Сто четырнадцатый и единственный

- Вы… Вы просто несносны! - и, подхватив юбки, раскрасневшаяся от гнева красавица умчалась прочь. Александр моргнул, отставил в сторону палитру, и, повернувшись к уже не скрывающей смешков супруги, спросил: - Радость моя, и чем ныне я успел её обидеть? Вопроса в том, обидел ли, не стояло: Александр Христофорович, за столько лет бытия в семье, на шесть седьмых состоящей из дам, уже выучил отменно, что в большинстве случающихся у его любимых женщин сердечных расстройств - его вина. Елизавета Андреевна, различив в его лице искренние, как солнечный свет, недоумение и растерянность, даже вину, не сдержавшись, расхохоталась ещё громче. Стирая уголком платка слезы из уголка глаз, та пояснила: - Драгоценный, вы не так отреагировали на весть. Бенкендорф в задумчивости моргнул снова. - А как мне должно было? Эспер - чудесный юноша, богатый, прямодушный, его благонадёжность проверял лично, не говоря уже о том, что в Леночке он души не чает. Не знаю даже, кто может быть для неё лучшей партией. - Соглашусь. - супруга пересела к нему ближе, передавая ветошь, чтобы мужчина протёр руки от краски - в увлечении чем-либо тот становился рассеянным донельзя, хоть и позволял себе проявлять это умилительное свойство исключительно с близкими. - Жаль, что о ней так не скажешь. Бенкендорф потупился, взгляд в сторону отводя: о весьма… вольном поведении своей падчерицы он был уведомлён и получше многих, и, пусть в юности с ним бывало всякое, и наслышан он о всяком был, но для него супружество было, есть и остаётся делом святым. А потому, все его романы до собственного обручения, происходили с особами в нём не состоящим, либо до, как было с мадам Жорж, которую они с Дюпором, её будущим супругом спасли, выкрав практически с алтарной тропы, либо после, как это было с вдовствующей госпожой Армани. И ныне, чутьё ему подсказывало, что лишь для князя Эспера венчание будет святым. - Может, тогда стоит отказать ему в помолвке? Леночка ещё ответа не дала, он лишь признался ей в чувствах и предложил обручиться… - взгляд сам собой упал на принесённую падчерицей шкатулку: весьма изящную, с не менее драгоценным содержимым, - гарнитуром из серег, браслета и медальона с бриллиантами и жемчугом. Пусть князь ещё и не просил её руки у них, но намерения свои показывал явно. Лиза мягко покачала головой, поглаживая мужа по макушке, заставляя его жмуриться. - Не стоит. Ты прав, её лучше мужа не сыскать, хотя она и станет ему лучшей женой, но… Её нынешняя обида на тебя - лишь каприз, потворствовать которому, извиняясь, тебе не стоит. - Но почему? - Александр искренне недоумевал, чем вызвал гнев падчерицы, поздравив ту с помолвкой и хотел загладить свою вину за незнание женской души. Супруга улыбнулась, грустно и мудро, целуя его в лоб. - Она хотела, чтобы ты ревновал - бессмысленная, но вредная блажь. Бенкендорф несколько раз моргнул, силясь осознать услышанное. - Но как её воспитатель, как отчим, я не могу не относиться ревностно к тому, кто станет ей супругом, неужели она думает, что мне всё равно? Елизавета снова рассмеялась, фыркая. - Сашенька! Да вся родня наша в курсе, что ты всех своих девочек балуешь безбожно! Только Лене и этого мало, ей нужно было, чтобы ты ревновал не как отец, а как мужчина! Александр коснулся виска, чувствуя, как с каждым словом всё сильнее отдаётся в череп недоумение. - Прости, я не понимаю. - в конце-концов признал он, склоняя свою голову супруге на грудь. Лиза, его добрый ангел, в помиловании погладила от макушки до плеч, обнимая. - И не надо, друг мой ситный, не надо… Многие знания - многие печали. Лучше уж, хотя бы тебе быть в неведении. Александр обнял её в ответ, выдыхая. В делах сердечных его жена была куда его мудрее, и потому в этом он доверял её мнению всецело.

