Silence matters

21:47. Квартира 417.

Джисон откинулся на спинку кресла, закинув ноги в пушистых носках прямо на стол. Перед ним — два монитора, микшерный пульт, микрофон на металлическом «пауке» и красная лампочка «REC», которая горела уже четвёртый час подряд. — Итак, друзья, сегодня у нас особенный вечер, — Джисон хлопнул в ладоши и наклонился к микрофону, отчего голос стал громче и почти агрессивно-бодрым. — Плейтест хоррора, который народ в комментах требовал три месяца. Три месяца, ало! И я наконец-то созрел. Чат взорвался смайликами и капсом. «НЕ ВРУБАЙ ЗВУК НА ПОЛНУЮ, МЫ УЖЕ БОИМСЯ» «ДЖИСОН МЫ ТЕБЯ ЛЮБИМ» «УБЕЙСЯ ОБ СТЕНУ ПЖ» — Убиться об стену предлагает... — Джисон прищурился, читая сообщения. — Кстати, о стенах. Если услышите на фоне стук — не пугайтесь. Это мой прекрасный сосед выражает свою безграничную любовь к моей трансляции, — он усмехнулся, хотя во взгляде мелькнуло раздражение. Игра запустилась. Тёмный коридор, скрип половиц, внезапная тень. Джисон комментировал каждую секунду: говорил с NPC, делал страшный голос, кривлялся, смеялся над собственным испугом. Он никогда не замолкал. Никогда. Потому что в тишине ему становилось не по себе.

21:52. Квартира 418.

Минхо сидел за письменным столом, пододвинутым к стене, которая отделяла его от квартиры 417. Перед ним — партитура. Восьмой квартет Шостаковича. Третья часть. Allegro molto. Он закрыл глаза, мысленно проводя оркестр. Там — вступление альтов. Здесь — виолончели с их тягучим отчаянием. И на forte — вся секция скрипок... — АААААА, БЛЯЯТЬ! — донеслось из-за стены следом за истеричным смехом. Минхо дёрнулся. Карандаш оставил нервную чёрточку на ноте. — Да ёбанный рот, — прошептал он, сжимая челюсть. Это было уже четвёртое за сегодня «ААААА» (он невольно считал — сосед делал это настолько громко, что невозможно было игнорировать). И ещё нескончаемый поток слов. Голос Джисона заполнял собой всё пространство: проникал сквозь стены, через щели в розетках, через вентиляцию. Казалось, он даже в трубах гудел. Минхо встал. Сделал три глубоких вдоха (как учил психолог в оркестре). Потом подошёл к стене и постучал — три коротких, один длинный. Тук-тук-тук... ТУК. Тишина. — Ты охренел там?! — вдруг раздалось с той стороны обиженно и громко. — Я в эфире, ты чего стучишь?! Минхо открыл рот, чтобы ответить, но понял — бесполезно. Сосед его не услышит. Или сделает вид, что не услышал. Вместо этого он написал записку. Крупными, почти печатными буквами, сильно нажимая на ручку: «Уважаемый сосед. Уже поздно. Будьте тише. У вас не одинокая квартира. С уважением, 418» Вышел в коридор. Прилепил листок скотчем прямо по центру двери 417. Вернулся. Сел. Зажал уши подушкой. Но голос всё равно пробивался.

23:40. Квартира 417.

Трансляция закончилась. Джисон выключил микрофон, погасил красную лампу и наконец решил выйти на улицу, чтобы проветриться. Он вышел из квартиры, закрыл дверь и замер. Прямо по центру был прицеплен листок. Он оторвал его и прочитал. — «С уважением, 418», — передразнил он тихим голосом. — Боже, какое высокомерие. Джисон зачем-то понюхал записку. Бумага пахла типографской краской и едва заметно — кофе. Чёрный кофе, без сахара. Он мог бы проигнорировать. Мог бы сделать громче завтра. Но внутри зашевелилось что-то детское, задорное. Почему бы не поиграть? Джисон взял ярко-розовый стикер с котиком, написал огромными буквами фломастером: «ДОРОГОЙ 418! ТИШИНА — ЭТО СКУЧНО. ЖИВИТЕ ГРОМЧЕ. С ЕЩЁ БОЛЬШИМ УВАЖЕНИЕМ, 417. P.S. ШОСТАКОВИЧ ЗАСЛУЖИВАЕТ ЛУЧШЕГО, ЧЕМ СТУК В СТЕНУ» Он вышел в коридор, наклеил стикер поверх предыдущей записки и вернулся, жуя печенье. Через минуту с той стороны двери раздался короткий смешок. Глухой, явно сдержанный, но настоящий. Джисон улыбнулся. Попал в точку.

23:55.

Минхо открыл дверь, чтобы вынести мусор, и нос к носу столкнулся с Джисоном. Тот стоял прямо напротив в пижаме с орехами, тёмные волосы торчали во все стороны, лицо сонное, но глаза — нахальные и блестящие. — А, собственной персоной, — протянул Джисон, опираясь плечом о косяк. — Шостакович. Дирижёр. Такой молодой и уже с претензиями. Минхо промолчал. Поправил чёрную футболку — единственное, что мог сделать, чтобы занять руки. — Ну ты скажи что-нибудь, — Джисон наклонил голову. — Или только стучать умеешь? — А ты только орать? — наконец выдавил Минхо. Голос у него был низкий и очень спокойный. Даже слишком — этот контраст между внешним ледяным тоном и внутренней злостью чувствовался. Джисон моргнул, потом улыбнулся шире. — О, заговорил. А говорили, сосед — статуя. Ну давай, ругайся. Обещаю, не включу в стрим. — Мне не нужно, чтобы меня ругали всему интернету, — Минхо перекинул мусорный пакет в другую руку. — Мне нужно, чтобы ты заткнулся после одиннадцати. Это закон. — Закон, — повторил Джисон, будто пробуя слово на вкус. — Ты поэтому записки клеишь? Потому что закон? А как же человеческие отношения, Минхо? Как же кофе по утрам, как же общие посиделки? — Мы не друзья. — А могли бы, — пожал плечами Джисон. — Если бы ты не был таким... — он покрутил пальцем у виска, подбирая слово, — напряжённым. Минхо молча прошёл мимо. Но на полпути остановился. — Шостакович писал этот квартет, когда чувствовал, что мир рушится. Ему помогла тишина между нотами, — он повернул голову, и в коридорном полумраке Джисон вдруг заметил, какие у него тяжёлые, уставшие глаза. — Может, тебе тоже нужна тишина. Просто ты пока этого не понял. И ушёл. Джисон остался стоять. Улыбка сползла с лица. Он вдруг подумал: никто никогда не предлагал ему тишину как помощь. Только как наказание. «Заткнись», «будь тише», «ты слишком много орёшь». А этот незнакомый сосед-дирижёр с глазами, полными усталости, сказал иначе. «Может, тебе тоже нужна тишина». Джисон вернулся в квартиру, лёг на диван и уставился в потолок. Через стену не доносилось ни звука. И впервые за долгое время это ощущалось не как «пустота», а как... пауза. Как будто какой-то невидимый дирижёр поднял руку и сказал музыкантам: «Стоп. Сейчас — молчание. Оно важно».Джисон закрыл глаза. — Хорошо, 418, — прошептал он в пустоту. — Ты выиграл этот раунд. И на минуту наступила тишина. Настоящая. Та, о которой Минхо говорил — между нотами. — Но завтра я сделаю громче, — добавил Джисон в подушку и уснул с улыбкой.

