Портрет принца в огне

Генри не понравился этот торт ещё в тот момент, когда он услышал его стоимость. Это была, без сомнения, одна из тех вещей, на которые Букингемский дворец тратил деньги исключительно из чувства традиционного абсурда. Он был чудовищно большим, многослойным, украшенным вручную засахаренными лепестками и миниатюрными фигурами, которые, по идее, изображали Филиппа и Марту, но на деле выглядели как испуганные куклы с претензией на готическое искусство. – Торт должен олицетворять торжественность момента, – сказала мать, и Генри, как обычно, промолчал. Он ненавидел этот торт. А потом Алекс Клэрмонт-Диас запустил кремом в лицо Его Королевскому Высочеству – прямо сквозь семьдесят пять тысяч фунтов сахарного великолепия. Генри до сих пор может почувствовать, как крем стекает по его шее, стоит закрыть глаза. Это было три дня назад. С тех пор он просыпается с лёгким подёргиванием века, потому что каждый новый день начинается с сообщения от пресс-службы, в котором, как минимум, четыре раза фигурирует словосочетание «восстановление имиджа», и, как максимум, список предстоящих встреч с Алексом. Его Высочество принц Генри Джордж Эдвард Джеймс Ханновер-Стюарт-Фокс – человек с идеальной осанкой, выверенными ответами и телом, которое на автомате совершает поклон под нужным углом, даже если разум в этот момент где-то между мыслями о побеге и удушении пресс-секретаря галстуком. Он держится. Он всегда держится. Но последние трое суток сделали из него не принца, а ходячий кризис бренда. Так, по крайней мере, выразился один особенно драматичный представитель PR-отдела. – У нас нет плана на случай конфликта с сыном президента США в кондитерском контексте! – истерично восклицал он в кабинете с антикварным глобусом и портретом Георга VI. – Нас просто не готовили к тортовому скандалу! Генри сжимал пальцы в замок, стараясь изобразить лицо, которое не выражает желания врезать его голову в глобус. День первый после катастрофы был полон молчаливых взглядов, перемигиваний охраны и липкого чувства, будто сахарная глазурь всё ещё прилипла к его шее. На второй день мать вызвала его к себе и спросила: – Ты хоть пытался отстраниться, когда он замахнулся? – Я не ожидал атаки, – честно ответил он. – От американца? – Туше. Она вздохнула, провела пальцами по линии подбородка, а затем неспешно открыла лежащую перед ней папку с пометкой Общественный резонанс: частный приём / Свадьба Ф. и М.. Перелистнула страницу. Ещё одну. – Твоё лицо облетело все соцсети, – сообщила она тоном, которым обычно оглашают доклады парламента. – И? – Ты стал мемом, Генри, – сказала она, сдержанно подняв глаза. – Тебя ставят рядом с собакой «This is fine» в горящей комнате. Он даже не стал отвечать. Просто молча сел в кресло и мысленно представил, как на экране монитора медленно появляется надпись GAME OVER.

***

На третий день – сегодня – становится ясно, что история вошла в фазу «перевода в юмористическое русло». Общественность до сих пор не может определиться, что более шокирующее: факт того, что Алекс Клэрмонт-Диас на вечеринке устроил торто-кидательное сафари, или то, как Генри отреагировал. А точнее – не отреагировал. Он не выругался, не закатил скандал, не заплакал. Он даже не ударил в ответ. Он просто стоял там, с кремом на лице, как… ну, как Генри. И теперь этот его шокированный, но по-королевски сдержанный образ разошёлся по соцсетям как вирус. Он узнал об этом из папки. Той самой, с пометкой Общественный резонанс: частный приём / Свадьба Ф. и М., которую мать притащила на его стол лично, в сопровождении пресс-секретаря, двух помощников и выражения лица, словно собиралась зачитать приговор. Генри перелистывает страницы с нарастающим чувством обречённости. Раздел I: «Захват внимания общественности». Раздел II: «Образы принца Генри в цифровой среде». – Что это за фотографии? – спрашивает он, нахмурившись. – Гифки, – сообщает пресс-секретарь. – Мы распечатали их, чтобы проиллюстрировать ситуацию. Генри поднимает на него взгляд, уже почти в состоянии покинуть собственное тело. – Вы распечатали гифки? – Мы адаптировали их в раскадровку, – с невозмутимой уверенностью поясняет пресс-секретарь. – Для максимальной наглядности. – Потрясающе, – бурчит Генри. Он перелистывает первую страницу: он по шею в торте, глаза полны ужаса. Подпись: «Когда ты просто хотел немного шампанского, а получил экзистенциальный кризис». Следующая – его лицо и наложенный огонь. «Когда рождаешься в монархии, а умираешь в TikTok». Третья – он в чёрно-белом, с псевдоцитатой из Шекспира. «Быть или не быть – уже не твой выбор, потому что это сняли на видео». Четвёртая заставляет его на мгновение замереть. Замедленная раскадровка: Алекс улыбается ему – широкая, чуть дерзкая улыбка. Потом кадр, где они оба в торте. И наконец, тот самый момент, когда он держит Алекса за локоть, чтобы не упасть. Подпись: «Enemies to lovers. Slow burn. 100k words. AO3. #RoyalMess». Генри моргает. Один раз. Второй. – Это что? – Мы полагаем, интернет-реакция с элементами… фанатского творчества, – осторожно говорит помощник, будто речь идёт о чуме. И наконец, последняя страница: его лицо, усыпанное кремом, с подписью: «Когда твоя жизнь разваливается, но ты – британская монархия». Он бы, возможно, рассмеялся, если бы не хотел кричать.

***

– Первая встреча назначена на завтра, – сообщает Шаан с выражением лица, которое вежливо говорит «сочувствую, но страдать будешь ты». – Посещение международной молодёжной инициативы. Лондонский музей науки. Фото, пресс-подход, лёгкий неформальный разговор. Вы должны быть дружелюбны. – Я всегда дружелюбен, – отзывается Генри, поднимая бровь. Шаан смотрит на него тем самым взглядом, которым смотрят люди, однажды ставшие свидетелями публичной кремовой бомбардировки. – И вежливы, – добавляет он, подчёркивая слово так, будто это новое требование. Или последнее напоминание, прежде чем всё пойдёт к чёрту. Генри кивает. Вежливость – это у него в крови. Как и немая агония. Проблема в том, что, несмотря на весь арсенал дипломатической сдержанности, он не имеет ни малейшего понятия, что сказать Алексу Клэрмонту-Диасу, когда они снова окажутся лицом к лицу. Не потому что не знает, как быть официальным. Это-то как раз-таки его стихия. А потому что он не знает, как спрятать то, что чувствует на самом деле. И, возможно, уже очень давно. Он заметил Алекса Клэрмонта-Диаса впервые на каком-то дипломатическом ужине – смутно помнит, по какому поводу. Кажется, кто-то кого-то наградил, кто-то что-то подписал, кто-то сказал речь, полную правильных слов, но всё это потонуло в белом шуме с того самого момента, как Генри поднял глаза от бокала. Алекс – смех в толпе. Не по протоколу. Голова слегка запрокинута, один локоть на спинке чужого стула. Говорит громко, смеётся ещё громче, и на нём какой-то ужасно дерзкий галстук с аляповатым узором, который в этом зале не прощается никому, кроме него. Генри не знает, что именно врезается ему под рёбра – возможно, выражение лица, когда Алекс кого-то дразнит. Или тёплый оттенок кожи. Или ресницы. Почему, чёрт возьми, он запоминает его ресницы? Он делает единственное, что умеет: смотрит быстро и отводит взгляд ещё быстрее. Надеется, что это пройдёт. Проходит четыре года. Не проходит. Теперь ему нужно стоять рядом с этим человеком. Смотреть в глаза, улыбаться – желательно естественно. Позировать для фото. Обмениваться репликами. Вести себя так, будто он не чувствует всего того, что чувствует. Шаан что-то говорит о протоколе, но Генри не слушает. Он всё ещё там, за четыре года до крема. За один взгляд до собственной катастрофы.

