Рассыпаться в твоих объятиях

Грузной бабочкой, опускающейся на тонкую нить податливой паутины – паутины, трепещущей всем переплетением сетей от малейшего столкновения с инородным телом. Тяжёлым камнем, разбивающим хрупкое спокойствие водной глади, камнем, посылающим широкими кругами волнение по всей её поверхности. Оглушительным взрывом, до хруста костей прижимающим к земле, сжигающим, уничтожающим всё живое на несколько километров вокруг. Так ощущается прикосновение к её телу, к телу Вай, за маской безразличия. Словно жизнь целого мира внутри застывает и обрывается, а затем возобновляется, стоит мгновению кануть в небытие. Каждое прикосновение для её мира подобно воздушной тревоге в военное время, каждое касание встречается отчаянным ударом сердца, каждое затрагивание – спусковой крючок, собирающий всё внутри воедино, в одну горячую точку, в накаленный до предела нерв. Превращающий смысл её жизни в готовность к самообороне. После освобождения проходят часы, дни, недели, и кажется, что тюрьма не оставила на душе неизгладимых отпечатков, но кошмары возвращаются. Она заклеймена семью годами пыток: эту татуировку можно только выжечь, но как, она не знает. Всё расплывчато в памяти, течение времени несёт её в будущее, но сознанием девушка всё ещё в прошлом. Она моргает, и проходит секунда, она обращается взглядом к отражению в зеркале, и истекает минута, она растворяется в полыхании огня в камине, и заканчивается день. Подобно песочным часам: капля за каплей, секунда за секундой, минуты, часы, дни, недели. На месте капли уже целая неподвластная человеческой воле река, неумолимое течение. Однажды она выныривает на поверхность, цепляется за момент в настоящем, но что-то рождается в бездне, обволакивает лодыжки и топит без шанса на спасение. Когда она находит силы всплыть в следующий раз, этот момент уже оказывается фрагментом давно ушедших дней, теряется в тумане, растворяется. Травма обретает физическое воплощение чёрной дырой в груди, в ответ мозг ставит защитные барьеры, и вот Вай почти ничего не помнит. В голове остаются лишь сухие факты побоев, насилия и жестокости. Разум не желает хранить, но сердце не забывает, и она страдает, сама не зная, отчего. Чёрная дыра в груди разрастается и втягивает в себя всю жизненную энергию. Вай перестаёт различать дни недели, смотреть на часы, считать секунды, как делала в камере, оставляя каждый день на протяжении семи лет засечкой на стене. Привычке терпеть и ждать глотка свежего воздуха девушка научилась ещё в тюрьме, но от этого только хуже. Люди думают, что она агрессивная и импульсивная, по правде же она лишь однажды позволила эмоциям взять верх, и больше не могла допустить подобную ошибку. Лишь однажды не смогла удержать себя в руках и разрушила жизни сотен людей: свою, своей сестры, погибших во взрыве советников, убитых миротворцев, погребённых под завалами местных жителей. У каждого решения есть последствия, и Вай об этом знает на собственном горьком опыте, поэтому не выпускает наружу не единого проявления реакции на окружающий хаос и тщетно пытается сшить все прошедшие дни в сплошную картинку. Вай снова цепляется за момент в настоящем. Она видит перед собой только бинты, на которых раскрываются бардовые цветы, чувствует только едкий запах перекиси, слышит только, как перекатываются таблетки снотворного в банке. Она равнодушна к виду лекарств, что никак не вяжется со словом «спасение». Виду, что означает лишь, что кого-то раздирает от боли, чаще всего - её саму, вот только, когда она страдала, не находилось никакого облегчения кроме холодных каменных стен и бесконечной тишины, никаких пластинок и пузырьков, никаких нежных рук, что лечат вернее любой химии, но она слишком сломана, чтобы признаться в этом. Капельница появилась лишь