06:47. Квартира 418.

Минхо спал на боку, подложив ладонь под щёку. Ему снился оркестр — огромный зал, филармония, он стоит за пультом, поднимает руки, и... БУМ-БУМ-БУМ-БУМ. Бас. Тяжёлый, ритмичный, отвратительный. Минхо открыл глаза. Сердце колотилось где-то в горле. Сначала он подумал, что это продолжение сна — какой-то кошмарный перформанс. Но нет. Звук шёл из-за стены. А вместе с этим вдруг запел голос Джисона, нарочито фальшиво, перекрикивая музыку. Минхо сел на кровати. Волосы торчали во все стороны, взгляд был мутный со сна, но злость проснулась быстрее, чем сознание. Он посмотрел на часы: 06:47. Шесть. Сорок. Семь. Утра. В воскресенье. — Ты... — выдохнул Минхо голосом, в котором не было ничего, кроме ледяной ярости. Он встал, натянул первые попавшиеся штаны, вышел в коридор и с размаху постучал в дверь 417. Тук-тук-тук-ТУК-ТУК-ТУК. Музыка не стихла. Наоборот — стала громче. — Открой! — крикнул Минхо. — Я знаю, что ты там! Дверь распахнулась почти сразу. Джисон стоял на пороге в огромных наушниках, ярко-красном худи и тех же штанах с орехами, которые явно были его пижамой (или повседневной формой — Минхо уже не был уверен). На лице Джисона сияла улыбка. — О, привет, сосед! — прокричал он, потому что музыка гремела и из его наушников тоже. — Не слышу тебя! У меня плеер старый, громкость заедает! — ТЫ ДЕЛАЕШЬ ЭТО НАМЕРЕННО! — заорал Минхо, хотя ему претило повышать голос. Джисон медленно, с притворным сочувствием, снял наушники, повесил их на шею и наклонил голову. — Что? Прости, не разобрал. Ты хотел сказать... «Доброе утро, Джисон, какой прекрасный день для классической музыки»? — Я хотел сказать, — Минхо подошёл на шаг ближе, и Джисон вдруг заметил, что сосед выше него на полголовы и в таком гневе выглядит почти страшно, — что если ты не выключишь эту херню, я выдерну твой рубильник на щитке. Насовсем. — Херню? — Джисон прижал руку к сердцу с такой драматичностью, будто его ударили. — Ты назвал «The Offspring» хернёй? Это классика, Минхо! Это... это культурное наследие! — Это шесть утра воскресенья, — отрезал Минхо. — Убери. Сейчас же. Он развернулся и ушёл к себе. Джисон смотрел ему вслед, и улыбка на его лице становилась всё шире. — Боже, он такой забавный, когда злой. Он вернулся в квартиру. Сделал музыку на два деления тише. Ну... может, он прав. Но я не скажу ему об этом.

12:30. Трансляция Джисона.

— Та-да-да-дам, — напевал Джисон, настраивая камеру. — Всем привет, мои любимые шумные ребята! Сегодня у нас особенный гость, — он драматически обвёл рукой пустую комнату. — Его нет, но он есть. Вы знаете о ком я. Чат тут же ожил. «О КОТЕ?» «О БЫВШЕМ?» «О ТОМ МУЖИКЕ ИЗ ВЧЕРАШНЕЙ ИСТОРИИ??» «СОСЕД ДИРИЖЁР» «НЕУЖЕЛИ МЫ УСЛЫШИМ ЕГО ГОЛОС??» — Не услышите, — усмехнулся Джисон, подкручивая что-то на пульте. — Но, может быть, сегодня у нас будет... интерактив. Короче, парни, — он хлопнул в ладоши, — вы знаете, что делать. Каждый раз, когда я скажу «МИНХО, ТЫ ДУРАК», вы кидаете донат. А я их потом... — он сладко улыбнулся, — ...потрачу на шумопоглощающие панели. Чтобы ему было еще обиднее. Чат взорвался капсом и смайликами-криками. «ТЫ ЗЛОДЕЙ» «Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ» «ДИРИЖЁР НАС УБЬЁТ» «МИНХО ВЫХОДИ К НАМ» Джисон включил игру — какой-то красочный шутер, ничего страшного, потому что вчерашний хоррор его, если честно, немного вымотал. Но он не признался бы в этом даже под дулом пистолета. Прошло около часа. Джисон визжал, смеялся, проигрывал на одном и том же уровне по десять раз и периодически выкрикивал: — МИНХО, ТЫ ДУРАК! ОПЯТЬ ЭТА СТЕНА МНЕ МЕШАЕТ! Чат донатил бешено. А потом случилось то, чего никто не ожидал. На фоне, очень тихо, но отчётливо, раздался звук — щелчок. И свет в комнате Джисона моргнул. ЩЁЛК. Экран погас. Мониторы погасли. Микрофон — тишина. Джисон замер. — Э... — сказал он в пустоту. — Чат? Вы меня слышите? Чат его, конечно, не слышал. Потому что трансляция выключилась вместе со светом. Джисон медленно повернулся к стене. —Минхо, а ты хорош, — прошептал он с уважением и ужасом одновременно. Он выскочил в коридор. Около щитка, в самом конце, стоял его сосед в чёрной футболке и с совершенно невозмутимым лицом. Один рычаг был опущен вниз. — Ты. Вырубил. Рубильник, — Джисон сказал это тоном человека, который будто только что стал свидетелем чуда. — Предупреждал же, — Минхо пожал плечами. Губы его дрогнули — кажется, он сдерживал улыбку. — Но я в трансляции БЫЛ! — Был, — легко согласился Минхо. — Теперь нет. Джисон стоял с открытым ртом. Он должен был злиться. Он хотел злиться. Но внутри поднималось что-то другое — восхищение. Чистое уважение к такому уровню пассивной агрессии. — Ты псих, — выдохнул он наконец. — Сосед, который орёт на всю квартиру «МИНХО, ТЫ ДУРАК» в прямом эфире, называет меня психом? — Минхо приподнял бровь. — Забавно. Он щёлкнул рычагом обратно — свет в коридоре загорелся, за стеной ожили мониторы. — Включай, — сказал Минхо. — Но в следующий раз, Джисон, мой ответ будет громче твоего. И ушёл. Джисон стоял, прислонившись лбом к стене, и тихо смеялся про себя. — Чёрт, — прошептал он. Через десять минут он вернулся в эфир. — Народ, — сказал он в микрофон, всё ещё улыбаясь. — Трансляция временно прерывалась по техническим причинам. А именно — мой сосед вырубил мне свет. Чат требовал подробностей. Джисон махнул рукой: — Не скажу. Но запомните: Минхо — псих. И я, кажется, начинаю его уважать. Чат наполнился смайликами-сердечками и надписью «шип». Джисон сделал вид, что не заметил, но щёки у него покраснели.