***

Лондонский музей науки пахнет стеклом, металлом и чужим интересом. Всё, что здесь происходит, имеет смысл, но не для Генри. Он стоит у макета солнечной системы, как у символа чего-то давно вышедшего из-под контроля. Сотрудники музея суетятся. Пресс-служба проверяет освещение. Шаан водит пальцем по планшету. Всё идёт по плану. Кроме самого Генри. Он стоит с идеальной осанкой, в свежевыглаженном костюме, с запонками, которые сам выбирал в два ночи, и ощущает, как спина медленно сливается с позвоночником в ожидании удара. – Они прибыли, – шепчет кто-то в рацию. Вот она, его реальность: официальная встреча, неофициальный ад. Генри застывает перед Венерой – крошечной моделью, висящей в прозрачной подвеске. Тонкие кольца света скользят по её поверхности, и Генри смотрит на неё с той самой тоской, с какой англичане смотрят на закрытый паб в воскресенье. «‎Пожалуйста, сделай, как в лучших традициях своей атмосферы: разорви меня на молекулы‎». Венера, увы, остаётся равнодушной. Как и вся Солнечная система. Алекс Клэрмонт-Диас появляется в зале так, будто кто-то включил слишком яркий свет. Не потому что он громкий – хотя, конечно, громкий. А потому что с ним приходит движение. Смех. Уверенность. Всё при нём: широчайшая улыбка, пальцы, кружащие в воздухе, когда он говорит, и походка, будто он принадлежит любому помещению, в которое входит. На нём тёмно-синий костюм. И этот проклятый блеск в глазах, из-за которого Генри всегда чувствует себя как человек, пойманный за чем-то неправильным. «‎Вот он. Алекс Клэрмонт-Диас. Кошмар в галстуке. Моя смерть, завёрнутая в американскую харизму‎». Он здоровается с кем-то у входа, шутит, и кто-то уже смеётся. Его волосы чуть растрёпаны, как будто он провёл рукой по ним в машине. Его костюм сидит безупречно, но с такой непринуждённостью, будто он надел его, не глядя. А может, и не смотрел. Потому что кто-то другой всегда смотрит на него. Генри. Генри всегда смотрит. Он делает шаг в сторону макета Венеры – уже не молится ей, просто цепляется за неё взглядом, как за последнюю твердь в этом дрожащем пространстве. Алекс, конечно же, замечает его. Разумеется. Он улыбается. Не слишком широко, не вызывающе – просто… тепло. Так, как будто между ними никогда не было торта, мемов, международного скандала и его лица, разлетевшегося по всем гифкам мира. Генри делает то, что должен: кивает. Чуть склоняет голову. Вежливо. По-королевски. «‎И никак не как человек, который хранил твой смех в памяти четыре года». – Ваше Высочество, – говорит Алекс и склоняет голову, будто собирается принести присягу. – Постараюсь в этот раз не устроить международный скандал. Хотя бы не сразу. У Генри замирает всё. Вообще всё. Потом срабатывает автопилот – осанка выпрямляется, голос звучит ровно: – Мистер Клэрмонт-Диас, – произносит он. – Добро пожаловать в Лондон. Я рад вашему визиту. Алекс продолжает смотреть на него. Слишком прямо. Слишком открыто. Как будто уже знает, сколько всего Генри хочет сказать, но не скажет. – Ну что, – говорит он, – пойдём покорять науку? Я слышал, тут есть экспонат, который показывает, как человек теряет голову за три секунды. Хотел бы увидеть его в действии. «‎Он уже в действии‎», – думает Генри. «‎Он прямо передо мной». Они идут вдоль выставки. На стенах висят плакаты: «Будущее науки», «Инновации для мира», «Поколение, которое изменит завтра». Каждое из них сияет непрошенным оптимизмом. Генри идёт на полшага впереди. Алекс – на полшага вбок, как тень, которая не подчиняется законам света. Первое задание простое: осмотреть демонстрационные стенды молодых учёных, пожать руки, задать пару вопросов, улыбнуться в камеру – всё, что Генри умеет делать даже во сне, – и притворяться, что Алекс Клэрмонт-Диас рядом – это совершенно нормальное явление, не вызывающее никаких побочных эффектов. Первый стенд: инновационные солнечные панели. Генри вежливо кивает юному инженеру, интересуется процессом сборки. Алекс делает шаг вперёд и, ничуть не моргнув, говорит: – Хоть всю Солнечную систему сюда натяни, рядом с ним, – он якобы скрытно указывает большим пальцем на Генри, – всё равно минус два градуса. Инженер замирает, переводя взгляд на принца и не понимая, можно ли ему как-то реагировать на такое явное кощунство. Генри улыбается идеальной, безукоризненной улыбкой, которой приветствуют иностранных дипломатов, мечтая отправить их на казнь. – Некоторые предпочитают сохранять температуру ниже кипения. Это уберегает от излишней драматичности. Он произносит это так ровно и спокойно, что юный инженер торопливо отводит глаза, притворяясь, что вдруг вспомнил о каких-то срочных делах на другом конце стенда. Алекс же только ухмыляется, широко, нагло, так, словно именно этого и добивался. Как будто эта перепалка – его личная солнечная батарея. Как будто Генри – его любимая игра. И Генри знает: ещё одно слово, ещё один взгляд, и он проиграет, – поэтому выпрямляется, кивает инженеру, будто ничего не произошло, и поворачивается, чтобы перейти к следующему экспонату. Следующий стенд – биотехнологии. Новый проект: быстрорастущие культуры, адаптируемые к изменению климата. Генри, конечно, интересуется их применением в сельском хозяйстве. Алекс, нагло наклоняясь к стенду, шепчет: – Мне бы хотелось завести такой цветок: внешне холодный, а внутри готов устроить солнечную вспышку, – бросает Алекс, на этот раз даже не пытаясь скрыть, на кого намекает. Генри каменеет. Вежливый интерес к сельскохозяйственным культурам с треском рушится где-то на подступах к сознанию. Он успевает коротко кивнуть инженеру, сказать о ‎потенциальной пользе в засушливых регионах‎, но весь остальной его мозг занят только одним вопросом: «‎Это что сейчас было? Это флирт? ЭТО БЫЛ ФЛИРТ?!» Он не отвечает Алексу, но, когда тот улыбается краем губ, совершенно невинно, Генри ощущает, как лёгкий жар поднимается к ушам. Он делает то, что умеет лучше всего: сдержанно улыбается, делает вид, что ничего не понял, ускоряет шаг к следующему стенду. Если он останется рядом с Алексом ещё хоть на секунду дольше, то забудет, как складываются слова в предложения. Третий стенд – симулятор водородного двигателя. Когда учёный предлагает им сымитировать запуск, Алекс мгновенно тянется к кнопке. Генри, почти не осознавая, что делает, перехватывает его за запястье. На секунду между ними натягивается тонкая, звонкая тишина. Кожа к коже. Тишина становится ощутимой. – Терпение – королевская добродетель, – шепчет Генри, слишком резко отпуская его руку. Алекс улыбается так, словно выигрывает партию в игру, о правилах которой знает только он. – Терпение? – он делает паузу, дьявольски долгую. – Или хитрый способ заставить меня дотронуться до тебя? Генри собирает всю свою волю, чтобы не рухнуть на месте. Они запускают двигатель вместе: на экране взрывается облако анимационного пара, все вокруг аплодируют, на фотокамерах вспыхивает свет. Генри стоит рядом с Алексом, чувствуя, как ему с трудом удаётся сохранять нормальное дыхание. Кажется, ещё немного, и его сдержанность разлетится на куски, как перегретый механизм. Снаружи – вежливая улыбка. Внутри – пожар, крушение и отчаянная просьба к Вселенной выключить Алекса. Пресс-подход начинается почти сразу после симулятора. Ведущая церемонии, с микрофоном и оптимизмом в глазах, направляет их к специально оборудованной зоне у баннера инициативы. Свет софитов ослепительно белый, как моральный компас монархии. Генри делает шаг вперёд, спина прямая, лицо спокойное. Он готов. Он был рождён для этого. Он может справиться с прессой, даже если рядом с ним человек, который только что маскировал флирт под шутки о биотехнологиях. – Ваше Высочество, – спрашивает журналист из BBC, – как вы оцениваете сегодняшнее мероприятие? – Это вдохновляющий пример международного сотрудничества, – отвечает Генри с безупречной дикцией. – Молодые учёные – это те, кто будет строить будущее. Нам остаётся лишь поддерживать их. – Особенно если они умеют делать двигатели, которые взрываются в нужный момент, – добавляет Алекс, глядя в камеру с сияющей, слишком невинной улыбкой. – Уверен, мистер Клэрмонт-Диас говорит о точности инженерной мысли, – парирует Генри, не поворачивая головы. – А не о взрывных тенденциях в международных отношениях. Алекс усмехается, едва заметно. – Ну, кто знает. Я многозначителен по своей природе. Фотографы просят их встать ближе друг к другу. Генри подаётся чуть в сторону, Алекс делает шаг к нему. Их плечи касаются. Вспышки сыплются одна за другой, как очередь фейерверков. Генри улыбается, потому что умеет, потому что отступать некуда и потому что, если сейчас не улыбнётся, то, возможно, скажет что-то совершенно неподобающее. Например: «‎Поразительно, как ты умудряешься выглядеть невозмутимо, когда между нами два сантиметра и куча неизрасходованного напряжения». Он делает вдох и считает до трёх – самоконтроль возвращается. После короткого интервью о значении международных научных инициатив, пары улыбок в камеры и нескольких рукопожатий всё завершается. Плавно, слаженно, как и должно быть. Никто не замечает, скольких усилий это стоит Генри. Они движутся к выходу. Протокол диктует короткое прощание: благодарность за визит, вежливый кивок, обещание дальнейшего сотрудничества. Фотограф показывает им, как и где встать для лучшего кадра, Алекс смотрит ему в глаза и говорит с лёгкой, почти театральной серьёзностью: – А как вам ракурс «невозмутимый принц и парень, который старается не выглядеть слишком увлечённым»? Генри моргает и на долю секунды забывает, как держать спину прямо. – Весьма специфичная композиция, – отвечает он, медленно поворачиваясь, чтобы встать, как положено. – Не думаю, что её утвердит Букингемский дворец. – Вот уж не думал, что у Букингемского дворца такой плохой вкус, – шепчет Алекс и, уже глядя в объектив, добавляет, не двигая губами: – Ты всегда выглядишь так, как будто хочешь исчезнуть. Но сегодня, кажется, тебе было почти… интересно. – Я умею притворяться, – спокойно отзывается Генри, даже не повернув головы. И тут же добавляет, тише: – Как и ты. Щёлкает затвор. Фотограф довольно кивает. – Отлично, – говорит он. – Очень естественно. Алекс усмехается. – В этом мы мастера. Они благодарят организаторов, обмениваются рукопожатием с директором музея. Генри готовится к финальному моменту – лёгкому, почти незаметному прощанию. Но Алекс, как всегда, делает не по правилам. Он подходит ближе, чем нужно, снова берёт его за руку – не формально, не на публику, а в какое-то тёплое, нежное, почти интимное рукопожатие и говорит негромко, так, чтобы никто, кроме Генри, не услышал: – Мне правда было приятно. И не только из-за науки. Его губы растягиваются в улыбку, обнажая ряд ослепительно белых зубов, и Генри пытается выдавить ответную вежливую улыбку, но губы его не слушаются. Всё внутри внезапно становится слишком хрупким. Он кивает, высвобождает свою руку и пытается вернуть себе дыхание. Алекс уходит, садится в машину, оглядывается в окно и подносит пальцы к виску в тихом прощании. Машина исчезает за поворотом. Генри остаётся стоять, как вкопанный, чувствуя, как ветер трогает рукав пиджака, как пальцы всё ещё помнят его прикосновение. Всю дорогу до дворца он молчит и смотрит в окно, не видя ничего. Мысли скачут от одной к другой, как испуганные птицы: «Зачем он это сказал?», «Это просто игра?», «Или…». Он сжимает руку в кулак. Он не знает, что это значит, но знает, что будет думать об этом всю ночь.