однажды, после того взрыва – после того, как она очнулась в постели Кейт. Она была равнодушна к лекарствам, потому что боль никогда не уходила навсегда, она знала, что снова встретит её на острие ножа в темном переулке или с запахом пороха после взрыва, который до недавнего времени служил признаком того, что её сестра рядом. Вай была равнодушна к виду лекарств, но только, ни тогда, когда они предназначались для Кейт. Кирамман - взрослый человек, и она сделала свой выбор. Выбор, сохранивший в истории войну Пилтовера и Зауна с Ноксусом, как величайшее событие, ставшее символом объединения и победы двух вечно враждующих городов. Они все сделали свой выбор. Ценой её сестры, ценой глаза Кейт, ценой жизней Джейса и Виктора, ценой мечты Экко, ценой сотен мирных жителей они смогли защитить стены родины от врагов. Вместе со смертью сестры внутри что-то оборвалось, как тогда, когда она погрузилась на дно алкогольного омута с примесью воплей толпы и череды нескончаемых ударов. И возвращение туда её чертовски пугало, если бы не факт того, что Джинкс сказала ей, когда их разделяла клетка тюрьмы: "Ты заслужила быть с ней". Вай чувствовала, чуть ли не материальное присутствие сестры, саму душу Джинкс, вложенную в эти слова, и пока она оставалась рядом с Кейт, пока она выполняла волю погибшей девушки, она ощущала её незримое пребывание рядом. Вот только следовать заветным словам оказалось не так просто. Кейт была чертовски сильной, потому что для Вай потеря руки означала бы верную смерть в том месте, откуда она была родом, в месте, где съедали заживо тех, кто не мог пробиться к свету. А Кейт… Кейт отдала глаз добровольно, оторвала целый кусок своей души и продала дьяволу в обмен на защиту родных. Привыкнуть было не просто. Картина мира оказалась наполовину залита чёрной краской, и Вай должна была заполнить потерю, стать её левым глазом. Мебель начинала двигаться, растекаться и сужаться, трястись перед глазами, словно злые демоны издевались над ней, напоминая о том, какую цену пришлось заплатить за победу. Кейт больше не была полноценна, но не прекращала бороться, Вай же была здорова, но внутри неё осталась только пустота, холодная и непроглядная, и девушка чувствовала себя слабой и ничтожной рядом с любимой, потому что изо всех сил пыталась быть опорой, но что-то внутри сломалось, бесповоротно и окончательно, и больше не подлежало восстановлению. Она подставляла плечо, подхватывала под колени и уносила в спальню, заполняла собой всё пространство вокруг, двигалась на шаг вперед и никогда не оставляла. Приходила по первому зову днём и оставалась в стороне ночью, чтобы не тревожить, прикрывала собственным телом выступающие углы, придерживала на ступеньках, направляла мимо дверных косяков – предупреждала каждый удар, словно от столкновения с твёрдой преградой Кейт могла рассыпаться на кусочки. Это не составляло труда – ежедневная забота держала на плаву – но боль, боль близкого человека, вот, что давалось труднее всего. Вай бы выпила всю, до дна, если бы могла. Она с ума сходила от понимания, что единственная родная душа мучается напротив, а она пускается во все тяжкие и всё равно не способна сделать достаточно, чтобы избавить от страданий, потому что это попросту невозможно. Она изо всех сил цеплялась за настоящее, но собственная бесполезность вновь толкала в бездну кошмаров. Поэтому физически Вай всегда рядом - чтобы облегчить, поделиться теплом и подарить нежность, но душой, вдалеке от дома Кейт в центре сияющего Пилтовера, борется с внутренними демонами, что никак не хотят её отпускать. Она думает, что должна быть сильнее Кейт внутренне, но получается наоборот. Она даже рядом побыть нормально не может, потому что мыслями тонет в болоте без шанса на спасение и сама себя заталкивает ещё глубже