23:40. Квартира 417. Трансляция.

— Ну что, друзья, — Джисон потянулся в кресле, хрустнув позвонками. — Поиграем в угадайку. Кто громче: я или сосед снизу, у которого сегодня юбилей и гости орут «Горько» уже сорок минут? Чат захихикал. «СОСЕД СНИЗУ ВАЛИТ» «ДЖИСОН ТЫ ГРОМЧЕ» «УСТРОЙ ДУЭТ» — Дуэт, говоришь, — Джисон почесал нос. — Ладно, сейчас я им спою серенаду. Прямо в пол. Он наклонился к микрофону и затянул, нарочно фальшивя и растягивая гласные: — О-о-о-о, мо-я-а-а ми-и-и-и-ла-я-а-а-а, бу-у-у-дь те-е-е-е-е-е... В дверь постучали. Не так, как обычно делал Минхо (три коротких, один длинный), а иначе — два коротких, тихо, почти неуверенно. Джисон оторвался от микрофона. — Чат, пауза. Ко мне пришли. Он встал, бросил взгляд в глазок — и замер. На лестничной клетке никого не было. — Эм... — Джисон обернулся к камере. — Там никого. Может, показалось? Он уже хотел вернуться в кресло, как стук повторился. Теперь из стены. Не из прихожей, а из спальни, из-за стены, смежной с квартирой 418. Тук. Тук. — Минхо? — позвал Джисон, подходя ближе. — Ты там? В ответ — тишина. Потом голос, приглушённый гипсокартоном и штукатуркой, но всё равно узнаваемый — низкий, спокойный, необычно серьёзный даже для Минхо: — Джисон. Отойди от окна. — Чего? — не понял Джисон. — Какое окно, я в спальне, тут... Он не договорил. Потому что в этот момент небо за окном вспыхнуло белым. Следом — через долю секунды — грохнуло так, что стёкла задрожали. Гроза пришла внезапно, как это бывает только в конце осени: без дождя, без предупреждения, одним ударом, от которого закладывает уши. — ОХРЕНЕТЬ, — крикнул Джисон в сторону гостиной, где остались камера и микрофон. — Вы это слышали? Это было РЯДОМ, я... Свет моргнул. Чат наполнился капсом. «НЕ ВЫРУБИСЬ» «ДЖИСОН ОСТОРОЖНЕЕ» «ГРОЗА ЖЁСТКАЯ» Джисон усмехнулся, хотя внутри всё сжалось: — Да ладно, у нас тут не впервые. Главное, чтобы Минхо не решил, что это я гремлю... Свет моргнул снова. И погас. Полностью. Мониторы — чёрные. Микрофон — молчит. Лампочка над головой — никакая. Даже индикатор на роутере погас. — ...Ой, — сказал Джисон в полную темноту. Тишина. Впервые за много часов — абсолютная, плотная тишина. Не слышно ни чата, ни уведомлений, ни собственного дыхания под микрофоном. Только гул в ушах — тот самый, который появляется, когда вокруг слишком... ничего. Джисон посидел неподвижно несколько секунд. Потом нащупал на столе телефон. Кнопка включения. Экран не загорелся. — Зарядки нет, — сказал он вслух. Голос дрогнул. — Ничего. У меня же... у меня же было... Он встал. И вдруг понял, что не знает, куда идти. В полной темноте квартира, которую он знал как свои пять пальцев, стала чужой. Стены будто сдвинулись. Пол под ногами казался ненадёжным. — Включится сейчас, — сказал он сам себе, но голос прозвучал слишком тонко, не по-настоящему. — Просто щиток выбило. Сейчас... сейчас Минхо выйдет в коридор, включит, и... Он запнулся. Потому что Минхо не выйдет. Минхо сам сидит в темноте. И плевать ему на соседа. Или нет? Джисон зачем-то шагнул к стене, прижался ладонью к холодным обоям. Прислушался. С той стороны — тишина. Но не та тишина, которая бывает, когда никого нет. А та, когда кто-то тоже прижимается к стене с другой стороны и слушает. — Минхо? — позвал Джисон шёпотом. — Ты там? Ничего. Только гул в ушах. Только темнота перед глазами. Только собственное сердце — слишком громко, слишком быстро. Когда это началось? Он не помнил точно. Где-то в детстве. Ссоры родителей за стенкой — не громкие, а тихие. Самые страшные ссоры — те, где никто не кричит, а просто... молчат. Часами. Днями. Он сидел в своей комнате, зажимал уши, но тишина всё равно просачивалась сквозь пальцы. Пустая. Холодная. Она говорила ему: «Ты один. Никто не придёт. Никто не скажет ни слова». Джисон научился заполнять тишину. Сначала пел под нос. Потом включил радио на полную. Потом стал говорить с камерой — громко, весело, без остановки. Если ты никогда не замолкаешь — тишина тебя не догонит. Но сегодня она догнала. Джисон медленно сполз по стене на пол. Сжался в комок, обхватив колени руками. Дышал часто, поверхностно, неглубоко. — Это просто темнота, — сказал он. Голос сорвался. — Это просто... просто нет света. Сейчас дадут. Сейчас... Он не закончил фразу. Потому что понял, что говорит в пустоту. Никто не слушает. Никто не