***

Следующая их встреча происходит в спортзале, пахнущем магнезией, старым деревом и чем-то похожим на малиновый пирог. Фехтовальное мероприятие организовано фондом, который курирует Генри. Алекс прибыл как приглашённый гость, как всегда, с ослепительной улыбкой и врождённой способностью притягивать внимание в радиусе пятидесяти метров. По бокам спортивной дорожки сидят пожилые участники, кто-то с собственными рапирами, кто-то с тростями. Аплодисменты звучат с доброй задержкой, но от этого атмосфера только теплее. Один из судей – мужчина с бровями гуще, чем у Уинстона Черчилля, – объявляет следующий раунд, и две участницы в защитных масках выходят под восторженные крики своих подруг. Генри сидит на первой линии. Спина прямая, руки на коленях, идеальная версия заинтересованного королевского патрона. На внутреннем экране сознания у него иное: Алекс, сидящий рядом, наклонённый вперёд, колени разведены, рука поддерживает подбородок, а глаза следят за поединком с тем самым огоньком, от которого у Генри сердце делает тревожное «тук». – Ты когда-нибудь фехтовал? – спрашивает Алекс, не отрывая взгляда от дорожки. – Обязательная часть школьной программы, – отвечает Генри. – И ещё два года факультатива. Почему спрашиваешь? – Просто интересно, – говорит Алекс, и в его голосе слышится нечто подозрительное. Генри прищуривается, но сказать ничего не успевает. Потому что прямо в этот момент одна из организаторов, леди в свитере с эмблемой турнира, хлопает в ладоши и поворачивается к ним с сияющим лицом: – Ваше Высочество! Мистер Клэрмонт-Диас! Может, вы уважите нас демонстрационным поединком? Публика одобрительно оживляется. Кто-то кричит: «Давай, принц! Покажи, как надо!» А кто-то – явно из лагеря Алекса – добавляет: «Америка за тебя, Алекс!». Алекс тут же вскакивает: – Только если Его Высочество даст мне шанс! И, конечно, Генри не может отказаться, потому что камера направлена на него и все смотрят. И потому что Алекс уже снимает пиджак и закатывает рукава, будто готовился к этому дню последние полгода. Он делает вдох, считает до пяти и поднимается медленно, как человек, добровольно идущий навстречу своему поражению. Или победе, которая может оказаться ещё опаснее. Они встречаются на дорожке, белой, чуть пружинящей под ногами. Алекс уже в куртке и перчатке, с рапирой в руке, маска откинута на затылок, улыбка не сходит с лица. – Встаём на позиции, – говорит тренер с французским акцентом. – Один бой, до пяти уколов. Работаете по корпусу. Без показательных смертей. Только техника. Всё ясно? Они оба кивают. Алекс делает шаг ближе, почти вплотную, и Генри чувствует, как внутри щёлкает что-то защитное. Он ещё не надел маску, ещё даже не начался бой, а дыхание уже стало чуть поверхностнее. Алекс склоняется чуть ближе, будто собирается сказать что-то о правилах, и шепчет: – Я буду целиться в твоё сердце. Он делает шаг назад, надевает маску с той самой уверенной грацией, от которой у Генри всегда пересыхает во рту. Судья поднимает руку, звучит короткий свисток. Всё вокруг замирает. Генри опускает забрало. Мир сужается до очертаний напротив, до фигурной стойки, до лезвия, слегка дрожащего в воздухе. До человека, который только что пообещал ударить в самое сердце. В первые несколько мгновений они просто кружат друг вокруг друга. Лёгкие шаги, проверка дистанции. Генри размерен, безукоризнен, как будто фехтование вписано в его генетический код. Движения у него изысканные, отточенные, почти балетные. Но Алекс… Алекс играет иначе. Он нарочно ошибается. Он нарочно атакует там, где не надо, отступает там, где можно было бы продвинуться. Он фехтует, как человек, которому не столько важно победить, сколько коснуться. Генри понимает это слишком поздно, когда вторая атака Алекса оказывается ближе, чем должна, и лезвие касается его на грани дозволенного. Щелчок. Очко. Судья объявляет счёт, зрители вежливо аплодируют. Генри отступает, делает вдох. Алекс приподнимает маску и произносит: – Я знаю, что ты теряешь самообладание, когда я оказываюсь слишком близко к тебе. Буду использовать это в качестве стратегии. Щелчок. Второй раунд. На этот раз Генри атакует первым. Всё выверено: шаг, выпад, касание. Алекс отбивает удар, смеётся – в маске это звучит почти дьявольски. Их лезвия сцепляются, на долю секунды они оказываются на таком расстоянии, что Генри слышит его дыхание. – Я уже в твоей голове, – шепчет Алекс. Генри почти теряет равновесие, отступает на шаг, переводит вес, держит шпагу ровно. Всё, как учили. Всё, как нужно. Но концентрация дрожит, как пламя на ветру. Алекс снова атакует быстро, дерзко, как будто это танец, а не спорт. Генри едва успевает парировать. Один, два, три удара подряд, и на четвёртом – контакт. Второй укол. Судья поднимает руку. – Два – Клэрмонт-Диас. Аплодисменты. Кто-то из зрителей восторженно восклицает. Алекс делает театральный поклон – лёгкий, чуть преувеличенный, – и возвращается в исходную стойку. Генри сдержанно кивает, вновь поднимает рапиру и ждёт. Не даёт Алексу вести темп. В этот раз он сам провоцирует, ловит ритм, будто играет в шахматы на скорости. И на втором выпаде настигает его. Чёткий укол по плечу. – Один – Его Высочество. Алекс откидывает голову назад, как будто впечатлён, и восклицает: – Не думал, что ты играешь так грязно. – Я джентльмен, – отвечает Генри, не меняя интонации. Алекс приподнимает маску и искренне улыбается – губы в предвкушении, глаза смеются. – Это самое опасное, что ты мог сейчас сказать. Маски снова опускаются. Бой продолжается. Генри двигается иначе – не мягко и сдержанно, как раньше, а чётко, с намерением. Он переходит из режима самоконтроля в режим нападения. Сила, грация, резкость и удар. – Два – Его Высочество. Алекс двигается легко, почти играючи. Его стиль – провокация, подначка, выпад, и Генри едва отбивает. На втором касании сбой. Мгновение промедления, и клинок Алекса касается его бедра. – Три – Клэрмонт-Диас. Где-то на трибунах кто-то одобрительно свистит. Следующий заход – вихрь. Обоюдные удары, блоки, звук металла о металл. Алекс пробует обманное движение, но Генри предугадывает его, разворачивается и резко бьёт по правому плечу. – Три – Его Высочество. Алекс поднимает маску – коротко, почти машинально, как будто просто нужно глотнуть воздуха, – и пристально смотрит на Генри. – Кто бы мог подумать, – говорит он, ухмыляясь, – под всей этой холодной выдержкой прячется тот ещё ублюдок. Генри поднимает рапиру и смотрит сквозь маску прямо на него. – Я просто хорошо воспитан. Но ты продолжаешь настаивать на обратном. Следующий раунд почти мгновенный. Алекс двигается с такой лёгкостью, будто всё это просто игра на заднем дворе. Но Генри не отступает, блокирует, парирует, атакует и, наконец, быстрым выпадом касается плеча. – Четыре – Его Высочество. Алекс отвечает почти сразу. Уворачивается от выпада, вращается и неожиданно наносит лёгкий укол в бок. – Четыре – Клэрмонт-Диас. Толпа оживляется. Кто-то вслух шепчет, что никогда бы не ожидал такого от официального визита. Они встают в позиции. Последний раунд. И тут Алекс делает шаг ближе. Намного ближе, чем нужно. Генри автоматически напрягается – слишком мало воздуха. Алекс склоняет голову, будто готовится к финальному рывку, но вместо этого негромко шепчет: – Если я выиграю, ты скажешь мне, как часто обо мне думаешь. Генри замирает. Ошибка. Полсекунды разрыва. Алекс атакует – точно, мягко, как будто заранее знал, куда придётся удар. – Пять – Клэрмонт-Диас. Аплодисменты вспыхивают, как выстрел. Алекс отступает, снимает маску и улыбается, как человек, который не просто победил, но ещё и получил ровно то, чего хотел. Генри стоит с рапирой в руке, дыхание неровное, маска всё ещё на лице. Он не двигается, потому что если сейчас посмотрит Алексу в глаза, всё, что он так отчаянно держал под контролем, сломается. Организаторы объявляют о небольшой церемонии награждения. С импровизированной сцены звучит бодрый голос: – А теперь давайте поблагодарим наших особых гостей, которые не только посетили сегодняшнее мероприятие, но и подарили нам самый зрелищный спарринг дня! Аплодисменты накатывают, как тёплая волна. Генри выпрямляется, возвращаясь в парадную форму. Алекс, конечно, слегка кланяется, как будто он не фехтовал, а сыграл главную роль в мюзикле. Им вручают простые медали, с эмблемой клуба и надписью «‎Support Through Sport». В зале кто-то из пожилых участниц, укутанная в вязаную шаль, кричит: – Отлично смотритесь вместе, мальчики! Как из телешоу! Алекс хохочет. Генри делает вдох и считает до десяти. – Давайте фото! – предлагает волонтёр с камерой. – Все вместе, пожалуйста! И поближе! Их окружают спортсмены, кто-то хлопает Алекса по плечу, кто-то благодарит его за визит. Генри поворачивается, чтобы встать для снимка, как требует протокол, но не успевает – Алекс уже рядом. Он незаметно кладёт ладонь ему на спину, чуть ниже лопаток, наклоняется, и его голос касается кожи: – У тебя была возможность победить, но, может, ты просто не хотел меня ранить. Генри замирает, медленно поворачивает голову, их взгляды встречаются, и он просто смотрит на этого невозможного человека, на свою проблему, своё искушение, своё солнце. Всё, что он хочет ответить, невозможно произнести вслух. И именно в этот момент щёлкает камера. Фотограф радуется. – Великолепно! Это попадёт на первую страницу брошюры. Настоящий контакт, настоящие эмоции! Они покидают площадку, прощаясь с организаторами рукопожатиями и вежливо улыбаясь публике, когда те вновь одаривают их аплодисментами. Генри старается до последнего следовать инструкции. Он слышит, как Алекс прощается с пожилой участницей, обнимает волонтёра и смеётся так легко, как будто и не было ни фехтования, ни слов, произнесённых почти на ухо. Они оказываются рядом у самого выхода. Протокол подразумевает быстрое рукопожатие, стандартную формулировку: «Спасибо за визит», «Было честью», «До скорой встречи». Алекс смотрит на него и, разумеется, не придерживается протокола. Он протягивает руку, но вместо обычного пожатия мягко сжимает его пальцы, задерживает чуть дольше, чем нужно, и говорит негромко: – Было по-настоящему интересно, Ваше Высочество. Надеюсь, мы как-нибудь повторим. Генри кивает. – Уверен, подобное мероприятие не последнее. Алекс смеётся, качает головой и отпускает его руку. – Ты знаешь, если вдруг понадобится спарринг-партнёр, не обязательно ждать следующего официального повода. Он подмигивает, разворачивается и уходит к машине, неторопливо, как будто никуда не спешит. Генри смотрит ему вслед, не двигаясь, с таким видом, будто всё внутри него пытается собраться заново после точного, безупречного удара в сердце. Попал.