всякий раз, когда Кейт приходится звать её по несколько раз и возвращение в реальность пахнет виной и извинениями. Теперь с ними неотъемлемый третий член семьи - боль. Вместе со способностью видеть из глаза Кейт вытекли все краски, над глубокой лазурью, в которой безвозвратно, совершенно беспомощно тонула Вай, теперь густой туман, стеклянная дымка, которую никаким лучом солнца не разогнать. Кейт говорит, что головная боль - худшая на свете, потому что с любой другой она может мириться, но эта - огромный монстр, который отнимает у неё все силы и не оставляет выбора, кроме как бездействовать, лёжа на кровати. Буквы расплываются перед глазами, мишени на стене отдаляются, изображения в документах двоятся, и Кейт мучается от невозможности ничем себя занять, потому что любую боль легче победить, отвлекаясь на дело, а раскалывающаяся голова забирает у неё такую возможность. Бороться она не перестаёт. С головокружениями, с тошнотой, с иглами в затылке. Она оставляет синяки на мягких бёдрах, подворачивает лодыжки на ступеньках, царапает ладони об осколки вазы, а на сердце Вай раз за разом остаются трещины, но она терпеливо меняет окровавленные бинты, вдыхает перекись, впитывает шипение сквозь зубы, проглоченные стоны, подавленные импульсы, рефлексы, вздрагивания хрупкого тела напротив на соприкосновение с плотью спирта. Кейт не говорит о том, что боль в глазу куда ужаснее головной. Может, потому что ещё не осознаёт, что эта боль теперь точно такая же часть её жизни, как боль в мышцах после тренировки или в животе во время месячных. Она пытается сдерживаться, потому что понимает - каждый её крик равносилен удару ножом по сердцу Вай. Неумолимым зверем боль набрасывается на неё, когтями терзает нервные окончания в голове, забирает бразды управления телом у мозга и дёргает за ниточки, так что Кейт извивается в постели, выгибается, вырывается из крепких рук, всё же не в силах противостоять давлению, вжимающему в матрас, дабы она не вонзала ногти в собственную кожу до крови. Она превращается в марионетку, что двигают за конечности, в бешеного, загнанного зверя, который реагирует только на обеспокоенный, до сжатого в тисках сердца уязвимый, нежный голос Вай. Та снова и снова ослабляет давление в волосах, снимает повязку, касается холодным полотенцем, и теперь тело Кейт подаётся лишь на её прикосновения, дрожит и сжимается от подушечек пальцев, опускающихся к шву, под которым пульсирует сердце зверя. Вай вводит обезболивающее через тонкую иглу шприца - единственное, что она способна сделать, чтобы помочь - и возвращает Кейт контроль над реальностью. Они проходят это каждый день. Снова и снова. Вай готовит завтраки, натягивает одежду, выводит на улицу, помогает скоротать время, никогда не оставляет одну, пока Кейт учится жить заново, по кусочкам, по обрывкам воспоминаний, соединяя осколки разбитой картины бытия идеальной барышни из Верхнего города. Помощь близкому человеку для Вай - смысл жизни, вот только рано или поздно любая боль уходит. Она возвращается, напоминает о себе, но настолько редко, что Кейт уже может позаботиться о себе сама. Она знает, что выйдет на работу, и знает, что им с Вай предстоит учиться работать вместе, как одно целое, единый боевой механизм, потому что Кейт вместе с потерей статуса идеального стрелка не может потерять ещё и дело жизни, а Вай сделает все, о чём она попросит, если это не будет угрозой для её подорванного здоровья. Рано или поздно любая боль уходит, но внутри Вай не затухает никогда. Когда внимание фокусируется на реальности, когда Кейт выплывает из омута страданий, и картинка больше не расплывается, как под водой, когда контроль над телом большую часть времени принадлежит ей, тогда-то она и начинает замечать детали. Незначительные – и оттого скрывать