***

Николай, лукавства не скрывая, уточнил, посылая ему мяч: - Так значится, Пушкин наконец-то женится? Ершистость смысла сказанного была вполне оправдана, и личным, особенным, между признанием и негодованием отношением монарха к поэту, и тем, что праздник, по тем или иным причинам, только на памяти Бенкендорфа откладывался трижды. Глава жандармов вздыхает, с лёгким укором косясь на негласного племянника., но отбивает удар. Честно говоря, его происходящее с Пушкиным не забавило, а печалило - врагу не пожелаешь в который раз откладывать долгожданное торжество из-за смерти друга. - Кажется, да. И поелику митрополит отказал проводить венчание в княжьей часовне, я уже подготовил карту расстановки патрулей. - Неужели это так необходимо? - удивился император, ракеткой отсылая мяч в дальний угол.. - Государь, - строго продолжил Бенкендорф. - Первая красавица столицы выходит за лучшего поэта всея Руси. Боюсь, на такое зрелище гости не только со всего города, а со всей губернии съедутся. А там, где много людей - много и бед. Бенкендорф хотя бы как глава жандармов должен обеспечить безопасность всем, и празднующим, и зевакам, не говоря уже о многострадальных в своих заботах венчающихся - как начавший подготовку к свадьбе своей воспитанницы Елены, хоть и загодя, он отлично понимал, насколько их бремя было сложным. Император вздохнул, а после хитро прищурился, боковым махом отбивая мяч за сетку. - И что, тебе совсем не жалко Пушкина отдавать? Подчас Николай до боли напоминал Бенкендорфу Лизу в своём изводяще-лукавом понимании чего-то, что Александру до сих пор в людях было неведомо, но на что те не уставали ему намекать, смущая. Поэтому, Бенкендорф специально подкинул ракеткой мяч вверх, а затем поймал его рукой, обрывая матч, и спросил прямо.: - Мой император, что вы имеете в виду? Послышался треск - императрица, наблюдавшая за их соревнованием сомкнула веер и подошла к супругу, недовольно произнося: - Ника, перестань изводить Сашу! - потребовала тёзка, легонько ударяя Николая в плечо. Тот тут же улыбнулся, жмурясь сытым тигром, кивнул покорно, потакая больше собственной блажи, чем шутливому приказу, но всё же стрельнул взглядом в графа. - Милая, ну как иначе можно? Наш Саша - самых честных правил, я просто пытаюсь просветить его в некоторых нюансах бытия. - Если он о них не знает, следовательно, не очень-то они ему и надобны. - резонно заметила императрица, и Бенкендорф в благодарность за заступничество отвесил ей поклон. Император лишь вздохнул, кивнул внове, заключая её в объятья. И лишь затем послал в дядюшку очередную шпильку: - А всё ж, ответьте, граф - не жаль? - Мне незачем его жалеть. - развёл он руками. - Пушкин столько сил приложил к этой свадьбе, он заслужил быть счастливым. Николай несколько секунд смотрит в обисидиановую черноту - искристо-чистую, прозрачную в своих намерениях, острую в честности, и лишь вздыхает. - А мне вот уже его немножко жаль… С чужими честен до беспардонства, а себе врать всё ещё не разучился… Бенкендроф склоняет голову вбок, кажется, наконец-то нащупывая ариаднову нить общей мысли. - Хотите сказать, что с влюбчивостью его, он счастья в браке не отыщет? - Он сам называет Гончарову своей 113 любовью. - Николай опускает веки, прижимая к себе жену ближе, но шепчет ему: - Но в чести своей, женившись, не отступит, не позволит себе быть полностью счастливым, когда полюбит внове. Бенкендорф позволяет себе улыбнуться. Честно говоря, у него самого были сомнения по поводу брака, но ныне, будучи глубоко и счастливо женатым, он давным-давно их развеял. - Думаете, будет 114 любовь? - Да, уверен. - кивает монарх, а после распахивает очи, через глаза в душу заглядывает. - Она уже есть. От его пристальности, от грозового гнёта, Бенкендорфа мгновенно пронзает хладом, а затем - тускло оседающим на скулах яблочной розовизной жаром. Александр отводит взгляд первым, сам не зная, что с ним сейчас приключилось, но ледяная игла тревоги всё никак не покидает сердце.

***

Нет, сердце наважденья не забыло, не оставило, и даже в этот, должный стать самым счастливым день, продолжает блажить, желая, требуя ему быть не рядом с наречённой, а… Пушкину всё утро Бенкендорф чудится, тут и там, под окнами дома среди толпы ожидающих его друзей для сопровождения на венчание, возле храма, отдающего приказы жандармам, не давая зевакам толпиться, в самом храме, войдя него в числе самых близких, практически за его спиной. Это и будоражило, и успокаивало - его белоглавый серафим здесь, как хранителю и должно, за плечом. Признаваясь самому себе, Александр не был бы против, если бы его сладостный мираж оставался с ним до самого конца, свечку держа, а то, было опасение, от всех треволнений его тело в первую брачную ночь супруге долг отдать не сможет. Однако, когда тронутое им Евангелие у самого пола оказывается подхвачено твёрдой рукой, он сталкивается взглядами с другим, лаково-чёрным, но при этом - светлом и лучистом даже в священном полумраке храма. Его ангел действительно сегодня с ним. И от этого - счастливо, горько и неловко. Особенно когда Бенкендорф из раза в раз спасает его от позора: ловит кольцо, помогает внове зажечь свечу, перенимает у уставшего шафера венец, удерживая его ровно над головой поэта свинцовой короной долга до самого конца церемонии. Пушкин всё сильнее поджимает губы при каждой оплошности, при каждом знамении. Он и так знает - мир противится его решению, знаки даёт, уверяет в его упорной глупости, вот она, судьба его - не рядом на коленях, в небесно-голубом атласе, а за плечом, в чёрном бархатном сюртуке, его белоглавый серафим венчает его на пожизненную муку. Пламень свечи трепещет, мечется, вторя корёжищейся под слова молитвы душе. Сердце почти замирает, выжидает, надеется, что он наконец-то поступит по-совести, не будет мучить никого из них, ни любимую, но не настолько сильно, невесту, ни себя, ни прочих, но… В самой глубине огня он видит улыбку - чужую, почти незнакомую, но такую любимую, драгоценную, поощерительную и гордую за него, за правильно сделанный выбор. Он не может её подвести. Не может подвести его. Пушкин выдыхает всего одно слово, и чувствует, как венец сдавливает его голову пыточным обручём. Он снова себя сгубил.