***

Лондон за окном машины кажется тише, чем обычно. Свет фонарей рябит на мокром стекле, дворники монотонно скользят, и Генри сидит в полной тишине, позволяя себе роскошь – не говорить. Он едет на благотворительный приём, устроенный в поддержку детского отделения, которое они с Алексом посетили утром. Всё должно быть безупречно: речь, костюм, выражение лица. Но в голове не слова и не имена благотворителей. В голове – утро. Он вспоминает, как они вошли в игровую зону. Комната была яркой, несмотря на стерильность: раскрашенные стены, плюшевые игрушки, рисунки, магниты с именами детей на доске. Кто-то играл в Uno, кто-то дремал под капельницей, кто-то рисовал радугу, в которой больше десяти цветов. Генри сел рядом с девочкой, у которой вместо волос был лиловый платок. Она показала ему свою куклу и сказала, что её зовут Луна. «Потому что она светит, даже когда темно». Алекс рассмеялся, когда мальчик на соседней койке объявил, что американский президент умеет складывать оригами. Через десять минут Алекс, естественно, сидел на полу и пытался сделать бумажного журавля. Он дул на сгибы, морщил нос, просил помощи у медсестры, и в какой-то момент ребёнок обнял его за плечи и прижался щекой к его щеке. Генри тогда обернулся, и их взгляды встретились. Алекс, всё ещё с журавлём в руках, улыбнулся ему – не победно, не дерзко, а... тепло. Пронзительно. По-настоящему. И в тот момент, на несколько секунд, вся его жизнь перестала быть королевской. Машина притормаживает у мраморных ступеней. Сквозь затемнённое стекло проступает фасад Сомерсет-хауса, подсвеченный мягким золотым светом. Перед входом толпятся репортёры, официанты в перчатках, гости в вечерних костюмах. Водитель открывает дверь, Генри выходит. Камеры вспыхивают, свет бьёт в глаза, кто-то выкрикивает его имя. Он поднимается по ступеням, проходит под высокими сводами, хрустальными люстрами и слышит звуки струнного квартета. Он узнаёт десятки лиц, кивает, улыбается, говорит нужные слова, но ощущает, как волнение движется по коже, потому что знает, что Алекс уже здесь. И когда он поворачивает за угол зала, выходит к боковому фойе, его взгляд тут же его находит. Алекс стоит у стойки бара с бокалом шампанского. Его тёмный смокинг сидит на нём безупречно. Он что-то говорит женщине в изумрудном платье, она смеётся, он оборачивается, словно почувствовал взгляд, и улыбается. Генри подходит медленно. Алекс делает шаг ему навстречу, не сводя глаз. – Принц в зале. Теперь точно можно начинать, – говорит он. Генри выдыхает через нос. Всё внутри опять шум, жар и какая-то пугающая радость. – Как ты умудряешься всегда быть в центре событий? Алекс наклоняется ближе, словно собирается поведать секрет: – Может, я просто ищу центр притяжения. Слова звучат как лёгкая шутка, но отзываются в Генри неожиданным эхом. Он делает вид, что занят бокалом, но внутри всё едва заметно сдвигается, как шарик компаса, ловящий новое направление. Потому что Алекс смотрит на него. Слишком прямо и слишком спокойно. И в этом взгляде что-то иное. Не просто обычная насмешка, не игра, не привычный тон «собью тебя с толку, а потом сделаю вид, что не это имел в виду». Нет. Это что, действительно флирт? Слово появляется в голове, как будто из ниоткуда. Почти неприличное, если вдуматься. Особенно в контексте человека, который до этого, казалось, владел лишь двумя режимами общения: «подколоть» и «съязвить». А теперь он вдруг не отводит взгляда. Иногда дольше, чем следует. Иногда теплее, чем Генри был готов допустить. И всё чаще Генри ловит себя на пугающей мысли: если Алекс скажет ещё одну такую фразу с этим лицом – с этой лёгкой, никуда не спешащей улыбкой, – он, возможно, сделает что-нибудь недопустимо необдуманное. Например, улыбнётся в ответ искренне. Катастрофа. Полная катастрофа. Этого делать ни в коем случае нельзя. Потому что в этом зале, полном света, стекла и благих намерений, он всё ещё человек, которому нельзя терять равновесие. Особенно из-за Алекса. Звон бокалов стихает, когда появляется организатор вечера – женщина в серебристом платье с микрофоном в руках и голосом, отточенным множеством подобных мероприятий. – Дамы и господа, прошу внимания, – говорит она. – Мы благодарим вас за то, что вы сегодня с нами. Вечер только начинается, и впереди много прекрасного. Но сперва несколько слов от человека, чья поддержка и участие сделали всё это возможным. Прошу поприветствовать Его Высочество принца Генри. Аплодисменты. Генри поднимается по коротким ступеням к небольшой сцене, чувствует свет прожектора на лице. Бумага с речью в кармане, и он мог бы прочесть её дословно. Но сейчас не может вспомнить ни слова. Потому что, прежде чем сказать хоть что-то, он ищет глазами в зале и находит его. Алекс стоит чуть сбоку, ближе к сцене. Его поза расслаблена, пальцы обвивают ножку бокала, голова немного наклонена. Он смотрит прямо на Генри таким взглядом, как будто всё, что будет сказано, уже важно. Генри сглатывает, делает вдох и говорит: – Сегодняшний вечер посвящён тем, кто напоминает нам, что стойкость – не громкое слово, а ежедневный подвиг. Тем, кто борется с болезнью, не теряя способности мечтать. И тем, кто помогает им – врачам, родителям, благотворителям. Он делает паузу. Зал слушает. Алекс не отводит взгляда. – Мы с мистером Клэрмонтом-Диасом посетили отделение сегодня утром. Это был короткий визит, но его хватило, чтобы понять: всё, что мы делаем, важно. Потому что для кого-то это шанс, надежда или просто улыбка в день, когда тяжело. Генри чуть смещает взгляд. Не на Алекса, но достаточно близко. – И если кто-то из этих детей может улыбаться, несмотря ни на что, мы, взрослые, уж точно обязаны сделать всё возможное, чтобы они продолжали это делать. Он склоняет голову. Аплодисменты вспыхивают ровно настолько, насколько позволяют формат и статус. Генри возвращается к Алексу, слышит одобрительные реплики, кивки, и, когда он встаёт рядом, тот шепчет совсем тихо и не глядя на него: – Хорошая речь. Особенно то место, где ты почти посмотрел на меня. Генри сдержанно улыбается, хотя внутри всё плывёт, как от головокружения. И это только начало вечера. После речи вечер входит в свою официальную, сверкающую фазу. Гости расходятся от сцены, бокалы звенят, музыка становится тише, мягче – струнный квартет переходит к джазовым переложениям. Генри благодарит кого-то из благотворителей, перекидывается парой слов с врачом клиники, выслушивает восторженное «какие вы молодцы» от женщины в серьгах, похожих на слезинки хрусталя. Он делает всё идеально. Но с каждой новой вежливой фразой чувствует, как будто сквозь комнату протянута нить. И на другом её конце Алекс. Они движутся по залу как два спутника, вращающихся в одной орбите. То приближаются, то снова расходятся, и каждый раз, когда оказываются рядом, воздух становится чуть гуще. Генри улавливает его смех даже в шуме зала. – Принц Генри, – говорит пожилая дама, – мне очень понравилась ваша мысль о том, что больницы не только о лечении, но и о надежде. – Спасибо, – отвечает он, – это был не просто текст. Я действительно в это верю. – Конечно, – вмешивается женщина с другой стороны и добавляет с полуулыбкой: – А ваш друг говорит, что вы умеете фехтовать не хуже, чем цитировать классиков. Генри поднимает бровь. – Друг? Она кивает в сторону бара. Алекс стоит, слегка опираясь локтем на стойку, ловит его взгляд и улыбается. Генри чувствует, что его щёки опасно близко к тому, чтобы покраснеть, и спешит вернуться к беседе, но уже позже, проходя мимо одной из композиций с белыми орхидеями, сталкивается с Алексом лицом к лицу. – Рассказываешь о моих фехтовальных способностях? – тихо спрашивает он, делая вид, что изучает цветы. – Только правду, – отвечает Алекс, наклоняясь чуть ближе, – ты неплохо держишь удар. Особенно когда это удар по самолюбию. Генри чувствует, как его уголок рта дёргается – неприлично близко к улыбке. – Осторожно. Говоришь так, будто хочешь, чтобы я снова достал рапиру. Алекс наклоняет голову, и его глаза блестят от предвкушения. – Ты же понимаешь, как это звучит, да? – шепчет он, почти смеясь. – «Снова достал рапиру»? Ваше Высочество, в таком зале, при таких орхидеях? Генри моргает – ровно один раз – и выдыхает через нос, пытаясь удержать лицо. Он даже не знает, на что больше хочется отреагировать: на саму фразу или на выражение лица, с которым она была произнесена. – Зря стараешься, – отвечает он чуть медленнее, чем нужно. – Я отточил искусство не поддаваться на провокации. – И всё же ты всегда отвечаешь, – улыбается Алекс, отступая на полшага. – Наверное, я просто знаю, чем тебя зацепить. – Ты слишком самоуверен, – говорит Генри, делая глоток шампанского. Голос его спокоен, но пальцы на ножке бокала чуть напряжены. – Не всё в этом мире вращается вокруг тебя. – Нет? – Алекс приподнимает бровь. – А что тогда делает меня осью твоего внимания весь вечер? Это звучит как игра, как лёгкая шутка, но Генри чувствует, как под кожей вспыхивает жар. Он не отвечает, только смотрит, и этого достаточно, чтобы Алекс снова улыбнулся – на этот раз мягко, почти тихо, как будто понял, что дальше двигаться опасно. – Мы просто разговариваем, – добавляет он вполголоса. – Ты же не собираешься снова вызвать меня на дуэль? Генри выдыхает, опуская взгляд на орхидеи. – Если и вызову, – говорит он наконец, – то не в этом зале. И не с рапирой. Алекс смеётся, и в этот момент директор клиники зовёт его по имени. Он кивает, ставит бокал и поворачивается к нему снова. – Ещё увидимся. Не скучай. Он уходит легко, почти ленивым шагом, как будто ничего не произошло, а у Генри внутри всё переворачивается. Остаток вечера он проводит в движении: говорит с меценатами, перекидывается дежурными фразами с их жёнами, пожимает руки, произносит аккуратно выверенные слова. И всё время чувствует, что Алекс где-то рядом, и их взгляды иногда пересекаются, и напряжение висит в воздухе. Генри начинает немного избегать его: делает чуть более прямой путь к столику, чуть дольше разговаривает с лордом Уинтерборном, хотя тот мог бы стать чемпионом в занудстве, если бы его сделали олимпийским видом спорта, и чуть крепче сжимает бокал. Не потому, что не хочет видеть Алекса, а потому, что если он сейчас остановится и просто встанет рядом, всё остальное, кажется, рассыплется. Генри не может позволить себе распасться. Он – человек, стоящий на развалинах собственного самообладания и делающий вид, что это архитектурный замысел. Всё под контролем. Просто немного драматичное барокко из эмоций и катастрофы. Когда становится особенно душно, он извиняется и направляется в уборную. Путь туда лежит по боковому коридору, где тише, прохладнее, безлюдно, и музыка доносится лишь глухим эхом. Генри умывает лицо прохладной водой и смотрит на себя в зеркало. Всё в порядке. Он справляется. Он держит всё под контролем. Он выходит, намереваясь вернуться в зал, но на повороте сталкивается с кем-то плечом. Алекс. – Прости, – говорит Генри, машинально отступая на полшага. – Отлично, – отвечает Алекс, чуть запыхавшись, будто шёл быстро, – именно тебя я и искал. И прежде чем Генри успевает среагировать, Алекс хватает его за руку – не сильно, но решительно – и толкает в ближайшую дверь. – Алекс, что ты… Они оказываются в небольшой галерее – комнате, почти спрятанной между залами. Высокий потолок, тусклый свет, ряды картин в золочёных рамах. Тишина. Здесь пахнет деревом, лаком и чем-то старинным. Алекс закрывает за ними дверь и оборачивается, глядя прямо на него. – Ты избегаешь меня, – говорит он, без обвинений, просто констатируя факт. Генри резко делает шаг назад, возобновляя между ними дистанцию. – Я не... – Да брось, – Алекс подходит ближе, и голос его становится ниже. – Ты умеешь играть в эти игры, Генри. Но, мне кажется, ты не хочешь больше играть. Генри молча смотрит на портрет прадедушки, висящий над его головой. – Знаешь, это начинает бесить, – говорит Алекс, и голос уже не такой мягкий. – Мы вроде как начинаем нормально общаться, даже… чёрт, дружить. А потом ты снова отдаляешься и делаешь вид, что ничего не было. Он указывает в воздух пальцем, будто очерчивает невидимую нить. – Разговоры, взгляды, прикосновения – всё это происходит. Но потом ты снова становишься этим ледяным, учтивым, недоступным идеалом с натянутой улыбкой. А я должен делать вид, что ничего не заметил. Генри сжимает пальцы в кулак, ногти впиваются в ладонь, плечи остаются прямыми, подбородок поднят, но внутри всё рушится, как карточный домик от дуновения ветра. Он чувствует, как слова Алекса – живые, острые – бьют по тем местам, которые он десятилетиями учился не замечать. Каждая реплика цепляет крючком ту хрупкую, неоформленную часть, которую он всегда держал под бронёй из традиций и выученных фраз. Алекс прав. Между ними много чего происходит. Разговоры, взгляды, прикосновения – несомненно, но даже их подтекст, от которого у Генри сладко сжимается что-то в груди, не так важен, как простая, пугающе желанная мысль: они могли бы быть друзьями. И он был бы не против. Очень даже не против. – Это... – голос предательски хрипнет, он прочищает горло. – Это не про тебя. Это привычка следовать протоколу. Не замечать, не реагировать, не... чувствовать. Я не могу быть, как ты. Не имею права. Он поднимает взгляд. – Ты как гроза, яркий, шумный, непредсказуемый. А я… я был воспитан стоять внутри и не выходить на улицу, когда начинается дождь. Выражение лица Алекса становится серьёзнее, почти непроницаемым. – Протокол – это удобно, – говорит он. – Он спасает от вопросов, от решений. Но он же и душит. Особенно когда рядом кто-то, с кем не хочется быть формальным. Генри смотрит на него и только сейчас понимает, насколько легко Алекс говорит о вещах, которых сам он всю жизнь избегал. – Я не знаю, как быть по-другому, – признаётся он. Алекс улыбается, не дразняще, как обычно, а по-доброму, и тянется в карман. – Тогда начнём с простого, – говорит он и протягивает Генри телефон. – Запиши свой номер. Никаких королевских титулов, только имя. Обещаю, что не передам таблоидам, – он усмехается. – Разве что за несколько миллионов фунтов стерлингов. Генри смотрит на протянутый телефон, как на редкий и потенциально опасный артефакт. – Если я это сделаю, – говорит он медленно, – ты ведь действительно сможешь продать меня таблоидам. – Ты сам себя недооцениваешь, – отвечает Алекс. – Я уверен, ты стоишь как минимум как дворец. С парковкой. Генри выдыхает через нос, будто отодвигая нервный срыв. – Только если с реставрацией и доступом к Wi-Fi. – Безусловно, – серьёзно кивает Алекс. Генри судорожно моргает и забирает телефон. Пальцы немного дрожат, когда он печатает своё имя, как будто он не второе лицо в очереди на трон, а просто... человек, который очень хочет, чтобы ему написали. Он возвращает телефон, не глядя на Алекса. – Поздравляю. Ты теперь обладаешь самой охраняемой информацией в этой стране. Алекс, конечно же, просто смеётся. – Ну, раз у меня теперь есть твой номер, надеюсь, ты готов к непрерывному потоку мемов, гифок и сообщений в 2:47 ночи о том, почему утконосы выглядят как ошибка системы. Генри закрывает глаза и коротко качает головой, почти улыбаясь. – Пожалуйста, не заставляй королевскую охрану разбираться, кто мне написывает по ночам. – Слишком поздно, – кивает Алекс. – Ты теперь в моей жизни, Ваше Высочество. Добро пожаловать в ад. И Генри совсем не против.