ответит. В коридоре с той стороны двери раздался звук. Шаги. Джисон замер. Шаги приблизились к его двери. Потом — тишина. Потом — стук. Тот самый: три коротких, один длинный. Тук-тук-тук... ТУК. — Джисон? — голос Минхо. Тихо, спокойно, без привычной раздражённой нотки. — У тебя всё в порядке? Джисон хотел ответить «да». Хотел засмеяться и сказать «конечно, я просто сплю, отвали, сосед». Но вместо этого из его горла вырвался всхлип. Короткий, жалкий, беспомощный. В следующую секунду он услышал, как Минхо дёргает ручку: — Дверь открыта? Джисон, я зайду. — Нет, — прошептал Джисон, но уже непонятно — себе или ему. Дверь скрипнула. Свет — нет, не электрический, а желтоватый, тёплый, живой — упал на пол прихожей. Минхо стоял на пороге с кемпинговой лампой в одной руке и старым плеером в другой. На нём была та же чёрная футболка и домашние штаны, волосы растрёпаны, лицо — встревоженное, но сдержанное. — Джисон? — позвал он, не повышая голоса. — Ты где? — Здесь, — отозвался Джисон. Голос его дрожал. — Я... я в порядке. Просто темно. Просто... я не... Он замолчал, потому что врать не умел даже себе. Тем более Минхо, который — чёрт бы его побрал — стоял сейчас с лампой и смотрел на него так, будто видел впервые. Не Джисон-который-орёт-через-стену. А Джисона-который-сжался-в-комок-на-полу. Минхо медленно опустился на корточки напротив. Поставил лампу на пол между ними. Свет упал на лицо Джисона — бледное, влажное от слёз, с красными глазами. — Я... — начал Джисон. — Мне не нужна помощь. Я просто... это из-за грозы. Я не боюсь грозы, я... — Ты боишься тишины, — закончил за него Минхо. Без вопроса. Без осуждения. Просто — факт. Джисон сглотнул. Кивнул. Он ждал, что Минхо сейчас скажет что-то вроде «ну, теперь ты знаешь, каково мне каждый день». Или усмехнётся. Или уйдёт. Вместо этого Минхо сел на пол рядом. Не слишком близко, но и не на расстоянии. Просто — рядом. Выключил свой плеер. И наступила тишина. Но другая. Не та, в которой Джисон тонул несколько минут назад. Не пустая и не холодная. А тишина, в которой кто-то дышит рядом. Тихо. Ровно. Спокойно. Минхо молчал. Не спрашивал, не уговаривал, не пытался «исправить». Просто сидел и смотрел на лампу, отбрасывающую на стену их тени — две, рядом. Джисон всхлипнул ещё раз. Потом вытер глаза рукавом. Потом, не договариваясь с собой, медленно, осторожно, будто боялся спугнуть, придвинулся ближе. И прислонился плечом к плечу Минхо. Минхо не отдёрнулся. Не спросил, что тот делает. Только чуть повернул лампу так, чтобы свет не бил в глаза. И начал тихо напевать. Без слов. Просто мелодию — низкую, тягучую, как будто виолончель. Джисон не узнал её, но она была... спокойной. Как тёплая вода. Как одеяло, в которое заворачиваешься в холодную ночь. — Это Брамс, — сказал Минхо после паузы. — Соната для виолончели и фортепиано. Первая часть. Allegro non troppo. — Не знаю таких слов, — прошептал Джисон. — Это значит «не слишком быстро», — Минхо чуть улыбнулся — Джисон заметил краем глаза. — Виолончель поёт. А фортепиано отвечает. Как будто два человека разговаривают. Но не словами. У Джисона снова защипало в глазах. — Ты всегда так... — он запнулся. — ...вот так видишь музыку? — Всегда, — просто ответил Минхо. — Поэтому мне нужна тишина. Чтобы слышать разговоры, которых нет в словах. Он замолчал. И снова запел — тихо, почти шёпотом, только для того, кто сидит рядом. Джисон закрыл глаза. Слёзы катились по щекам, но это были уже не те — не панические, не беспомощные. А хорошие. Тихие. Он сам не заметил, как его голова опустилась на плечо Минхо. Как дыхание выровнялось. Как темнота перестала быть страшной — потому что рядом был кто-то, кто не говорил «не бойся», а просто... был. Через некоторое время свет загорелся. Мониторы пискнули, холодильник зажужжал, где-то внизу заиграло радио. Джисон вздрогнул, проснулся и попытался отодвинуться, но Минхо мягко, почти незаметно положил руку ему на затылок. — Не вставай, — сказал он. — Ещё рано. И Джисон не встал. Он так и уснул — на полу собственной квартиры, уткнувшись лицом в плечо человека, которого ещё вчера называл «псих-сосед с претензиями». А Минхо сидел, смотрел на кемпинговую лампу и тихо, едва слышно, напевал Брамса. Впервые за долгое время он не хотел тишины. Он хотел, чтобы этот момент длился вечность.

07:15. Квартира 417. Пол прихожей.

