? — заглядывает Оби-Ван через его плечо, и мысль воплотить, в кои-то веки, свою давнюю фантазию в жизнь мгновенно рассеивается. На входе в обитель, отбрасывая три тени — по одной от каждой из лун, — стоит тви’лекка лет одиннадцати или двенадцати в мешковатом бурнусе песчаного цвета, с потрескавшейся красной кожей и зловещими чёрными татуировками на головных хвостах, на челюсти, на щеке, вокруг левого глаза. Её лицо непроницаемо, а Оби-Ван, к собственной тревоге, не может почувствовать её в Силе. Неужели он настолько ослаб? — Как вы стали жить вместе? — спрашивает Талон потом, мешая ложкой голубой творог. В одно из её ушей заткнут наушник, проведëнный к аудиоплееру. — В год основания Империи мы оба… пострадали, — пространно объясняет Мол, сидя на полу напротив неё. — Мне нужно было временное убежище здесь, на Татуине, пока я пытался провернуть кое-какой трюк с хаттами. Здесь я нашёл Кеноби. У нас обоих возник конфликт с местным недоумком по имени Оррин Голт. Я планировал бросить Кеноби в этой дыре… Но в итоге обнаружил причины остаться. Оби-Ван сдерживает горький смех при этих словах. Он берётся послушать свободный наушник Талон, но не знает, что это за жанр и кто играет. Талон не смотрит на человека, но на лице её Оби-Вану мерещится знающая ухмылка. Тви’лекка засыпает на тюфяке Мола в глуби пещеры. Её татуированные лекку закручиваются во сне, как полосатые вади. — Я ждал все эти годы, испытывая тебя, проверяя, могу ли доверить тебе… позаботиться о ней в моё отсутствие, — признаётся Мол, глядя в пламя очага. Искры плавятся в ночь, и кожа Талон кажется какой-то оплавленной. — Что-то во мне не желало положиться на тебя в этом вопросе. Ты изрубил на мясо своего ученика; страшно подумать, что ты можешь сотворить с чужим. — То есть, если бы не она… То есть, ты ворвался в моё жилище не ради меня самого, а лишь в поисках няньки? — Оби-Ван пригубляет мастики прямо из бутылки. В его ногах запутались одеяло и край футона. Из-за угла пещеры слышно похрапывание эопи. — Ты разве не чувствуешь? Я видел… В пророчестве, которое послала мне Сила, — благоговейно выдыхает Мол, накрывая ладонь Оби-Вана своей. В его глазах загораются солнца. — Пик нашего могущества прошёл, мы больны и изувечены, но она… Она отомстит за нас. — Нельзя взваливать ответственность за свои проблемы на ребёнка, который к ним никакого отношения не имеет, — отзывается Оби-Ван, глядя на прозрачное мерцание мастики в сполохах огня, и вспоминает, как прижимал к груди младенца Люка. Мол отбирает у него бутылку, объявляя, что на сегодня Кеноби достаточно.