***

Телефон Генри вибрирует на прикроватной тумбочке уже на следующий день. Он берёт его, машинально ожидая уведомление от секретаря, очередную сводку или напоминание, но экран показывает: >Просто проверяю, умеешь ли ты отвечать без помощи пресс-службы. Генри хмурится, потому что сообщение приходит с неизвестного номера, но стиль узнаваем до смешного. Он прищуривается, перечитывает ещё раз, будто это может как-то подтвердить авторство, и только потом позволяет себе медленно выдохнуть и улыбнуться. Конечно, Алекс. Кто ещё мог начать диалог так, словно они разговаривают всю жизнь? Секунду спустя приходит ещё одно: >Это Алекс, если ты вдруг подумал, что тебя преследует психопат. Хотя... не исключено. Генри прикусывает губу, чтобы не рассмеяться, и печатает: <Ты часто отправляешь свои диагнозы по смс? Ответ почти мгновенный: >Я бы сказал тебе это лично, но между нами слишком много воды. Генри усмехается, кладёт телефон на грудь и на мгновение закрывает глаза. Сердце бьётся чуть быстрее, чем должно. Он не отвечает сразу, позволяя себе роскошь – просто лежать в темноте, зная, что на другом конце океана кто-то думает о нём. Пишет ему. <Ты драматичнее, чем все пьесы Шекспира, вместе взятые. >Поддерживать репутацию – тяжёлый труд, знаешь ли. Генри смеётся в подушку, как подросток, который тайно переписывается ночью, и с трудом выдыхает, стряхивая с себя это странное, лёгкое чувство. <Ты невыносим. >Ты просто боишься признать, что я тебе нравлюсь. Генри смотрит на экран. Сердце делает лишний удар. Он мог бы не отвечать, мог бы сослаться на сон, занятость, протокол, хоть на восстание корги – всё, что угодно, лишь бы не признавать, что слова Алекса выбивают воздух из лёгких. Но вместо этого он печатает: <Где ты научился быть таким самоуверенным? Ответ приходит быстро, с тем же нахальным лукавством: >В восьмом классе. На уроке биологии. Мне сказали, что у павлинов это врождённое. Генри смеётся уже вслух, пальцы сами пишут: <Жаль, что павлины не умеют держать язык за зубами. >Подожди, пока я не включу режим «максимально милый и чуть неловкий». <О, боюсь, я не выдержу такого зрелища. >Ничего. Зато ты, кажется, выдерживаешь меня. Уже прогресс. Генри долго смотрит на экран, потом пишет: <Доброй ночи, Алекс. >Сладких снов, Ваше Высочество. Генри откладывает телефон, смотрит в потолок и думает, что всё это, конечно, плохая идея. Опасная. И совершенно невозможная. И что Алекс просто импульсивен: написал, пошутил, получил ответ и переключился на что-то другое. Но проходит день. Потом второй. Потом неделя. А Алекс всё не переключается. Сообщения приходят в самые разные моменты. Когда он на утреннем совещании с лорд-канцлером и не должен отвлекаться: >Статья: «10 вещей, которые британская монархия не признаёт». Добавил бы туда «расслабление» и Алекса Клэрмонта-Диаса. Генри читает и убирает телефон в карман, пряча улыбку за покашливанием. Когда он открывает выставку архивной королевской фотографии, стараясь не задумываться о том, сколько уже стоял на ногах: >Смотрю тебя в прямом эфире. Если найдёшь снимок, где ты улыбаешься не для протокола, пришли мне. Это раритет. Когда он вручает премию юному писателю, который трижды благодарит свою кошку: >Если ты когда-нибудь получишь Нобелевскую и не поблагодаришь меня, я обижусь. И напишу в твиттер «Он изменился. Слава его испортила». Иногда это просто фотографии еды из Вашингтона с подписью: >Если ты когда-нибудь захочешь эмигрировать, тамалес будет первое, чем я тебя угощу. Иногда – селфи самого Алекса с растрёпанными волосами и прищуром. >Готовлюсь покорять сердца на заседании комитета по правам человека. Генри рассматривает фото в постели. Он знает, что это глупо – чувствовать, будто между ними существует что-то большее, чем просто легкомысленное заигрывание. Но всё равно запоминает, как в этом свете у Алекса видно родинку над правой бровью и как его губы чуть приоткрыты, будто он собирается что-то сказать. Он не отвечает Алексу следующие двое суток, потому что боится, что если ответит, всё станет слишком реальным. Что слово за словом, шутка за шуткой, они дойдут до грани, с которой уже не свернуть. Потому что сейчас это ещё можно назвать игрой. Лёгкой, искрящейся перепалкой между двумя известными личностями из разных миров. Но с каждым сообщением Генри всё труднее делать вид, что он не ждёт вибрации телефона. Что он не перечитывает всё по несколько раз. Что не ловит себя на мысли «‎а вдруг». Он не отвечает, и это должно было бы остудить, заставить Алекса потерять интерес. Сделать всё проще. Но Алекс не отступает. На третий день, когда Генри выходит из машины у служебного входа в лондонскую оперу, пряча лицо от холодного ветра в ворот пальто, ему приходит новое сообщение: >Знаешь, ты отлично молчишь. Это и есть та самая королевская выдержка, от которой все теряют голову? Он замирает на секунду – телефон в перчатке, водитель уже открывает ему зонт, – выдыхает и отвечает, прежде чем успевает придумать оправдание: <Не все. Некоторые, как ты, сохраняют голову, чтобы потом было чем смеяться над собственными шутками. >Вот именно. Самоудовлетворение – главный источник устойчивости демократии. Генри фыркает, не в силах сдержаться. Водитель оборачивается, явно не ожидая услышать этот звук от человека, который всегда молчит по пути на мероприятия. Он спешит под зонт, пробегает под гулкими арками бокового входа и, уже в тепле, набирает: <Звучит как цитата из речи Джефферсона. Или из твоей автобиографии. >Ты раскусил мой план. Назову её «‎Свобода, равенство, сарказм». <Пожалуйста, вставь туда главу о дипломатии через фрустрацию британской аристократии. >Она у меня уже написана. Там ты в главной роли. Конечно, на коне и в мантии. Генри закрывает глаза и склоняет голову к стене, позволяя себе несколько секунд тишины. Ему нужно на сцену через десять минут – короткое приветствие перед молодыми композиторами, фотография с лауреатом и обязательная светская улыбка, – но пальцы скользят по экрану снова: <Ты всегда так легко переходишь границу допустимого? >А ты всегда так близко к ней стоишь? Генри убирает телефон в карман пальто и улыбается. В следующий раз они видят друг друга на дипломатическом приёме, устроенном в честь годовщины международного образовательного фонда. Всё чинно: фраки, фортепиано, устрицы на льду и выверенные, как речь с трибуны, тосты. Генри прибывает одним из последних – по протоколу, разумеется. Проходит вдоль зала, кивая знакомым лицам, ощущая, как взгляд скользит по толпе в поиске того, кого искать не следует, и находит его мгновенно. Алекс стоит у витрины с шампанским, в идеально сидящем костюме, и что-то рассказывает делегации из Чили, при этом держа бокал левой рукой и жестикулируя правой, как будто у него есть лицензия на обаятельный хаос. Он замечает Генри сразу. Кивает ему чуть позже, чем положено, будто из принципа. Генри отвечает таким же запоздалым кивком. Шах и мат протоколу. Вечер проходит как-то между строк. Они пересекаются то у стойки с десертами, то у книжной инсталляции, то у окна с видом на Темзу. Сначала случайно, потом – всё более очевидно. – Так ты всё-таки вынырнул из королевского подполья? – ухмыляется Алекс, когда они оказываются одни у бокового столика с винами. – Только чтобы посмотреть, как ты снова устроишь шоу перед половиной дипломатического корпуса, – отвечает Генри, беря бокал. Алекс смеётся и, будто бы случайно, касается его плеча. Генри не отстраняется. Это не рукопожатие и не случайность. Это что-то совсем другое, и они оба это понимают. – Ты стал чаще улыбаться, – говорит Алекс негромко. – Ты стал чаще появляться вблизи, – отвечает Генри так же тихо. – И ты всё ещё отвечаешь мне. Даже когда не должен. – А ты всё ещё пишешь. Даже когда знаешь, что не должен. Они стоят почти вплотную. И если бы кто-то сейчас свернул за угол – всё было бы испорчено. Но никто не сворачивает. Мир будто затаил дыхание. – Ты опять стоишь слишком близко к границе допустимого, – шепчет Генри. – Это потому что я хочу перейти её, – отвечает Алекс. И в этот момент он соскальзывает рукой с его плеча к запястью. Медленно, мягко, ни к чему не обязывающе, но Генри чувствует, как весь организм отзывается на это касание. Он делает вдох. Считает до трёх. До пяти. До десяти. До бесконечности. Они не говорят больше ни слова. Потом кто-то зовёт Генри – официальная часть начинается. Он уходит, не оборачиваясь и чувствуя, как кожа в месте прикосновения пульсирует от воспоминания.

***

Генри сходит с ума следующие полтора месяца и пропускает новогоднюю вечеринку Алекса. И даже не просто так – по официальной причине он должен присутствовать на приёме благотворительного фонда под патронажем королевской семьи, где его ожидает выступление и групповая фотография с десятком лордов, тридцатью детьми и одной фальшивой ёлкой. И не важно, что Генри мог бы отказаться – сославшись на усталость, головную боль, внезапную любовь к дзен-буддизму или к Алексу Клэрмонту-Диасу, – он всё равно не отказывается. Он делает то, что нужно. То, что от него ждут. А потом сидит в своей комнате в Кенсингтоне, наблюдает за фейерверками через стекло и представляет, как Алекс в это время смеётся где-то в толпе, освещённый гирляндами, с бокалом в руке, и даже не догадывается, что Генри снова воздвиг стену между ними. Алекс присылает ему несколько фотографий: танцпол с толпой людей, застывших в разных нелепых позах, Нора, в ослепительном костюме, чокается с объективом телефона и сам Алекс, с блёстками на щеках, распухшими от смеха губами и сверкающими глазами, и что-то в этом снимке такое же живое, пульсирующее, как сама ночь. Следом приходит сообщение: >Жаль, что тебя здесь нет. Я бы показал, что такое настоящее веселье. А через пару минут ещё одно, короче: >Хотя, если бы ты был здесь, я бы, наверное, только тебя и видел. Генри перечитывает его раз двадцать. Потом стирает черновик ответа, потом ещё один. И в конце концов отвечает простое и лаконичное: <Ты и оттуда умудряешься быть центром моего внимания. Сообщение уходит, и Генри сразу же хочет забрать его обратно. Слишком лично. Слишком откровенно. Слишком не по-королевски. Он кладёт телефон на прикроватную тумбочку и отворачивается к окну, будто можно спрятаться от слов, уже отправленных на другой конец света. Ответ приходит не сразу. Проходит минут пять. Потом десять. И наконец экран вспыхивает: >Это самый лучший ответ, который я когда-либо получал. И ещё одно, следом, через секунду: >Если я умру сегодня от избытка чувств, считай себя виновным. Генри проводит следующие дни, как натянутая струна. Он ложится спать с телефоном в руке, просыпается, проверяя, не пришло ли что-то ещё, и не может читать утренние сводки, не перечитывая в уме последнее сообщение Алекса. Оно всё ещё горит под кожей, как будто между ними воздух начал искриться, и теперь каждый жест, каждое слово – это шаг по минному полю, где всё может вспыхнуть. Он улыбается чаще, чем должен, отвлекается, один раз чуть не проливает чай на документы, а на встрече с молодыми дипломатами ловит себя на том, что не слушает ни одного из них, а думает о том, что бы сказал Алекс, будь он в этой комнате. Генри чувствует: стоит им вновь оказаться рядом – всё рухнет, как дрожащее на ветру дыхание, как искра, нашедшая порох. Проходит почти две недели. Он возвращается с обеда с Филиппом и Мартой – в пальто, ещё не сняв перчаток, – и находит Шаана у камина с планшетом в руках и выражением лица, которое предвещает беду. – Ваше Высочество, полагаю, вы захотите ознакомиться с обновлённым графиком, – говорит он сухо. – В расписание добавлено ещё одно обязательное мероприятие. Генри поднимает бровь и смотрит на него, как на посланника апокалипсиса в галстуке. – И что же на этот раз? – Приём в Вашингтоне в честь дня рождения мистера Клэрмонта-Диаса. Белый дом и Букингемский дворец согласовали ваше присутствие как часть совместной PR-кампании, направленной на укрепление имиджа «тёплых личных отношений» между вами и представителем американской администрации. – Разве эта очаровательная кампания по насильственному сближению уже не подошла к логическому финалу? – спрашивает Генри с мрачной вежливостью. Шаан выдерживает деликатную паузу. – Боюсь, что ваш отказ от посещения новогодней вечеринки мистера Клэрмонта-Диаса был расценён как отклонение от согласованного нарратива, – говорит Шаан с такой безупречной дипломатичностью, что хочется бросить в него подушкой. Генри моргает. – Нарратива? – Цитирую: «Поддержание образа тёплых и стабильных межличностных отношений между молодыми представителями двух держав». Ваша внезапная недоступность породила… нежелательные интерпретации. – Например, что я предпочёл фейерверки в одиночестве гедонистической вакханалии? – Например, что вы избегаете мистера Клэрмонта-Диаса. Генри вздыхает и устало откидывается в кресле. – Значит, теперь я обязан прийти на его день рождения, чтобы опровергнуть слухи? – Ровно так. Вас просят быть заметным, – Шаан протягивает планшет. – Запланирована публикация фотографий в инстаграме в профиле мистера Клэрмонта-Диаса. Вы должны появиться на, как минимум, двух. По возможности, рядом с именинником. – Прекрасно, – произносит Генри, глядя в потолок. – Это именно то, чего не хватало моему психоэмоциональному состоянию. Шаан мягко кивает. – Также рекомендовано появиться с подарком. Желательно личным, но не компрометирующим. – Замечательно, – говорит Генри и закрывает глаза. У него как раз есть пара некомпрометирующих чувств. Возьмёт одно из них и упакует в обёртку. Вечером того же дня, переодевшись в мягкий домашний свитер и устроившись на подоконнике с чашкой мятного чая, Генри достаёт телефон. Он открывает чат с Алексом, пролистывает вверх, до старых шуток, фото, фраз, за которыми можно было ещё прятаться – сейчас уже нельзя, – и печатает: <Я всё думаю, что тебе подарить на день рождения. Есть пожелания? И сразу добавляет, чтобы звучать менее... эмоционально: <Разумеется, исключительно в рамках международной вежливости и дружественного обмена символическими жестами. Ответ приходит почти мгновенно: >Ты. Генри замирает. Сердце пропускает удар. Потом ещё один. А через несколько секунд приходит второе сообщение: >Ладно, шучу. Ну, почти. Если серьёзно, удиви меня. Генри усмехается и опускает голову на колени. <Удивить тебя – задача не из лёгких. >Ты уже справляешься. Генри убирает телефон, поворачивается к окну, где отражается его собственное лицо, и делает глоток остывшего чая. Что же они творят?