Джисон проснулся от того, что затекло всё тело. Сначала он не понял, где находится. Пол был жёстким, под шеей — что-то неудобное и тёплое. Он пошевелился и вдруг осознал: его голова лежит на чьём-то плече. Чьи-то пальцы зарылись в его волосы — спокойно, тяжело, будто владелец этих пальцев тоже спал. — М-м-м... — промычал Джисон, пытаясь сесть. Волосы не отпустили. — Не дёргайся, — раздался сонный, низкий голос. — Ты сломаешь мне руку. Я её здесь уже три часа держу. Джисон резко открыл глаза. Минхо сидел рядом, прислонившись спиной к стене. Кемпинговая лампа давно погасла — в комнату пробивался серый утренний свет через незашторенное окно. И в этом свете Минхо выглядел... другим. Не таким ледяным. Под глазами — тени, волосы спутаны, футболка мятая. Но пальцы у него в волосах Джисона лежали так, будто всегда там были. — Ты... — Джисон сел резко, отодвинулся на полметра, упёрся спиной в противоположную стену. — Ты всю ночь здесь просидел? — А ты всю ночь проспал, — невозмутимо ответил Минхо, потягиваясь и хрустя шеей. — На моём плече. Скажи спасибо, что я не подвинулся. У тебя было лицо... — он замялся, подбирая слово, — ...не такое, как обычно. — Какое «не такое»? — Спокойное, — тихо сказал Минхо. — Когда ты не притворяешься. Джисон хотел огрызнуться. Хотел сказать что-то едкое, вроде «с каких пор тебя волнует моё лицо, сосед?». Но слова застряли в горле. Потому что это была правда. Всю ночь он не притворялся. Всю ночь он просто... был. И Минхо был рядом. — Ты не ушёл, — сказал Джисон вместо всего остального. — Ты не попросил, — пожал плечами Минхо и начал медленно подниматься, разминая затёкшие ноги. — Завтрак будешь? — У меня нет еды, — признался Джисон. — Вчера не успел в магазин. Только печенье и дошик. Минхо посмотрел на него с выражением, которое сложно было назвать иначе, чем «брезгливое сочувствие». — Иди ко мне. Я яичницу сделаю. Джисон моргнул. — Ты меня... зовёшь к себе? После всего? После того, как я орал на весь дом? — Да, зову, — Минхо пошёл к выходу, не оборачиваясь. — Ты будешь меня слушать или так и сидеть на холодном полу? Джисон вскочил так быстро, что чуть не споткнулся о лампу. — Иду, иду!

07:25. Квартира 418.

Джисон переступил порог квартиры Минхо и замер на месте. Он ожидал увидеть стерильную пустоту. Белые стены, голый минимализм, может быть, рояль посреди комнаты — что-то такое, что кричало бы «Я — ИНТЕЛЛИГЕНЦИЯ, НЕ ПРИСТАВАЙТЕ». Вместо этого он увидел... Уют. Мягкий диван с пледами. Полки, заставленные нотами и книгами. На стенах — афиши концертов, чёрно-белые фотографии оркестров, где Минхо ещё подростком стоял где-то с краю. На подоконнике — кактус в горшке в виде головы Бетховена. — У тебя... уютно, — сказал Джисон, всё ещё стоя в дверях. — А ты что ожидал? — Минхо уже возился на маленькой кухне, доставая яйца, масло, хлеб. — Склеп? — Ну... да, — честно признался Джисон. — Или храм музыки. Где статуи вместо мебели. — Статуи пыльные, — отозвался Минхо. — А Бетховен впитывает негатив. Садись. Джисон опустился на диван, поджав под себя ноги. Плед пах лавандой. Всё вокруг было каким-то... настоящим. Не наигранным. Не для камеры. — Почему ты пришёл? — спросил он тихо, глядя, как Минхо режет хлеб — ровными, почти хирургическими движениями. — Вчера. Когда свет погас. Ты мог просто остаться у себя. Минхо помолчал. Перевернул яйца на сковороде. — Потому что ты замолчал, — сказал он наконец. — Это было... неправильно. Раньше я мечтал, чтобы ты заткнулся. А когда это случилось — понял, что в этом доме без твоего голоса слишком пусто. Джисон прикусил губу. — Даже когда я ору «МИНХО, ТЫ ДУРАК»? — Особенно когда ты орёшь «МИНХО, ТЫ ДУРАК», — Минхо усмехнулся, не оборачиваясь. — Это был фоновый шум. Твой, родной. Как... белый шум. Без него не засыпается. — Ты засыпал под мои крики? — Джисон не поверил своим ушам. — Не под крики. Под твой голос, — поправил Минхо, ставя перед ним тарелку с яичницей, тостом и помидорами черри. — Ешь. И перестань сверлить меня взглядом. Я не психолог, чтобы разбирать твои страхи. Джисон посмотрел на завтрак. Потом на Минхо. Потом снова на завтрак. Он вдруг почувствовал, что глаза снова защипало.  Чёрт, да сколько можно, он не плакса, он весёлый чел с твича, а не... — Спасибо, — сказал он, и голос его сел. — Ты не должен был. Я вёл себя как... — ...как человек, который боится тишины, — закончил Минхо, садясь напротив с чашкой кофе (чёрный, без сахара — запах тот самый, с записок). — Я понял это в первый же день. — Что? — Когда ты сказал «Шостакович заслуживает лучшего, чем стук в стену», — Минхо отпил глоток. — Ты узнал Шостаковича. Ты не просто стример, который орёт в микрофон. Ты слушаешь. Даже когда притворяешься, что нет. Джисон опустил глаза. — Мама водила меня в консерваторию в детстве, — сказал он тихо. — До того, как... до того, как родители развелись. Я ненавидел классику. Мне было скучно. Но она любила. И я любил её любить. — А теперь? Джисон пожал плечами: — Теперь я боюсь тишины. Если тихо — начинаю думать. А думать о прошлом... — он не договорил, махнул рукой. — Поэтому я говорю без остановки. Поэтому стримлю. Поэтому бешу соседей. Минхо молчал. Долго. Потом протянул руку через стол и накрыл его ладонь своей. — Ты не должен говорить без остановки, — сказал он. — Не со мной. Джисон смотрел на их руки. Ладонь Минхо была тёплой, сухой, уверенной. Пальцы дирижёра — длинные, сильные. Джисон вдруг понял, что впервые за много лет ему не хочется ничего говорить. Они сидели молча. Не неловко, не тяжело, а просто — тихо. Как будто оба знали, что слова сейчас лишние. — Минхо, — наконец сказал Джисон. — М? — Та сделка. Насчёт наушников после одиннадцати. Я согласен, — он поднял глаза. — Но с одним условием. Минхо приподнял бровь. — Ты разрешишь мне иногда заходить и слушать, как ты репетируешь. Не в эфир. Не для контента. Просто... — Джисон сглотнул, — ...я хочу научиться слышать тишину между нотами. По-настоящему. Минхо посмотрел на него долгим взглядом. В его глазах не было насмешки. Не было «а я же говорил». Было что-то другое — мягкое, почти нежное, что Минхо сам, кажется, пытался скрыть. — Договорились, — сказал он и чуть сжал его пальцы. — Но предупреждаю: я буду ругаться, если ты будешь отвлекать. — Я не буду, — пообещал Джисон. — Буду сидеть тихо. Как мышь. — Мыши не умеют сидеть тихо. — Ну, как Бетховен тогда, — Джисон кивнул на кактус на подоконнике. — Он же впитывает негатив, да? Минхо засмеялся. Впервые за всё время, что Джисон его знал, он засмеялся — не усмехнулся, не фыркнул, а именно рассмеялся. Низко, раскатисто, как будто давно не делал этого. И когда Минхо смеялся, его ледяной взгляд становились тёплым, тягучим, как карамель. Джисон почувствовал, что краснеет. — Что? — спросил Минхо, заметив его взгляд. — Ничего, — быстро ответил Джисон и уткнулся в яичницу. — Ты просто... другой. Когда смеёшься. — Я другой не только когда смеюсь, — тихо сказал Минхо. — Но тебе об этом рано знать. Джисон поперхнулся помидором.