***

- Как Вы оказались здесь? В зимней ночи Бенкендорф - словно серебром начертан, строгий, неподвижный силуэт, на диво исполненный жизнью. Пушкин замирает, благоговением полный, когда слышит его непривычно-мягкий говор: - Подышать вышел, внутри даже стоять тяжко. - кивает он на покои, где продолжают веселиться гости. - А если вы про моё присутствие на торжестве, то… Госпоже Гончаровой, кажется, моего письма о Вашей благонадёжности было мало, вот она и пригласила мою супругу, а вместе с ней и меня на праздник. - Старой гарпии всё неймётся. - выдохнул поэт, опираясь ладонями на перила балюстрады рядом. - Накануне написала мне, что не имеет денег на карету, а потому свадьбу надо отменить. Бенкендорф моргнул, точно филин склоняя голову к плечу в басовитом: - Разве вы не передали ей двенадцать тысяч на приданное? - И ещё одну на извозчика, чтобы эта свадьба точно состоялась. - зажмурился Пушкин, цедя сквозь зубы. На плечо драгоценной тяжестью легла чужая ладонь. - Полно Вам серчать, Пушкин, полно! Всё свершилось, радуйтесь, у Вас же свадьба! А тёщи для того Господом и созданы, чтобы в медовый месяц напоминать о ложке дёгтя. Взгляд у Бенкендорфа мягкий-мягкий, словно антрацитовое облако. Ладонь горячая, даже сквозь ткань чувствуется, точно извечный пламень под кожей наравне с кровью течёт. И веет от него истовым желанием ободрить и поддержать, светло-серебристым флёром, как блики на светлых от векового бремени прядях. Пушкину эта искренность сердце жжёт, как калёное железо - плоть греховную. Слово каждое - сломом в костях отзывается, жалом лихоманки. Хватка меж тем становится крепче, чем слабее колени. - Пушкин, что с вами? - Бенкендорф его уже двумя руками держит, оглядывается, шажками медленными к скамье подводя. - Словно призрака увидели. Сейчас, сейчас… Скорее, что ребёнок - ангела, за миг до того, как оный душу из него в объятья взял, чтобы в смерти боли не было. Слезы глаза застят паучьим серебром. Жар чужих рук исчезает, и Пушки было руки тянет, вернуть пытаясь, схватить, да те словно свинцом залиты, не поднимаются. - Ну что же вы так сомлели, жених? - снова слышится ласково-тревожный голос, и Александр чувствует, как руки проникают под ткань, ловкие пальцы бегут по пуговкам, расстёгивая свинцовый обруч жилета, наконец-то позволяя дышать.- Вот, пейте, Александр Сергеевич, тёпленький, только новый самовар разливать начали. До носа донеслась лёгкая, сливочная сладость, разбавляющая чайную терпкость. Сделав несколько глотков тёплого, но не обжигающего напитка, Пушкин понемногу начал приходить в чувство, как едва его снова не потерял, услышав: - Александр Сергеевич, - тон Бенкендорфа хоть и был мягок, но с той уловимой только духу нотой, что напоминает о исповеди или допросе. - А ведь это не ваш костюм, верно? Слишком узко и скромно скроен… Жар снова охватил лицо. Александр щёку изнутри прикусил, но возненавидеть снова этого человека за его излишнюю проницательность не смог, как и солгать, отвечая кратко. - Да. За всеми заботами и треволнениями, а особенно - тратами, на фрак не осталось ни времени, ни сил с деньгами, а потому для венчания наряд Пушкин одолжил у одного из друзей, схожего с ним статью. Бенкендорф нахмурился, но без гнева, словно звездочёт, связывающий единой нитью звёзды в образа героев и зверей из легенд. - Тысяча, отданная госпоже Гончаровой… она была последней? Вслед за щеками уши стали тлеть, но поэт снова кивнул. Этой тысячи им с Натали как раз должно было хватить на полгода, до прибытия денег с поместья. Как постыдно, как же горько было признавать свою несостоятельность, как главы семьи и защитника, особенно перед ним, таким… Таким благолепным, благородным, эталон, а не человек. Верно, потому ранее Александр терпеть его не мог, подспудно, изнутри понимая, насколько в малодушии своём он на него не похож. Послышался