***

Вечеринка проходит в восточном зале Белого дома, превращённом на одну ночь в сверкающий улей света и движения. Люстры приглушены, вдоль стен висят гирлянды тёплого золотого света, в углах стоят барные станции и хаотично расставленные кресла. Танцпол расположен ближе к центру, но никто особенно не танцует: смех, шёпот, музыка, как будто из колонок льётся весь январь. Это не официальное мероприятие. Нет камер, нет пресс-службы, только внутренний круг – друзья Алекса, несколько сотрудников администрации, молодые дипломаты, пара знакомых Норы и журналисты в статусе почётных друзей семьи. Единственное условие PR-служб – пара удачных фотографий для соцсетей, которые позже опубликует сам Алекс. Без вспышек, без громких заголовков. Просто кадры, будто бы случайные, будто бы живые. Генри появляется ближе с опозданием на час, чтобы избежать торжественного «встречайте!» и всё же не упустить главное, и проходит через зал – в полумраке сверкают бокалы, скользят взгляды, кто-то здоровается с ним по имени, кто-то шепчет вслед «это он». Он кивает, благодарит, улыбается вежливо и всё время ищет глазами. Алекс замечает его первым. Он стоит у одного из баров, смеётся над чем-то, что говорит Нора, и его голова немного склонена набок, как всегда, когда он искренне увлечён. А потом он поворачивается – и на мгновение всё замирает. Взгляд цепляется за взгляд, и Генри не нужно быть телепатом, чтобы прочитать в этих глазах: ты пришёл. Алекс не бросается к нему и не идёт навстречу. Он просто продолжает стоять, чуть расправив плечи, как в приглашающем жесте без движения, и Генри идёт к нему сам. Проходит сквозь музыку, смех, разговоры, будто сквозь дым – всё размыто, кроме одного. – Добрый вечер, Ваше Высочество, – говорит Алекс, делая вид, что между ними только лёгкая, почти официальная игра. – Мистер Клэрмонт-Диас, – отвечает Генри. И весь остальной мир исчезают. Есть только Алекс. Его рука, обхватывающая бокал. Его губы, тронутые полуулыбкой. Его голос, ставший чуть тише: – Ты пришёл. – Конечно. Это ведь международный долг. Они оба улыбаются. – Какое оригинальное поздравление, – говорит Алекс. – Я старался, – отвечает Генри с самым серьёзным лицом. Они стоят у барной стойки с бокалами в руках, вокруг гудит шум, мигают огни, кто-то мчится мимо с конфетти в волосах, а между ними, несмотря на весь хаос, повисает тишина. – Весь в предвкушении твоего подарка, – Алекс указывает рукой в сторону стола в углу, на котором громоздится куча пёстрых пакетов и коробок с лентами, словно миниатюрный Манхэттен из обёрточной бумаги. Генри усмехается, делая глоток. – Боюсь, что мой официальный подарок может тебя разочаровать. Алекс приподнимает бровь, и в глазах появляется знакомый озорной огонёк. – Неужели ты приехал с британским наследием в коробке? Генри фыркает, облокачивается на стойку локтем. – Почти. Антикварные запонки начала двадцатого века. Очень дипломатично. Очень некомпрометирующе. – То есть скучные? – То есть приличные, – уточняет Генри. – Их можно носить на заседания, не вызывая международных скандалов. Алекс смеётся и отводит взгляд. – Тогда надеюсь, у тебя есть и неприличный подарок. Чисто для равновесия. Генри делает вид, что задумался. – Возможно. Но для него нужно меньше людей и больше тишины. Алекс смотрит на него чуть дольше, чем требует дружеский интерес, и осторожно касается указательным пальцем ножки его бокала. – Тогда найди меня, когда толпа устанет танцевать. – Договорились, – мягко говорит Генри. И на несколько секунд кажется, что весь зал вокруг – только декорации. Праздник разворачивается по всем законам жанра, о котором Генри знает только понаслышке. Музыка сменяет одну волну за другой: от хаотичных поп-хитов до старого фанка, и каждое новое движение зала будто сшито нитками света и смеха. Возле барных стоек образуются импровизированные разговорные круги, кто-то танцует прямо в проходе, кто-то подпевает в голос каждой строчке, кто-то рассуждает о политике и новой искренности. Но Генри ощущает только Алекса. Алекс не отходит от него почти весь вечер. Лёгкое прикосновение к плечу, чтобы позвать за собой. Быстрая реплика, брошенная только ему. Мгновения, в которых между ними образуется собственная атмосфера. Несколько раз за вечер их просят собраться для фотографий – тех самых, которые потом окажутся в инстаграме Алекса. Весёлая толпа друзей, разномастная, раскрепощённая, с коктейлями в руках и неоновыми очками на лбах. Генри сначала пытается держаться немного в стороне, но каждый раз оказывается рядом с Алексом, и тот то и дело берёт его за руку, чтобы протиснуться сквозь толпу, дотрагивается до спины, чтобы подвинуть ближе к разговору, или смотрит искоса, когда кто-то третий говорит что-то остроумное, будто сверяется с Генри, будто ищет в его взгляде реакцию. И чем ближе к полуночи, тем очевиднее становится: они сближаются не потому, что должны, а потому что уже не могут иначе. Постепенно толпа немного редеет: кто-то уходит на улицу подышать воздухом, кто-то перебирается в соседние комнаты, чтобы побыть в тишине, кто-то устраивается на диванах с очередным бокалом и очередным разговором. Генри оказывается в углу длинного мягкого дивана между Норой и одним из помощников Алекса – парень с пирсингом в ухе взахлёб рассказывает историю о том, как однажды перепутал бейдж и оказался на встрече с делегацией из Ганы. Голос Алекса то вспыхивает где-то вдалеке, то снова исчезает в гуще шума. Генри чувствует его приближение, как наэлектризованный воздух перед грозой. И когда Алекс вдруг оказывается за спиной, он знает это с первой доли секунды. Тот проходит мимо, будто случайно, будто просто ищет напиток, но замедляется, наклоняется ближе, и горячее дыхание касается уха, когда он шепчет: – В конце коридора, третья дверь слева. Я буду ждать тебя там. Сейчас. Он выпрямляется и, не дожидаясь ответа, исчезает в толпе. Генри замирает. Всё вокруг будто на секунду теряет резкость: голоса, движение, смех. Он чувствует, как у него сжимаются пальцы на бокале, и делает глоток. Потом ещё один. А потом медленно встаёт, даже не зная, что скажет, когда окажется перед этой дверью. Коридор кажется длиннее, чем должен быть. Шаги Генри глухо стучат по ковру, а сердце будто отбивает счёт внутри груди. С третьей попытки он открывает нужную дверь – слегка дрожащей рукой, как будто это не просто комната, а граница. Порог, после которого всё изменится. Алекс сидит на краю кровати, склонившись вперёд, локти на коленях, взгляд устремлён в пол. Но когда дверь закрывается, он поднимает голову. – Ты пришёл, – просто говорит он. Генри делает пару шагов вперёд и останавливается. – Ты знал, что я приду. Алекс усмехается. – Нет. Я просто очень надеялся. Тишина между ними мерцает, и Генри чувствует всем существом, как его тянет вперёд. К теплу этого взгляда. К дрожащей уверенности, с которой Алекс не прячет чувств. Он подходит ближе и встаёт напротив. Их разделяет меньше метра. – Ты всё ещё хочешь этот подарок? – спрашивает Генри с нервной улыбкой. Алекс медленно встаёт, их глаза на одном уровне. – Только по обоюдному согласию. Генри молчит секунду. Потом кивает. Наклоняется к нему. И поцелуй, который он начинает – осторожный, почти почтительный, будто он всё ещё не до конца верит, что имеет на это право, – моментально ломается, как только Алекс отвечает. Он целует его с такой жадностью, будто всё это время держал себя на грани. Как будто наконец сорвал пломбы с желания, прятавшегося под шутками, под полунамёками, под напряжённым молчанием. Его ладони находят лицо Генри, притягивают ближе, сжимают виски, скользят вниз, к вороту рубашки и под пиджак, к тонкой ткани, не скрывающей жара кожи – и там, где касаются, всё пульсирует. Генри задыхается. Спина встречает упругость стены, а тело Алекса – это всё, что он чувствует спереди. Колени, вжимающиеся между. Руки, скользящие под слои ткани. Рот, требующий снова и снова. Алекс не отстраняется, не колеблется. Он впечатывает Генри в себя, как будто этого ждал. Как будто знал. Как будто именно этот вкус – вкус Генри, чуть дрожащий, но отчаянно жадный в ответ, – был его навязчивой идеей все эти месяцы. Алекс спускается губами по его щеке, к челюсти, к шее, оставляя влажные, горячие прикосновения, как метки. Каждый миллиметр – изученный, точно выверенный, будто он уже был здесь, уже прокладывал этот маршрут, уже знал, где кожа становится тоньше, где Генри затаивает дыхание, а где не может сдержать тихий стон. Ладони Алекса ложатся ему на грудь, ощутимо, почти властно, и скользят вниз – вдоль рёбер, к талии, обхватывают бёдра, притягивая ближе, крепче. И каждое движение – точка на старой карте, по которой Алекс идёт вслепую, но уверенно, как будто всё в теле Генри для него давно знакомо. – Ты сводишь меня с ума, – шепчет он еле слышно и прикусывает мочку, легко, почти невинно, но Генри задыхается, вцепляется пальцами в его плечи, пытаясь удержаться на плаву. А Алекс продолжает – губами, пальцами, телом, – будто по нему тянется ток, будто ему нужно как можно больше, как можно глубже, как будто наконец-то можно не сдерживаться. – Я хотел тебя, – шепчет он снова, скользя ладонями по спине Генри. – Так чертовски сильно, что забывал, как дышать. И в этот момент у Генри нет ни короны, ни обязательств, ни протокола. Есть только этот жар, эта комната и этот голос, который проникает под кожу. Они добираются до кровати почти вслепую, задевая край ковра и вплетаясь друг в друга дыханием. Генри не замечает, как оказывается на спине, но ощущает, как Алекс склоняется над ним. Его пальцы дрожат едва заметно, когда начинают расстёгивать пуговицы на рубашке, как будто каждое движение пропитано ожиданием ответа, и Генри не сопротивляется. Всё его тело растворяется, подчинённое не мыслям, а коже, напряжённой и чувствительной. Когда губы Алекса касаются ключицы, дыхание сбивается, и Генри чувствует, как с каждым прикосновением что-то ломается. Его броня. Его сдержанность. Его идея о себе как о человеке, который способен это не чувствовать. Алекс продолжает целовать – ниже, по грудной клетке, к животу, к тем местам, где каждый миллиметр откликается. Ладони скользят по бокам, снимают рубашку, сжимают тёплую кожу, и Генри обжигает от близости. Он не знает, как выдержать это ощущение – жаркое, глубокое, пронизывающее до мурашек. Почти невозможно дышать. Голова откидывается назад, пальцы вцепляются в простыню, губы чуть приоткрыты, и с них срывается имя. Или просто звук, похожий на мольбу. Алекс поднимается, ловит его губы в долгий, жадный поцелуй и прикусывает нижнюю губу. Генри тянется в ответ, поднимая голову с подушки и в следующую секунду тянется к пуговицам его рубашки, слой за слоем обнажая тёплую, живую кожу. Алекс помогает, сбрасывая ткань с плеч, и тела соприкасаются, кожа к коже, и от этого становится невыносимо жарко. Генри тихо выдыхает, вжимаясь ближе, чувствуя, как бедро Алекса скользит между его ног. Алекс целует его снова – глубокий, лихорадочный поцелуй, – правая рука скользит вниз, находит ширинку и медленно расстёгивает. Пальцы касаются осторожно, уверенно, и Генри не сдерживает дрожащий выдох. Он чувствует, как ладонь Алекса накрывает его через тонкую ткань белья, как нарастающее напряжение взрывается под кожей. Их лбы соприкасаются, дыхание сбивается, движения становятся чуть резче, чуть смелее. Глаза Генри закатываются, когда его ухо обжигает горячий шёпот Алекса, зовущего его по имени, и он сжимает его плечо, пытаясь удержаться в реальности. Каждое движение ладони, каждый угол, каждый ритм – слишком точный, слишком глубокий, слишком правильный. Генри привык всё контролировать: жесты, слова, выражение лица, даже дыхание, но сейчас он не может. И, самое пугающее, не хочет. Он хочет только этого – Алекса, близости, тепла, ощущения, что можно не притворяться и не держать форму. Хочет отдаться ему целиком, без остатка. Алекс приспускает свои брюки, прижимается ещё ближе, их тела соприкасаются каждой точкой, горячие, влажные от усилия и желания, и Генри ломается – выгибается, вцепляется пальцами в ткань под собой, издаёт низкий, сдавленный звук. Тепло вспыхивает в груди, прорывается наружу, обрушивается, оставляя его с открытым ртом и трясущимися пальцами. Алекс целует его в висок, не отстраняясь, давая ему прожить каждую секунду этого затопленного, распахнутого чувства. Они лежат несколько долгих минут, глядя в потолок и приводя дыхание в норму. Воздух между ними всё ещё дрожит от накала, но теперь в нём не только огонь, но и что-то хрупкое, обнажённое. Алекс скользит пальцами по его груди, чуть ниже ключицы, будто всё ещё не может поверить, что Генри рядом. Генри улыбается уголком губ, устало, но счастливо, медленно садится, поправляет рубашку, застёгивает пуговицы, пока Алекс смотрит, не двигаясь. Их взгляды снова пересекаются – тишина между ними тёплая, насыщенная, как дыхание после бега. Генри наклоняется. Касается губ Алекса в коротком, почти робком поцелуе – совсем не таком, как раньше, – медленном, бережном, прощальном. – С днём рождения, – шепчет он, голос всё ещё хриплый от пережитого. Алекс почти тянется за ним, но не останавливает. Генри открывает дверь, оборачивается на полсекунды – глаза в глаза – и уходит, бесшумно прикрыв за собой.