их в течение нескольких месяцев не составляет трудностей – но всё же огромные в своём значении. Она слишком хорошо знает девушку с красными волосами. Для других она - символ мужества, бесстрашия, силы, дерзости, нахальства. Красивая оболочка, безразличная маска. Непобедимая фигура сплошь из перекатов мышц и острых фраз. Но лишь Кейт доступен взгляд на другой её мир. Она видит, как Вай поводит плечом, когда врёт, как хмурится, как отводит взгляд. Как вздрагивает от чужих прикосновений. Кейт и половины не знает о той боли, что ей пришлось вытерпеть. И только теперь, когда война стала кульминацией их непростого воссоединения, она начинает задумываться о многом. О том, что месяц назад у Вай погибла сестра, о том, что она семь лет провела в тюрьме, о том, что полгода переживала последствия удара прикладом в живот. Хочется поговорить обо всём, но уязвимость - запретная тема, а Вай - головоломка. Она – неприступная крепость с десятком дверей, и к каждой надо подобрать правильный ключ, чтобы хоть на шаг приблизится к разгадке. К каждой теме нужен свой подход – никогда не знаешь, какой будет реакция на тот или иной вопрос. Этим Кейт и занимается, времени у неё теперь достаточно, чтобы попытаться достучаться до маленького, травмированного ребёнка, что Вай прячет в глубине души. Чтобы увидеть, понять, исцелить. Однажды вечером, когда кровавое солнце опускается за горизонт, а небо затягивает дождевыми облаками, они сидят на диване: Кейт листает книгу, а Вай заполняет собой пространство комнаты, на деле же, витает где-то в пучине мыслей, невидящим взором уставившись на страницу журнала. Кейт украдкой бросает на неё взгляды около получаса, пока не понимает, что любимую пора спасать из трясины кошмаров. И делает ход, словно на шахматной доске выдвигает пешку: начинает опасную игру. Опасную, потому что девушка напротив слишком ранима, и Кейт боится неправильно подобранным словом разбить её, как хрустальную вазу, но ещё сильнее жаждет прикоснуться к мягкости, которую она с таким упорством прячет внутри при малейшем намёке на откровенный разговор. - Вай? Ваааай? Вайолет! Добиться результата удаётся только с третьей попытки. Туман исчезает из серых глаз, они вопросительно останавливаются на оживленном лице напротив. - Прости, я задумалась, - извинения давно стали частью её образа. - По-моему, ты слишком часто это делаешь. - Тебе напрягаться вредно. Кто-то же из нас должен думать, - она отшучивается с ухмылкой, но Кейт видит, что улыбка не касается глаз. Уголок губ дёргается, но в зрачках – головокружительная пустота. Этот отчуждённый взгляд иглой проникает в сердце миротворца. Она не хочет разыгрывать долгие партии, увиливать или загонять в ловушку, поэтому действует с той прямолинейностью, которая присуща в бою фигуре напротив. - Мы с тобой почти не говорили о том, что произошло. Она видит, как напрягаются линии мышц на широких плечах, как спина выпрямляется, делая фигуру Вай внушительнее. Это может напугать кого угодно, но только не Кейт, потому что в этой игре она ведёт. И Вай, сама того не осознавая, становится её соучастником, стоит ей только принять оборонительную позицию. - Как ты себя чувствуешь? – снова спрашивает и видит, как с каждым новым вопросом Вай, до этого расслабленная и открытая для внимательного взора, каменеет, воздвигает стены, закрывает двери, задвигает засовы – превращается в непреступную крепость. Пресекает любую возможность пробраться в глубины её уязвимой души. Но Кейт - детектив, что всегда найдёт лаз, проникнет внутрь самой охраняемой комнаты, если это будет означать, что она сможет разделить тяжесть трудностей, облегчить душу любимого человека. Вай тошнит от недосказанности, мышцы на шее напрягаются, грудь вздымается и опадает от тяжёлого вздоха. - Я в