Через какое-то время.

Вернувшись к себе после похода в магазин, Джисон нашёл новую записку. Не конверт на этот раз — простой листок из блокнота, вырванный неровно. Он поднял его и прочитал: «Джисон. Условия сделки: 1. После 23:00 ты надеваешь наушники. Моя стена будет благодарна. 2. Раз в неделю — репетиция у меня. Ты сидишь тихо (я серьёзно). 3. Если тебе снова станет страшно в тишине — просто стучи в стену. Три коротких, один длинный. Я приду.» Внизу приписка карандашом, как будто чужим почерком (Минхо явно не хотел это писать, но кто-то его заставил): «Твой голос — не музыка. Но он не должен замолкать навсегда. Просто делай тише после полуночи. P.S. И перестань есть один дошик. Это мерзость.» Джисон прижал записку к груди и улыбнулся так, что заболели щёки. — Ты тоже не должен сидеть один с кактусом, — прошептал он в сторону стены и улыбнулся

19:00. Квартира 418. Три дня спустя.

— Ты уверен, что тебе не нужно готовиться? — Джисон сидел на краю дивана, закутанный в плед, который пах лавандой, и нервно крутил в руках край ткани. — Я могу прийти позже. Или не приходить вообще. Или... — Джисон, — Минхо стоял посреди комнаты с виолончелью в руках. Настоящей, живой, из тёплого дерева. — Ты уже здесь. Замолчи и слушай. — Я просто волнуюсь, — признался Джисон. — Я никогда не слушал классику вот так. Вживую. Одни на один. Это... интимно, что ли. Минхо чуть приподнял бровь, но ничего не сказал. Только подвинул стул ближе к дивану, сел, провёл смычком по струнам — пробный звук, глубокий, тягучий, как вздох. Джисон выдохнул. Сам не заметил как. — Это Брамс, — сказал Минхо. — Соната для виолончели и фортепиано. Первая часть, Allegro non troppo. Я уже напевал тебе её в ту ночь. — Ту, когда свет погас, — тихо подтвердил Джисон. — Да. Минхо закрыл глаза. И заиграл. Сначала Джисон ничего не понимал. Звук был непривычным — не как в записи, не через наушники, а живым, вибрирующим, заполняющим всю комнату. Виолончель дышала. Она словно говорила на языке, которого Джисон не знал, но сердцем понимал. Она была... грустной. Нет, не грустной. Задумчивой. Как человек, который смотрит в окно на дождь и вспоминает что-то важное, давно ушедшее. Потом вступила партия фортепиано — Минхо включил запись на маленькой колонке, и Джисон вдруг понял: виолончель и фортепиано перекликаются. Они спорят. Они утешают друг друга. Они то расходятся, то сходятся снова, как два человека, которые никак не могут найти общий язык, но очень хотят. Джисон не заметил, как по щеке скатилась слеза. Минхо играл с закрытыми глазами. Его лицо было спокойным, почти отрешённым — как будто он был не здесь, а где-то далеко, внутри этой музыки. Джисон смотрел на его руки — длинные пальцы, уверенные движения, как музыка течёт сквозь него, а не из него. Будто он не играет на виолончели, а разговаривает с ней. На равных. Когда последний аккорд замер в воздухе, в комнате стало тихо. Но не страшно. А наполненно. — Это... — начал Джисон и запнулся. — Это было красиво. Я не умею говорить о музыке, как ты. Но у меня внутри... будто что-то оттаяло. Минхо открыл глаза. Посмотрел на него долгим, внимательным взглядом. — Ты плакал, — сказал он. — Немного, — признался Джисон, вытирая щёки уголком пледа. — Это нормально? — Это нормально, — кивнул Минхо. — Значит, ты слышишь. — Что я должен был услышать? Минхо поставил виолончель на подставку, подошёл к дивану и сел рядом. Не слишком близко, но и не на расстоянии. — Брамс писал эту сонату, когда его лучший друг умирал от болезни, — сказал он тихо. — Он не мог сказать ему главные слова. Поэтому сказал их музыкой. Виолончель — это он сам. Фортепиано — его друг. Они прощаются. Они благодарят друг друга. Они обещают помнить. Джисон сглотнул. — Ты поэтому играешь её? Чтобы помнить кого-то? — Нет, — Минхо покачал головой. — Я играю её, потому что однажды понял: иногда музыка говорит то, что не могут сказать слова. И если ты найдёшь человека, который слышит эту музыку так же, как ты... — он замолчал на секунду, — ...ты больше не будешь один. В комнате снова стало тихо. Но тишина была не пустой. Она была полной — запахом лаванды, теплом пледа, дыханием двоих, которые сидят слишком близко и знают об этом. — Минхо, — сказал Джисон. — М? — В ту ночь, когда ты пришёл... почему ты не ушёл? Я уснул. Ты мог просто выключить лампу и вернуться к себе. Минхо долго молчал. Потом взял прядь волос Джисона, упавшую на лоб, и заправил её за ухо. Осторожно. Медленно. Так, будто боялся сломать. — Потому что ты сжимал мою футболку во сне, — сказал он. — И улыбался. Впервые за всё время ты улыбался по-настоящему, не для камеры. Я не мог это прервать. Джисон открыл рот. Закрыл. — Ты... — Я знаю, — перебил его Минхо. — Я тоже не умею говорить. Но, кажется... — он посмотрел на Джисона так, что у того сжалось сердце, — ...кажется, я больше не хочу молчать. Он наклонился ближе. Так близко, что Джисон видел каждую ресницу, крошечную родинку на носу, трещинку на губе — потому что Минхо кусал их, когда волновался. — Можно? — спросил Минхо шёпотом. — Давно пора, идиот, — прошептал Джисон в ответ. И поцеловал его первым. Губы Минхо были тёплыми, пахли кофе и чем-то ещё — чем-то, что Джисон теперь навсегда запомнит как «дом». Поцелуй был неуклюжим, потому что оба не знали, куда деть руки, и оба боялись сделать слишком больно или слишком мало. Но он был настоящим. Когда они отстранились, Минхо посмотрел на Джисона так, будто видел его в первый раз. — Ты красный, — сказал он. — Ты тоже, — ответил Джисон и засмеялся — счастливо, звонко, как будто внутри лопнула пружина, которую он сжимал годами. Минхо притянул его к себе, укутал в плед и прошептал в макушку: — Помолчи немного. — Почему? — спросил Джисон, утыкаясь носом ему в шею. — Потому что я хочу запомнить, как звучит твоё молчание рядом со мной. Оно... красивое. Джисон не нашёлся, что ответить. И впервые за долгое время ему не нужно было ничего говорить. Они сидели так до тех пор, пока за окном не зажглись фонари.