вздох и шелест - Бенкендорф сел рядом, забирая из всё ещё слабых рук опустевшую чашку и блюдце, устраивая их на перилах рядом. - Бедовая душа… - раздалось бархатное и печальное. - Не корите себя и не кручиньтесь, я постараюсь поскорее закончить с цензурой последних присланных опусов и лично пущу в печать, так что, гонорар получите вскоре. Дышите, Пушкин, дышите, да о проблемах забудьте хоть сейчас! Всё обязательно наладится! И верить его словам не просто хотелось - Пушкин верил, как в детстве верил каждой оживающей под веками сказке, как верит в то, что существо, греющее его измученную душу своим плечом - тоже из неё вышло. - Вы - наконец-то будете со своей любимой, разве есть большее счастье? - продолжил Бенкендорф, да замер, когда повернувшийся к нему поэт выдохнул, просто и прямо: - Вы. Ресницы затрепетали, уснувшие на них было снежинки вспорхнули верх в изумлённом вальсе. - Позвольте?.. - его самый чуткий цензор словно просил ему дать время для понимания, но Пушкин чувствовал - сейчас или никогда. И либо скажет он, сможет донести, либо придётся молчать во веки веков, и даже горны Страшного Суда уста его не разомкнут. Бережно, будто испуганную птицу, чужие ладони своими сжал, к лицо поднёс, кончики пальцев дыханием грея, ланитами коснулся, как креста, исповедь выдыхая. - Вы - то самое большее счастье для меня. Моя и сладость, и кручина, и ласковое моё терзание, моя самая долгожданная погибель. Бенкендорф моргнул, не отстранился, позволяя поэту осыпать кисти свои лобзаниями. С ним свершилось такое оцепенение, что бывает, когда дух лично зрит, как небо падает с плеч Атланта или схожее по грандиозности зрелище мироздания. Но ум, его острый, беспощадный ум, продолжил существовать и подметил сходство Пушкина с другим, с другой, румянец этот бесовской, взгляд горящий, совсем как у Лены… - Вы любите меня… - губами, почти беззвучно молвил, не зная сам, спрашивает ли, утверждает ли, отвергает ли. Пушкин улыбался - впервые за весь день, радостно, спокойно и светло. Опустил ниже руки, всё ещё ладони его держа, признал, так раняще-честно в собственной боли: - Нет мне большего подарка, чем Ваше понимание. - А я думал чайный сервиз хорошим подарком будет. - едва ли то осознавая, продолжил Бенкендорф. - Как раз и опробовали уже… Поэт рассмеялся, светом счастья, безудержного, невозможного, горя изнутри. - Замечательный сервиз! Всю жизнь только из него чай пить и буду, до самой смерти! - пообещал он, собираясь встать, да Бенкендорф удержал его, в сюртук вцепился, заставляя сесть обратно. - Не надо!... до смерти. - в глаза заглянул, тревожный, взъерошенный, смешной в своей боязливой заботе, любый. - Живите, живите, Пушкин, пожалуйста… Забота - мёдом внутри разливается, редчайшим, вересковым, травлёным. Александр почувствовал - боязно ему, чуть ли не впервые жизни боязно, страшно, да не за себя - за него, Пушкина он боится! Знает отлично это чумное, висельное веселье от ударившей в голову свободы обречённого, зла ему не желает, сберечь хочет… Редкие снежинки падали, сверкая в лунном свете святым орелом, делая голову Бенкендорфа слепяще-белой, белее некуда. Пушкин руку протянул, убирая упавшую на лоб прядь - уже не серебра даже, нить белого золота. И чудо произошло - Бенкендорф потупился, лицо, тронутое акварельно-алым по контуру скул, в сторону отводя. Выдохнул, с облачком пара, напоминая, что он не только посланный ему Богом, в защиту, в оберег, в испытание, ангел, но и человек: - Мне жаль… Александр опустил веки, прислоняя свой, мертвенно-холодный, к пылко-живому лбу, шепча в ответ: - А мне - нет.

Как сладостно!.. но, боги, как опасно

Тебе внимать, твой видеть милый взор!..

Забуду ли улыбку, взор прекрасный

И огненный, волшебный разговор!

Волшебница, зачем тебя я видел —

Узнав тебя, блаженство я познал —

И счастие мое возненавидел.