порядке, знаешь же. Зачем спрашивать? - Тогда почему так тяжело вздыхаешь? - девушка застывает от этого вопроса, и, кажется, готова вовсе не дышать, если это поможет ей избежать разговора. – Совсем недавно ты потеряла близкого человека, с которым только наладила связь и... - Не надо! - Вай выкрикивает, её глаза сверкают сталью, но она не может заставить замолчать насильно. Только не Кейт. - Перестань. Зачем ты это делаешь? - Делаю, что? - Допрашиваешь меня! Знаешь же, что мне тяжело, тогда к чему все эти вопросы? Думаешь, чем сильнее ты надавишь, тем скорее я сломаюсь... Она срывается. В мгновение Кейт видит перед собой маленького котёнка с вставшей дыбом шерстью, с выпущенными когтями, с испуганным, блестящим взглядом дождевых глаз. Эти штормовые глаза затрагивают самые дальние струны её души, превращают её командный голос в нежный шёпот. - Вай... - она протягивает руку, и тёплая кисть ложится на запястье, пальцы мягко сжимаются на коже, не позволяя вырваться. Рука Кейт тоньше, мельче, с острыми костяшками и длинными тонкими пальцами, и Вай боится навредить ей своими резкими движениями. Но ещё больше она боится, когда кто-то касается её, не потому что хочет навредить, принудить или допросить. Нет, Кейт хочет узнать ответ на свой вопрос, и Вай это прекрасно понимает. Для неё это сродни насилию, когда кто-то пытается влезть в душу, выворачивает наизнанку, ломает барьеры. Это страшнее пыток в тюремной камере, страшнее драки с врагом, страшнее опускающейся дубинки. Стоит открыть перед человеком дверь в свой мир, и он разрушит его, оставит после себя только хаос и обломки стен, а ей придётся отстраивать всё заново. Мучительно долго. Кейт меняет тактику, пытается зайти с другой стороны, просчитывает наперёд все реакции: - Ты уже думала о том, что будешь делать, когда я поправлюсь? Тебе больше не нужно никого защищать, можно пожить для себя. «Не нужно никого защищать». Слова прилетают, как пощёчина. Смысл её жизни в том, чтобы защищать! Кейт хочет вырастить из неё человека независимого, способного ставить свои интересы выше других, даже выше собственной семьи, но она так не умеет. Ответный кивок головой, потому что слов не находится. Кейт осторожно ведёт кончиками пальцев от запястья, вверх по руке, и Вай чувствует, как она вторгается не только в её личное пространство, но и в её мысли. - Там, в "Тихом омуте", они часто с тобой «беседовали», не так ли? Мысли девушки превращаются в путаницу, в жидкий сироп, утекающий между пальцами. - О чём ты? - Ты прекрасно знаешь, о чём я. Кейт снова ведёт игру, но у Вай не остаётся сил ни на подколы, ни на ответные удары. Она просто плывёт по течению. - К чему ты клонишь? - Ты довольно чувственно касалась моего голого тела в камере и даже позволяла дотрагиваться в ответ, а теперь боишься простых движений, - её ладонь скользит по выступающим мышцам на плечах, в которых таится сила, способная сломать ни одного человека. - Я не боюсь, - она смотрит с подозрением и хмурится, пытаясь понять чужие намерения. Кожа на переносице собирается морщинами, в суженых глазах под тусклым светом мерцает оборонительная сталь. - Ты дергаешься... - Я не дергаюсь! - всё также резко перебивает, но тело говорит само за себя. Воздух рвано выходит сквозь зубы, когда рука Кейт поднимается к шее и сжимает пальцами бледную кожу, разукрашенную татуировками. - Прошло несколько месяцев, а я только сейчас задумалась о том, что даже не спрашивала толком, как у тебя дела. Ты потеряла сестру, и мне очень, очень жаль! – пронзительной лазурью смотрит прямо в душу, прямо сквозь серую сталь, притягивает и завораживает. - Я знаю, что ты чувствуешь, - на коже от вкрадчивых прикосновений проступают мурашки. - Я догадываюсь, как тебе больно и тяжело, - рука поднимается выше и стягивает резинку