23:00. Стрим.

— ...и вот, представляете, я такой: «Минхо, ты где?», а он: «Я на кухне, чай делаю, не ори», — Джисон рассказывал очередную историю, но голос у него был какой-то... другой. Мягче. Глупее. Счастливее. Чат это заметил. «ЧТО-ТО С ТОБОЙ НЕ ТАК» «ТЫ СЛИШКОМ МИЛЫЙ СЕГОДНЯ» «ЭТО ИЗ-ЗА СОСЕДА?» «ДИРИЖЁР СНОВА ВЫРУБИЛ ТЕБЕ СВЕТ?» Джисон рассмеялся. И наклонился к краю кадра — чат успел заметить, как чья-то рука поставила рядом с ним кружку с чаем. Рука была мужская, с длинными пальцами и аккуратными ногтями. «ЧЬЯ ЭТО РУКА?!» «ДЖИСОН У ТЕБЯ КТО-ТО ЕСТЬ??» «ЭТО НЕ ТВОЯ РУКА» — Всё, всё, не поймали, — Джисон отодвинул кружку подальше от камеры. — Просто сосед чай принёс. У нас... перемирие. «ПЕРЕМИРИЕ? ЭТО ТЫ ТАК НАЗЫВАЕШЬ ЛЮБОВЬ?» Джисон подавился воздухом. — ВЫ ЧТО, ТАМ С УМА СОШЛИ? КАКАЯ ЛЮБОВЬ? МЫ ПРОСТО... Рука снова появилась в кадре. На этот раз пальцы нежно, почти незаметно, провели по затылку Джисона, поправили воротник его худи и исчезли. Чат взорвался. «НЕ ПРОСТО СОСЕД» «ТЫ ТОЛЬКО ЧТО ПРИ ЛЮДЯХ ПРИЛАСКАЛСЯ» «ДЖИСОН РАССКАЗЫВАЙ» «ЭТО ТОТ САМЫЙ ДИРИЖЁР?» «МИНХО ВЫХОДИ К НАМ Я ТЕБЕ ДЕНЕГ ДАМ» Джисон покраснел так, что камера это засняла. — Трансляция окончена! — выпалил он и нажал «Завершить». Откинулся на спинку кресла. — Ну что, — раздался из-за спины голос Минхо, довольный и тихий. — Ты теперь звезда интернета. Поздравляю. — ТЫ СПЕЦИАЛЬНО ЭТО СДЕЛАЛ! — заорал Джисон, тыча в него пальцем. — Нет, — ответил Минхо с совершенно невинным лицом. — Я просто поправил тебе воротник. Ты сам виноват, что не выключил камеру. — Ты... ты... — Джисон не мог подобрать слова. — Я — твой сосед, который принёс тебе чай, — закончил Минхо, подходя ближе. — И который хочет, чтобы ты наконец выключил компьтер и пошёл спать. У нас завтра репетиция Бетховена. Ты обещал сидеть тихо. — Я буду сидеть тихо, — буркнул Джисон, но губы его уже растягивались в улыбку. — Если ты меня поцелуешь. Минхо вздохнул. Склонился. Поцеловал — коротко, в уголок губ. — Спокойной ночи, сосед. — Спокойной ночи, дирижёр, — прошептал Джисон. За стеной, в квартире 418, заиграла тихая музыка. Что-то новое, чего Джисон никогда не слышал. Минхо репетировал. А Джисон сидел на своей кухне, пил остывший чай и слушал, и впервые тишина между нотами была не страшной. Она была обещанием.

Три месяца спустя. Квартира 417.