5

— Её ждала жалкая судьба, — сказал Мол. Вдалеке на плоских скалах Талон проходила через каждую позицию с датомирским электропосохом, которую только успела выучить. Оби-Ван отчётливо видел изъяны: медлительность, недостаточно быстрые рефлексы, грубость композиции. В настоящем бою оппонент легко победил бы за счëт обыкновенной еë невнимательности. Но безмятежность — вот, что зацепило его взгляд. Талон изгибалась хлыстом, за ней колебался мираж, замирал и плавился в пустошь. В ней не было огонька, лишь бесстрастная техничность. Этой холодностью Оби-Ван восхищался. — Когда я смотрю на неё, — продолжил Мол, — то чувствую, словно бы исполнил свою главную миссию, забрав её оттуда. Словно битва, об участии в которой я даже не знал, выиграна и окончена. Оби-Ван не нашёл, что ответить. Этого было не нужно. Они с Молом сидели на пороге дома, по очереди отпивая из одной кружки. Близился пик жары. — У неё теперь своя комната, — воркует Оби-Ван, поворачиваясь к Молу. — У неё была комната в мазанке. — За стеной из картона. — Оби-Ван наклоняет голову. Мол смотрит на него с недоверием. Оби-Ван не был слеп. С самых Войн Клонов он не отрицал того, что Мол вовсе не походил на монстра из его кошмаров — настоящий забрак был пленительно хорош собой, когда его черты не искажала гримаса ярости. А со временем Оби-Ван убедился, что точно не придумывал определённого рода интерес в том, как Мол до него дотрагивался, как смотрел. Никто из них, впрочем, и не мечтал о том, чтобы воплотить блажь в жизнь, по очевидным причинам. Может, Оби-Ван Кеноби и прослыл в своё время нахалом, но даже он понимал, что заигрывать с бывшим ситхом, который из-за него был вынужден глотать гормоны в таблетках, было ужасной идеей. Однако Оби-Ван не ожидал от Мола того же уровня сознательности. Неужели его друг держал желания при себе, помня, кого отнял у Кеноби? Их тела износились, умы иссякли; они скорбели по тем, кем были, и тем, кем не сумели стать. Им совершенно не помогло то, что, однажды, когда их самоконтроль отказал — взыграло ли тогда в них напряжение от неудачной охоты или теснота полуземлянки — у Оби-Вана не вышло, и он отвернулся, обуреваемый стыдом. Так долго фантазировать, только ради… ничего. Мол воспринял это как данность и ничего не сказал; просто отпустил его перелечь на другой тюфяк, даже не посмеялся. Это безразличие, словно давний враг и не ожидал другого исхода, было хуже злорадства. Когда же со второй попытки Оби-Вану наконец удалось войти в него, то тело почти сразу словно бы парализовало, и оставшуюся ночь они просто держали друг друга, вполголоса вспоминая юность… С появлением Талон вопрос сошёл на нет. Оби-Вана прошибала дрожь от мысли, что она могла бы невольно засвидетельствовать его с Молом. К счастью, в подвале до неё вряд ли что-либо могло донестись. Возвращаясь домой, Талон допивала чай, пока Оби-Ван с Молом ели прямо на полу, человек — варево из сорго и крысятины, забрак — белковые кубики. После ранения на Набу он уже не мог переварить многого, как раньше. — Я оставил тебе рис с ламтой на плите, — обратился к ней Оби-Ван. — Зачем ты приготовил для неё отдельно? — грозно поинтересовался Мол. Оби-Ван слышал, как тви’лекка шарила в своём рюкзаке. — Талон не ест крысиное мясо, — невозмутимо ответил он. — Пусть ест, что дают. Ты избалуешь её. — Не болтай за столом, — сухо отрезал Оби-Ван. Талон закинулась энергетическими капсулами и спустилась переждать полдень в подвал, откуда уже успели вытащить рухлядь. Мол и Оби-Ван измождëнно взглянули друг на друга. Отчего-то им стало забавно, и они тихо прыснули со смеху. Полулёжа на футонах и рюкзаках, Оби-Ван держал Мола объятиях, пока тот пристроился головой ему под челюсть. Недолгие неделя-другая после сбрасывания рогов были единственным временем года, когда Мол мог касаться его таким образом. Оби-Ван прикрыл глаза, ощущая вес забрака на своём теле, податливость хрящей, которые скоро станут рогами, под своими пальцами. Он чувствовал, как млело создание тьмы с каждым неспешным поглаживанием по наростам над ухом, на затылке, на лбу. Кожа, ещё не облезшая с них, была чуть заметно пушистой. Мол очень молодо выглядел — атлетичный, с мягкими скулами, ни единой морщинки на потемневшей до винного цвета коже. Раньше из-под неë торчали рëбра. Оби-Ван казался намного старше его, потерявший форму, со складками на лице, с густо поседевшими волосами… — Ты всë ещë будешь любить меня, когда я стану старым и уродливым? — прошептал он, целуя ромбические татуировки вдоль носа Мола. — Ты никогда и не был красавцем, — пробурчал тот. Оби-Ван слабо улыбнулся. Пускай переплестись подобным образом было приятно, в нарастающем зное липкость кожи и тепло тел стали невыносимы, и они с Молом легли спать спиной к спине, расстояние между ними оставляло место для дыхания ветерка. Оби-Ван заехал в Оазис верхом на Аккани на следующий день. — Достал тебе музыку, — позже сказал он Талон, которая собирала в подвале топчан с развёрнутой на колене инструкцией. Талон приняла из его рук аудиочипы для плеера. В жилищах аскетов запрещалось всё, что могло подключиться к Голонету, чтобы труднее было их отследить. — Правильная? Талон повертела чипы меж пальцами. — Хороший ты человек, — проговорила она. — Разве что дурак.

6

На равнине, за дюнами, прячется зверь. Он разжигает очаг под проломом в своде пещеры, где прорыл себе логовище. Он бродит меж гряд и скал, порой похрипывая от боли в груди. Его слёзы вместо дождя орошают бескрайние пустоши. Мол знает, каково плакать над мёртвой землёй. Он бескрылой тенью летит над пустыней — три тени летят за ним, по одной от каждой луны. Слишком долго он преследовал своё чудовище, чтобы дожидаться солнца. Мол не хочет даже видеть его лица. Ему всё равно, будет ли зверь умолять, или корчиться, или же его черты обезобразит ненависть. Мол просто хочет избавиться от неопределённости, свершить, наконец, единственное правосудие, которое возможно свершить. Его никогда не учили жить в этом мире. Его никогда не учили править. Даже руководить своей подпольной империей он поручает заместителям — знает, что сам не справится. А галактикой и подавно он никогда не будет заправлять. Может ли ничтожество вроде него даже надеяться на то, чтобы уничтожить Дарта Сидиуса, на которого слишком долго он не смел всецело направить свой гнев? Тем не менее, вон там теплится пламя костра. Значит, зверю конец. Мол застаёт его в темноте, крепко спящим в своём пещерном логове. Напрасно ситх его ненавидел, ибо ненавидел не того. Зверь почувствовал его задолго до приближения, но ничего не предпринял. Это трюк? Его зверь не умел сдаваться и покоряться, его зверь был силён и беспощаден, как бы Мол его ни дразнил. Под собой Мол слышит раскатистый крик — не страха, не горя, но безысходности. Под собой он ощущает поджарое тело, костистое и немощное — тело недостойного противника. Интерес Мола мгновенно гаснет. Он потратил слишком много сил на то, чтобы выжить, на то, чтобы добиться справедливости — всё это было пустой тратой времени. Мол садится у потухшего очага. Последние искры таят в мутную синь. Зверь крепко спит, только порой слабо дрожит в забытьи. Мол не покидает его пещеры к восходу утра. Не видит смысла куда-либо снова идти. Он кружит в перекрестьях пещерных дорог, напрасно и до конца надеясь, что зверь последует за ним и его растерзает.