с волос, алый хвост шёлковыми локонами рассыпается спине. - Но ты всегда можешь мне довериться, - рука неторопливо погружается в густые пряди на затылке, зарывается вплоть до кончиков ногтей у кожи головы. Вай чувствует, что плавится под этим пронзительным взглядом, под осторожными касаниями. Никто не обращался с ней так чутко, как это делала она. После войны они часто поднимали проблемные темы, и ни разу Кейт не удавалось приблизиться к источнику чужой боли, потому что зверь в голове выпускал когти от малейшего напряжения. Но теперь голыми руками она раздвигала стены, что Вай выстраивала сутками напролёт, сидя в крови, голодная и избитая, на холодном полу тюремной клетки. Преграды рассыпались в пыль под её словами, когда она взывала к той пятнадцатилетней девочке, что в одночасье потеряла всё, чем жила. Ей хватило минуты, чтобы сотворить колдовство, заворожить и подчинить своей воле. Вай могла бороться вечность, но только не с ней. - Ты можешь рассказать мне, - подушечки пальцев нежно проходятся по тем местам, где её никогда не трогали ласково, касаются так, как не касался никто, гладят ту точку на голове, куда целились поджигатели и Джинкс, чтобы нанести удар. Девушка выдыхает тяжёлый воздух, переполнивший лёгкие, прикрывает глаза, в последней попытке оградиться, расслабляет мышцы лица, сдаваясь. - Я не причиню тебе боли - она нежно проходится по волосам, лаская маленького котёнка, и Вай не в состоянии сопротивляться нежности, что поднимается со дна души, сметает на пути её каменные преграды, и, с приливом чувств, прорывается наружу горячими каплями слёз. Она жмурится из последних сил, но бархатные пальцы уже на её веках. - Ты можешь мне открыться, - голос Кейт мягкий, тёплый, низкий, он гипнотизирует, заставляет повиноваться, ослабить защиту. Девушка знает, чем грозит иллюзия безопасности, и всё равно поддаётся на его зов. - Ты можешь рассказать мне. И Вай верит. Она рассыпается осколками в упрямых руках, но Кейт не позволяет ей сломаться. Слезы застилают глаза, размывая картину, щекочут нос, клокочут в горле, она не может дышать, не может вдохнуть, потому что внутри стоит вода, она на сто процентов состоит из этого солёного океана боли и тоски, в ней не остаётся ничего, кроме прозрачной пустоты. Она закрывается руками, чтобы слиться в своём отчаянии с тишиной, чтобы не позволить другим узнать, как звучит её слабость. Она никогда не разрешала себе быть громкой, но Кейт разрушает и эту установку. Она отводит чужие руки от лица и толкает Вай к себе, надавив ладонью на затылок. Всхлип рвётся из горла задушенный, она выдыхает, но получается только сиплый кашель, она скулит от отчаяния, потому что слишком долго сдерживала всё в себе и окончательно потерялась в собственных эмоциях. Кейт что-то говорит, но за стуком сердца в ушах ничего не разобрать. Она – одна, в пучине кошмаров, под толщей воды, вылившейся за край чаши, а Кейт где-то далеко, на поверхности, и она изо всех сил хватается за шёпот её голоса, чтобы не утонуть в собственном горе. Кейт выпускает наружу всё то, что она так долго держала в себе, и кажется, Вай не в состоянии справиться одна. Властные ладони оставляют на её коже горячие следы: на спине, на лопатках, на руках, в волосах, на голове. Она гладит и гладит, обхватывает крепче, словно боится, что Вай разобьётся без опоры, а у той слезы текут из глаз нескончаемыми потоками, как будто кто-то, наконец, открыл затворы, и вода хлынула наружу, и она уже не пытается их остановить. Она просто задыхается на груди у Кейт, оставляя на её водолазке мокрое, солёное пятно, рваными попытками пытается пропустить кислород в лёгкие и загнанно выпускает тёплый воздух в ямочку между белых ключиц. Кейт прижимает к себе её такое сильное, крепкое и одновременно хрустальное, израненное