Джисон сидел в своём кресле перед мониторами, но трансляция давно закончилась. Красная лампочка «REC» погасла ещё час назад. Чат был закрыт. Микрофон — выключен. Он сидел в темноте, подсвеченный только маленькой настольной лампой, и смотрел на телефон. На экране — сообщение от Минхо, отправленное двадцать минут назад: Минхо Закончил репетицию. Иду к тебе. Не спи. Джисон не спал. Он ждал. Последние три месяца изменили всё. Они больше не были «врагами через стену». Они были... другими. Минхо приходил каждый вечер — сначала просто попить чай, потом послушать музыку, потом остаться на ночь. Они спали в одной постели — сначала на разных концах, потом в обнимку, потом так, что утром нельзя было понять, где чьи ноги и чьи руки. Но сегодня было что-то другое. Джисон чувствовал это весь день. Напряжение. Ожидание. Каждый раз, когда Минхо смотрел на него сегодня утром, в его глазах горело что-то, от чего у Джисона подкашивались колени. Он знал, что это значит. Он ждал этого неделями. Месяцами. Но боялся спросить первым. Тук-тук-тук... ТУК. Три коротких, один длинный. Джисон вскочил так резко, что чуть не опрокинул лампу. Подбежал к двери. Замер. Провёл ладонями по волосам — дурацкий жест, Минхо видел его в любом виде, но почему-то сейчас было важно выглядеть... — Открывай, — раздался голос из-за двери. Низкий, спокойный, но с ноткой, от которой мурашки побежали по позвоночнику. — Я знаю, что ты там. Джисон открыл. Минхо стоял на пороге в чёрной футболке, домашних штанах и с плеером в руке — будничный вид, который Джисон видел сотни раз. Но что-то было не так. Или всё было так. Взгляд. Тяжёлый, тёмный, ненасытный. Как будто Минхо смотрел не на соседа, с которым пил чай вчера вечером, а на что-то, что хотел съесть целиком. — Привет, — выдохнул Джисон. — Привет, — ответил Минхо и перешагнул порог. Он не стал раздеваться. Не прошёл на кухню. Не спросил, как прошёл стрим. Он просто вошёл, закрыл за собой дверь, прислонился к ней спиной — и посмотрел. Так, что у Джисона пересохло в горле. — Что? — спросил Джисон, отступая на шаг. — У меня что-то на лице? — Нет, — тихо сказал Минхо. — У тебя всё на месте. Именно поэтому я здесь. Он сделал шаг вперёд. Джисон — шаг назад. Спиной он упёрся в стену прихожей. — Минхо, ты меня пугаешь, — сказал Джисон, но голос его дрожал совсем не от страха. — Не вру, — Минхо приблизился ещё на шаг. Теперь между ними было не больше вытянутой руки. — Ты не боишься. Ты дрожишь от другого. — От чего? — Ждёшь, когда я перестану держать дистанцию. Минхо поднял руку. Медленно. Так медленно, что Джисон мог бы отвести взгляд, отодвинуться, засмеяться и перевести всё в шутку. Он не сделал ничего из этого. Пальцы Минхо коснулись его щеки. Прохладные, сухие, уверенные. Только сейчас Джисон заметил, что он дрожит — мелко, нервно, как будто внутри Минхо тоже всё кипит, но он держит себя в руках с железной силой. — Три месяца, — сказал Минхо тихо. — Три месяца я спал рядом с тобой. Три месяца я чувствовал, как ты дышишь. Как твои волосы пахнут. Как ты прижимаешься во сне, даже не осознавая этого. Три месяца я держал себя в руках. — Зачем? — прошептал Джисон. — Потому что я хотел быть уверен. Что это не потому, что ты напуган. Не потому, что я твой единственный вариант. Не потому, что тебе нужна забота, — Минхо провёл большим пальцем по скуле Джисона, и тот прикрыл глаза. — А потому что ты хочешь меня. Так же, как я хочу тебя. Джисон открыл глаза. В них стояли слёзы — нет, не грустные, а какие-то другие, слишком яркие, слишком живые. — Идиот, — сказал он охрипшим голосом. — Я хотел тебя с первой записки. С того момента, как написал «Шостакович заслуживает лучшего». Я просто... — Боялся, — закончил Минхо. — Боялся, — эхом отозвался Джисон. Минхо улыбнулся — той самой улыбкой, которая появлялась только для Джисона, когда никто не видел. Мягкой, почти нежной, беззащитной. — Я тоже боялся, — признался он. — Поэтому и ждал три месяца. — А сейчас? — Сейчас я понял, что ждать больше не могу. И он поцеловал его. Не так, как раньше — коротко, осторожно, будто пробуя. А по-другому. Глубоко. Жадно. Властно. Так, что Джисон вжался спиной в стену, потому что ноги перестали слушаться. Руки Минхо скользнули ему на талию, пальцы вцепились в тонкую ткань футболки. Джисон выдохнул ему в рот — прерывисто, горячо, и запустил руки в его волосы, притягивая ближе. — Чёрт, — прошептал Минхо, отрываясь на секунду, чтобы перевести дыхание. — Ты даже не представляешь, что ты со мной делаешь. — Представляю, — выдохнул Джисон, глядя на него полубезумными глазами. — Потому что ты делаешь то же самое со мной. Минхо снова поцеловал его — в шею, в ключицу, туда, где билась пульсирующая жилка. Джисон закусил губу, чтобы не застонать, но звук всё равно вырвался — низкий, срывающийся. — Джисон, — голос Минхо стал ниже на октаву. — Последний шанс. Скажи «стоп», и я остановлюсь. Уйду к себе. И мы никогда не будем говорить об этом. — А если я скажу «не останавливайся»? Минхо поднял голову. В его глазах горело что-то первобытное, тёмное, но в то же время — нежное. До боли. — Тогда я заберу тебя в спальню, — сказал он. — И до утра ты забудешь, как тебя зовут. Кроме одного слова. — Какого? — Минхо. Джисон выдохнул — долго, шумно, как будто выпускал всё напряжение, которое копилось месяцами. — Не останавливайся, — сказал он. И добавил почти неслышно, одними губами: — Минхо. — Это было ошибкой, — тихо усмехнулся Минхо, подхватывая его за бёдра и отрывая от стены. — Потому что теперь я тебя не отпущу. Джисон обхватил его ногами за пояс, вцепился в плечи, чувствуя под пальцами твёрдые мышцы и жар тела сквозь тонкую ткань. Минхо нёс его по коридору — уверенно, как будто нёс что-то очень ценное, что боялся уронить. Они ввалились в спальню. Кровать была не застелена — после утренних поцелуев Джисон так и не нашёл сил привести её в порядок. Минхо уложил его на спину, навис сверху, опираясь на локти. Свет луны падал из окна, превращая кожу Джисона в серебро, а тени под его скулами — в глубокие провалы. Он смотрел снизу вверх на Минхо, и в глазах его не было ни игры, ни притворства. Только голод. Только правда. — Ты красивый, — сказал Минхо. — Никогда никому не говорил этого. И, наверное, больше никому не скажу. — Не надо, — прошептал Джисон. — Говори только мне. — Только тебе, — пообещал Минхо и наклонился, чтобы поцеловать его — медленно, глубоко, со вкусом обещания. В спальне стало тихо. Только слышно было их дыхание — сначала частое, прерывистое, потом всё глубже и глубже, и звуки — приглушённые стоны, шелест простыней, шёпот имён, которые они никогда не произносили так, как сегодня. А за окном зажигались фонари, и где-то внизу играло радио, и мир шёл своим чередом, не зная, что в одной маленькой квартире двое бывших врагов наконец перестали быть «просто соседями». Они стали друг для друга всем. И когда уже утром Минхо проснулся от того, что Джисон щекочет его за ухом и шепчет «кофе будешь, засоня?», он подумал: «Я могу привыкнуть к этому шуму. Навсегда». А Джисон подумал: «Я больше не боюсь тишины. Потому что теперь в ней есть он».