***

Они ныряют друг в друга без предупреждения, без берегов, без спасательных жилетов, без даже малейшей мысли о том, что могут утонуть. >Ты оставил запах на моей подушке. Мерзавец. Генри улыбается, облизывает губы и старается не дрожать от воспоминаний о губах Алекса на своём теле. <Ты оставил на моей коже воспоминания, от которых не отмыться. >Буду делать это снова. <Запрещаю! (Прошу). Они встречаются через пару недель, во время короткого визита Генри в округ Колумбия на дипломатический ужин. В какой-то момент он вежливо просит выйти, и Алекс следует за ним. Они целуются до одури в тёмной машине у заднего входа, а через пятнадцать минут Генри улетает. >Делать это в моей комнате было серьёзной ошибкой. Теперь каждый раз, когда я захожу туда, мне кажется, что ты должен быть там, в моей постели. <Господи, Алекс, я на важном совещании. >Иногда я закрываю глаза и пытаюсь вспомнить, как ты звучишь, когда стонешь моё имя. Получается слишком хорошо. <Засранец. Встреча в Нью-Йорке, официальный приём в миссии Великобритании, где Генри должен представлять свою страну, а Алекс просто сопровождает кого-то из делегации. Их взгляды пересекаются в зале, наполненном хрусталём, дипломатами и шампанским. Они не здороваются, просто проходят мимо, оба с едва заметной улыбкой. Позже, в номере отеля, где Генри остановился на одну ночь, они торопливо сбрасывают одежду. Генри вжимает Алекса в прохладную стену, целует так, будто всё остальное – лишь шум, а потом опускается на колени, медленно, со взглядом, который сам по себе может довести до точки кипения. Алекс почти не дышит. Генри держит его за бёдра и действует не спеша, с такой точностью, словно у него миссия государственной важности. >Это вообще законно быть настолько хорошим? <В Британии – да. >Надо запретить тебя в Штатах. Ради национальной безопасности. Уверен, ты нарушил несколько международных соглашений. <Это дипломатическое оружие массового поражения. Британская традиция. >Боже, как мне жить дальше, зная, как ты выглядишь, когда стоишь передо мной на коленях в этом чёртовом костюме и с таким выражением лица? Позже, уже в другой поездке, через месяц, в Лондоне, на третий день международного форума Алекс говорит, что «просто заглянет» на чашку чая. Он оказывается в Кенсингтонском дворце, где Генри ходит в удобной рубашке и мягких тапочках, и на этом весь «чай» заканчивается. Они не доходят до кровати. Генри толкает его к стене, целует жадно, будто всё тело требует прямо сейчас. Алекс отвечает так, словно все эти дни жил с голодом под кожей. Их пальцы путаются в одежде, они почти борются за поцелуи, за близость, за то, чтобы быть первым, чтобы прижать, сорвать, впиться. Одежда остаётся по пути: пиджак на полу, рубашка наполовину висит на Генри, ремень Алекса расстёгнут одной рукой, другой он вцепляется в затылок. Они не успевают сказать ни слова – только стоны, выдохи, короткие фразы, от которых сердце рвётся наружу. Они двигаются как единое целое, быстро, резко, и всё вокруг сжимается до этих секунд – прохладная поверхность пола, тепло дыхания, пальцы, впивающиеся в спину, губы, кусающие плечо. Генри вжимается в Алекса, почти теряя контроль, шепча что-то нечленораздельное прямо в его шею. Алекс отвечает всхлипом и прикусывает губу, чтобы не закричать. После они лежат на полу, где-то между стеной и кроватью, сбив дыхание, в обнимку, с дрожащими пальцами и смехом, который прорывается сквозь опустошение. >Не могу сосредоточиться, всё думаю о твоих руках. <Маленькое уточнение: руках, которые тянули тебя за волосы, или тех, что царапали твою спину? >Ты хочешь моей смерти? <Хочу быть причиной, по которой ты теряешь голову. >Уже. Генри всё чаще ловит себя на том, что просто не может перестать думать об Алексe. Это почти нелепо – как легко и непринуждённо этот человек проник в каждую клетку его жизни. Его тело до сих пор помнит тепло рук Алекса, отпечатанное под кожей. Он едет в машине и вспоминает, как Алекс засыпал, прижавшись лбом к его плечу. Пролистывает новости и ищет среди заголовков ту единственную фамилию. Пишет дипломатическую речь и вдруг ловит себя на том, что в голове звучит голос Алекса, дразнящий, насмешливый, живой. Он чувствует себя… счастливым. По-настоящему. Чисто, ярко, глупо. Как мальчишка, впервые влюблённый, которому хочется целовать телефон и напевать в коридоре. В груди поселяется чувство, что-то между смехом и слезами, желание касаться, держать, быть рядом, слышать голос, чувствовать дыхание. Это такая нежность, от которой хочется сжать ладони в кулаки, чтобы не расплескать. Генри улыбается, думая о нём, и всё внутри становится легче, как будто кто-то распахнул окно после долгой зимы. Но иногда – чаще всего ночью – приходит нечто другое. Не сразу, не громко, а как тихий прилив. Генри замирает, лёжа в своей постели, глядя в потолок, и чувствует, как его сердце сжимается. Потому что всё слишком хорошо. Слишком важно. Слишком реально. А он знает, как бывает, когда такие вещи отнимают. Что будет, если кто-то узнает? Если фотографии просочатся? Если на него снова обрушится машина дворца, семьи, нации? Он боится. Не Алекса, с ним всё наоборот: в нём Генри уверен. Он боится себя – того, что не сможет выдержать. Что не хватит смелости. Что придётся выбирать. Но потом приходит сообщение: >Ты сказал мне, что я похож на грозу. Но, Генри, ты всё, что остаётся после неё. И дождь, и небо, и запах земли. И я не хочу, чтобы это заканчивалось. Генри стискивает телефон в ладонях и замирает. Потому что от этих слов тревога отступает. Не исчезает, но отступает. На какое-то время.

***

Юг Франции выпадает им неожиданно, как бонус к слишком насыщенной неделе. Официальный саммит завершён, делегации разъезжаются, а кому-то в администрации приходит в голову блестящая идея: отправить младших представителей на «неформальное культурное взаимодействие». То есть на экскурсии, прогулки и винные дегустации под видом укрепления межгосударственных связей. Генри не спрашивают, просто выдают готовый маршрут, одобренный пресс-службой и таймингом безопасности. Он понимает, что это ловко завуалированная передышка, и, к своему удивлению, не возражает. Последние месяцы были насыщенными, а последние недели – почти невыносимыми в своей интенсивности. Когда он узнаёт, что Алекс тоже едет, что их будут сопровождать одни и те же кураторы и что на время поездки ему выделят гостевой дом на окраине живописного городка, он молчит. И лишь после паузы отвечает коротко: – Прекрасно. Так они оказываются в Провансе. Солнце медовое, ветер ленивый, а воздух пахнет тимьяном, камнем и сухим вином. Дом, куда его привозят, старый, с облупившимися ставнями, терракотовой крышей и видом на оливковые рощи. На веранде стоят старинный плетёный стол и фонарь, который чуть скрипит от ветра. И вдруг кажется, что все войны, напряжение и недосказанности остались по ту сторону Альп. Дни расписываются быстро, как будто само солнце управляет их графиком. Утром их забирает минивэн с водителем: экскурсия по винодельне, где надо попробовать десять сортов красного и изобразить культурный интерес; потом встреча с мэром, где Генри говорит от имени короны, а Алекс – от имени поколения перемен. После обязательная групповая прогулка по историческим руинам, где куратор французской стороны настаивает на совместных фото, и они становятся рядом, стараясь не дотрагиваться друг до друга. Всё как положено. Они шутят с другими представителями, смеются, поддерживают светскую беседу. И только взгляды – те, что задерживаются на долю секунды дольше, чем нужно, – выдают всё. А по вечерам начинается настоящее. Дом Генри стоит чуть выше на склоне – старинный, окружённый кипарисами и полутенью. Алекс пробирается туда незаметно, тихо, словно это всё ещё игра в тайну. Иногда он приносит вино. Иногда – только себя. Они почти не говорят в эти ночи. Разговоры остаются снаружи, а здесь – кожа, губы, руки, знакомство с каждым сантиметром заново. Генри встречает его у двери с влажными после душа волосами, в мягкой футболке, которая почти сразу оказывается на полу. Алекс улыбается устало, но с таким жаром, будто это единственное, чего он ждал весь день. Они целуются у стены, не доходя до спальни. Или на кухонном столе, среди сыра и недопитого вина. Или в простынях, пахнущих солнцем и лавандой. Иногда Генри засыпает у него на груди. Иногда Алекс остаётся до рассвета, прижимаясь лбом к его плечу, как будто в этом единственный смысл их временного мира. И всё действительно кажется настоящим. Невозможным, но настоящим. Всё рушится в один момент. Ночь дышит медленно. Где-то в саду стрекочут цикады, ночная прохлада стелется по полу, а занавеска у окна вздымается и опадает, будто медленно выдыхает. Простыни влажные, тяжёлые от телесного тепла, пропахшие потом, вином и чем-то ещё – тем, что нельзя назвать вслух, чтобы не разрушить. Лунный свет льётся через открытое окно, мягкий и почти нереальный. Он ложится на пол тонкими полосами, как отблески воды, касается края кровати, пробегает по спине Генри – серебряной дорожкой вдоль позвоночника – и застывает на макушке, не решаясь идти дальше. Воздух кажется молочным, чуть мерцающим, как будто сама ночь застыла в дыхании. Всё вокруг превращается в полутон: белое, синеватое, бледно-золотое от отблеска их тел. Это свет, в котором можно молчать вечно. Или сказать то, что боишься сказать при свете дня. Алекс ведёт пальцами вдоль его позвоночника, медленно, мягко, касаясь подушечками кожи, как пианисты касаются клавиш. Генри замирает, приоткрывая глаза, и видит, как лунный свет падает на его лицо, задевает висок, очерчивает губы. – Ты когда-нибудь думал, – шепчет Алекс, – что если в какой-то момент становится слишком хорошо, то это уже не может быть просто влюблённостью? Генри не отвечает, просто смотрит на него и чувствует, как к горлу подкатывает ком. Алекс улыбается – криво, без защиты. – Ты не обязан отвечать, – добавляет он, не отводя взгляда. – Просто... Мне кажется, я дошёл до места, откуда уже не возвращаются. И потом, как будто сказанного недостаточно, он тянется ближе, целует уголок губ Генри, почти невесомо. – И если это гроза, – шепчет он ему в губы, – то я давно промок до костей. Генри не двигается. Сердце замирает где-то в горле, раздуваясь, словно не вмещается в грудную клетку. Воздух становится вязким, как мёд, каждое дыхание даётся с трудом. Он ощущает, как кожа становится слишком тесной, а всё внутри – слишком хрупким. Мысли в голове обрываются одна за другой, оставляя только пульс, быстрый, предательский. Страх приходит не в виде мысли, а телом. Он пробегает током по позвоночнику, повторяя маршрут пальцев Алекса, скручивает живот, заставляет ладони подрагивать. Генри почти слышит, как где-то внутри него голос – знакомый, воспитанный, королевский – приказывает: уходи. Сейчас же. Пока не стало поздно. Он улыбается. Или пытается. Кивает. Тянется за одеялом, пряча дрожь. Алекс не спрашивает. Он просто притягивает его к себе, как делает всегда, укрывает простынёй, целует в висок. А Генри лежит с открытыми глазами, пока не начинает сереть небо. Когда Алекс уходит в свой дом, чтобы успеть вернуться до завтрака, Генри всё ещё сидит на краю постели. Он не может смотреть на смятые простыни, на луну, всё ещё висящую на небе, на занавески, плывущие по воздуху. Он не может остаться. Он собирает вещи в чемодан и, не сказав ни слова, улетает.