тело, руки плющом тянутся, смыкаются вокруг пульсирующего организма, вокруг горячо бьющегося сердца, прижимают и не отпускают. Вай задыхается от горя в кольце её неразрывных объятий, а Кейт задыхается от непрекращающейся череды собственных нежных слов, у неё самой на глазах проступают слезы от того количества боли, которую Вай пришлось нести этот долгий месяц, эти долгие годы без близкого человека рядом. Она больше ни на шаг не отпустит от себя это нежное создание. Кейт больно от того, как больно Вай, но она должна оставаться сильной. Проходит целая вечность, прежде чем тело девушки полностью обмякает в её несокрушимых объятиях. Округлые контуры её плеч, широкая спина, неровности мышц на руках, выступающие вены в местах, где кости особенно близко расположены с кожей, влажный блеск дымчатых глаз, мягко выделяющиеся скулы, тонкие нити морщин на лбу, сжимающие ткань пальцы, густые рассыпавшиеся волосы. Весь контур её тела, плавный и гибкий, словно подтверждает, что в глубине души Вай – источник безвозмездной нежности к любимым людям, вынужденная слизывать заботу с острия ножа, но рождённая для глубокой любви. Сердце Кейт бьётся быстрее от одной мысли о том, что эта девочка сейчас лежит в её объятиях, такая прекрасная в своей силе и слабости. Она подобна большой кошке, грозной и опасной за пределами этого дворца, но клубком сворачивающейся на постели под боком у Кейт и тёплым дыханием сопящей в шею, утыкающейся влажным носом во впадину между ключиц. Этот долгий месяц боли Кейт цеплялась за Вай, как за спасительный круг, но теперь настал её черёд спасать. Вай была значительно крупнее и всем весом покоилась на туловище Кейт, полностью опустошенная волной слез, без капли энергии на движение, но оттого её большое, тёплое тело казалось ещё более родным. Его хотелось обнимать до треска костей, но Кейт просто слушала умиротворенное дыхание, ощущала ровное биение сердца рядом с её грудью, горячее дыхание в кожу шеи, слабую пульсации вены у челюсти под подушечками пальцев. Она полностью отдалась кольцу рук Кейт, а Кейт полностью приняла на себя тяжесть бессильного тела. Момент идиллии был разрушен, когда девушка пришла в себя, задвигалась, защекотала подбородок волосами. Попыталась опереться на руки и вернуть себе контроль над телом, но Кейт не отпускала. Слишком уж ей нравилось держать в руках чужую фигуру, знать, что ей дана возможность обладать девушкой, удерживать в руках её хрупкое сердце, чувствовать уязвимость и никогда не воспользоваться ей. - Уже необязательно держать меня... - голос хриплый и слабый. Очередную попытку встать Кейт отвергла и сжала кольцо рук ещё сильнее, утыкаясь подбородком в макушку. - Кейт...- умоляющий шепот. - Отпусти! - Отпущу только, когда пойму, что ты поняла меня, - она наклоняется к уху и обжигает чувствительную кожу командным тоном. - Если тебе плохо, ты всегда можешь обратиться ко мне и попросить поддержки, потому что звать на помощь не стыдно. Если тебе плохо, ты можешь рассказать мне. Никто не узнает о твоих слабостях, я никогда не воспользуюсь твоей уязвимостью. Не нужно доводить себя до грани и проверять, сколько ещё продержишься. Если тебе больно или тяжело, я хочу знать об этом, потому что я люблю тебя и не могу позволить себе, чтобы ты страдала. Ты поняла меня? Ты поняла меня, Вай? Спустя несколько долгих минут девушка сдавленно кивнула. Кейт разомкнула руки и позволила ей выбраться из объятий, коснулась руками покрасневших щёк и стёрла слезы с дрожащих ресниц. В белках от рыданий полопались капилляры, но её штормовые глаза всё ещё были теми самыми глазами, проникающими прямо в душу Кейт. В слабой улыбке сквозила надежда. Вай протянула руки к кобальтовым волосам и прислонилась лбом ко лбу девушки напротив. - Я тоже тебя люблю, кексик.