***

Генри возвращается в Лондон как в крепость: молча, дисциплинированно, без права на осечку. Он не отвечает на вопросы, не даёт поводов. Просто входит в привычный ритм: встречи, выступления, брифинги, приветствия, улыбки. Он натягивает «‎корону» как броню и не снимает её ни на секунду. Каждое утро он встаёт в шесть, как заведённый. Завтрак с советником. Потом протокол. Потом пресс-служба. Потом благотворительный обед. Потом обсуждение с министерством. Он снова говорит правильные вещи, улыбается под вспышки камер, пожимает руки. В его досье снова всё идеально. Всё, кроме ночей. Потому что ночью, когда дворец стихает и погружается в полумрак, а охрана уходит в тень, Генри остаётся один в тишине своей комнаты. Кровать кажется слишком большой. Простыни холодные, выглаженные, без единой складки, без привычного тепла, тяжести, дыхания рядом. Темнота медленно наползает на стены, и углы комнаты наполняются лицами. Лицом. Его лицом. В каждой тени – отблеск улыбки Алекса. В каждом шорохе – голос, который Генри почти перестал слышать вслух, но помнит до звона в костях. Он поворачивается на спину, и потолок становится экраном – сцены прокручиваются одна за другой: Нью-Йорк, Прованс, лунная ночь, влажные простыни, лёгкие касания, фразы, которых никто не должен был слышать. Всё, что днём запирается за сталью самоконтроля, ночью вываливается на него, тяжёлое и безжалостное. Сердце бьётся медленно, глухо, как будто сдерживает крик. Он тянется к телефону, просто чтобы проверить время – просто… взглянуть, – и натыкается на пропущенные звонки и сообщения. >Где ты? >Мне сказали, ты уехал. Что-то случилось? Пауза в пару дней. Потом: >Это из-за того, что я сказал? >Если я надавил, прости. Я не хотел. Просто это вырвалось. >Не отвечай, если не хочешь. Я не злюсь. Просто волнуюсь. Следующее сообщение приходит глубокой ночью, когда Генри уже лежит в постели, прижав кулак к груди, будто так легче дышать. >Я всё понимаю. Правда. Если тебе нужно время, возьми его. Если нужно пространство – я дам. Я здесь. Я буду здесь, сколько нужно. И последнее сообщение, присланное прошлой ночью: >Молчу, потому что обещал дать тебе пространство. Но, чёрт, Генри, оно больно большое. Экран тускнеет, но Генри не гасит его сразу. Он смотрит на эти слова, как на спасательный круг, который боится схватить, потому что если потянуться, значит признать, что тонешь. Он поворачивает телефон экраном вниз, аккуратно, как будто от этого зависит порядок в мире, и застывает на спине, глядя в потолок. Утром он собирается неспешно, методично, умывается ледяной водой, заваривает чай, надевает белую рубашку и запонки. Шаг за шагом затягивает себя в броню. С этого утра всё ещё строже, ещё отчуждённее. Он перестаёт брать паузы между встречами. Перестаёт постоянно смотреть в экран телефона. Перестаёт думать. Генри всё делает правильно. И всё больше чувствует себя не живым, а функционирующим. Он улыбается делегатам. Пишет благодарственные письма от руки. Занимается организацией благотворительного аукциона. Выступает на конференции по устойчивому развитию. Его фотографируют у флага. Он держит бокал шампанского с ровной осанкой, пожимает руки, делает ободряющие замечания. Окружающие отмечают: Его Высочество снова в отличной форме. Такой сосредоточенный. Такой надёжный. Такой правильный. А ночью он сидит на краю кровати с горячей чашкой и холодным сердцем. Он не отвечает на сообщения и запрещает себе перечитывать их. Но горькая и несправедливая правда в том, что каждое из них выгравировано на внутренней поверхности его век. Иногда он ловит себя на том, что вспоминает, как Алекс гладил его по затылку, не говоря ни слова, или как его смех звучал в утреннем свете. И тогда Генри делает то, что умеет лучше всего – закрывается ещё крепче. Потому что лучше жить в тишине, чем снова не знать, как дышать без него. Броня трескается, когда ему подают сводку новостей, умещённую в тонкую папку с глянцевой обложкой. Он пролистывает страницы автоматически, глаза бегло скользят по заголовкам, по фамилиям, по цифрам и останавливаются. «Президентская делегация примет участие в саммите по вопросам климата, Женева, 14–17 июня. В состав включён сын президента США, Александр Клэрмонт-Диас». Имя проступает чётче, чем весь остальной текст. Секунда, и папка закрыта. Он даже не замечает, как пальцы сжимаются до хруста. Как будто кто-то прошёлся острым стеклом под рёбрами. Он не говорит ничего, только кивает Шаану, словно всё в порядке, и продолжает жить правильно. По распорядку, по инструкциям, по траектории, отмеренной заранее. Наступает 14 июня. Генри ужинает с матерью, Филиппом и Мартой. Всё чинно, ровно, согласно протоколу. Вино разбавлено, смех приглушён, каждый взгляд подаётся с дозированной теплотой. Он рассказывает о новой благотворительной инициативе, смеётся в нужных местах, поднимает бровь, когда нужно пошутить. Филипп кивает. Марта задаёт вопросы. Мать улыбается сдержанно и одобрительно. Он знает, что всё идёт по плану. 15 июня. Утро начинается с завтрака с пресс-службой. Затем выступление на конференции по вопросам образования, рукопожатия, фото, флэш-интервью для утренней хроники. Потом благотворительный вечер: белая бабочка, зеркальные вспышки, реплики об устойчивом будущем. Алекс ни разу не приходит в голову вслух, лишь всплывает на периферии – в тембре чьего-то смеха, в складке чьего-то пиджака. 16 июня. Генри остаётся в своей комнате: без встреч, без камер, без необходимости надевать выражение лица, которое от него ждут. Сегодня официальный день отдыха, но на самом деле это просто день тишины, в которой звучит слишком много всего. Он сидит у окна с чашкой чая, который давно остыл, и не замечает, как её держит обеими руками, словно тепло можно вернуть усилием воли. Перед ним раскрыта книга, страницы чуть колышутся от сквозняка, но взгляд скользит по строкам, не задерживаясь – слова не складываются в смысл, не трогают, не проникают внутрь. Экран телефона снова гаснет, стоит ему отпустить кнопку, и каждый раз Генри говорит себе, что просто проверял время. Он твердит себе, что всё идёт правильно, что всё происходит так, как должно, и в этой правильности есть смысл и безопасность. Что физическая близость не повод терять контроль, что эмоции не должны диктовать поведение, что он уже справился. Что он сделал то, что было нужно – выбрал верный путь. Он повторяет это снова и снова, как молитву, как заклинание, пытаясь заставить сердце замолчать и дыхание выровняться. И на какое-то мгновение действительно почти верит в это. Почти. А ночью просыпается с ощущением, что задыхается. Он сидит в постели, судорожно хватая ртом воздух. Горло сдавлено, на лбу холодный пот, сердце гремит в груди. Женева. Алекс в Женеве. Алекс... близко. Он не спит больше. Просто лежит, уставившись в потолок, чувствуя, как каждая минута ночи тянется вязко, как патока. Простыня скомкана под ладонью, воздух в комнате кажется недостаточным, а грудная клетка – слишком тесной. Мысли метаются, сбивчивые, резкие, неотвязные, как капли дождя по стеклу. Он говорит себе, что нужно подумать, нужно решить и что утро всё расставит по местам. Но когда за окном сереет и по коридору пробегает первый звук – шаги, щелчок дверной защёлки, шум воды в ванной, – Генри уже в движении. Он пропускает завтрак, молча собирает чемодан и сообщает Шаану, чтобы отменил все встречи на ближайшие два дня. Через полтора часа он уже сидит у иллюминатора частного рейса, взгляд вбит в облака, руки в карманах, потому что иначе они дрожат. Он не думает о том, что скажет. Не представляет, как Алекс на него посмотрит. Не позволяет себе даже надежду. Генри просто знает: если он не поедет сейчас, он не поедет никогда.

***

Женева встречает его тихим дождём. Мокрые мостовые отражают огни фонарей, превращая улицы в жидкое золото. Капли лениво скатываются по окнам автомобиля, а за ними плывут расплывчатые силуэты прохожих под зонтами, вывески, светофоры. Всё кажется замедленным, как будто город решил дышать медленнее, чтобы не спугнуть момент. Генри сидит на заднем сиденье машины, положив ладони на колени, и смотрит в окно, даже не пытаясь разглядеть знакомых контуров. Внутри него тишина, такая плотная, что слышно, как стучит дождь по крыше. Он чувствует, как всё внутри сжалось в тугой комок, который не отпускает с самого взлёта. Навигатор давно замолчал, водитель снижает скорость, они подъезжают к отелю. Здание простое, без лишней роскоши, но элегантное – стекло, камень, мягкий свет на входе. Машина останавливается у навеса перед входом, и на секунду Генри задерживается в салоне, будто надеется, что внутри себя найдёт инструкцию, чёткий план, как нужно вести себя, что сказать, как не допустить ошибок. Но инструкции нет. Он открывает дверь, выходит под дождь. Капли мгновенно цепляются за волосы, за ворот плаща, за ресницы. Водитель достаёт его чемодан, подкатывает под навес и передаёт Генри, который смотрит на здание так, словно надеется, что оно заговорит, скажет: «Он тебя ждёт» или хотя бы «Ещё не поздно». Внутри тепло, тишина, стеклянные двери, за которыми жизнь идёт неспешным ходом. Всё в этом отеле кажется сдержанным, благородным, почти чересчур достойным, и всё равно Генри чувствует, как туго сжимается горло, когда он проходит внутрь. Лифт едет медленно, как будто даёт ему последний шанс передумать. Он выходит на пятом. Тихий коридор тянется вперёд, ковёр мягко гасит шаги. Каждая цифра на двери звучит громче, чем хотелось бы: 510, 512… и вот – 514. Генри останавливается. Сердце тарабанит в груди как сумасшедшее. Он поднимает руку, медленно и неуверенно. Стук получается тихим, почти осторожным, но в этой осторожности всё, что он больше не может удерживать внутри. За дверью слышен еле уловимый звук – шаг, движение, пауза. Потом поворот ручки. Дверь приоткрывается, и перед ним появляется Алекс – в мятой футболке, с небрежно зачёсанными назад волосами, босиком, с таким видом, будто он только что вернулся из другого мира. В его глазах вспыхивает удивление, усталость и что-то такое, что Генри боится назвать надеждой. – Генри? – спрашивает он тихо, почти с недоверием. Генри не сразу отвечает. Он просто смотрит, стараясь запомнить это лицо, этот голос, этот свет, отражающийся в глазах. – Я узнал, что ты здесь, – говорит он наконец. – И понял, что если не приеду, то потеряю тебя окончательно. Он не знает, что должен сказать дальше. Все заготовленные слова рассыпались где-то между багажом и паспортным контролем. Всё, что осталось, – это он сам, стоящий под чужой дверью в чужом городе с чувством, которое больше не помещается внутри. Алекс смотрит на него долго, почти не моргая, потом открывает дверь шире и отступает на шаг назад. – Заходи, – говорит он просто. Генри проходит внутрь, и дверь мягко захлопывается за его спиной, отрезая мир снаружи – шум дождя, свет фонарей, тревогу, которая звенела в его крови с того самого момента, как он увидел фамилию Алекса в отчёте. Здесь всё глуше, теплее, ближе. Комната небольшая, но уютная: тёплый свет настольной лампы, раскрытая книга на столике, плед, небрежно скомканный на кресле. Окно распахнуто, и в комнату проникает запах дождя и города, чистый, свежий. Генри делает пару шагов вперёд и замирает. Алекс стоит рядом, всё ещё босиком, чуть нахмурившись. Не приближается, но и не отстраняется. Он смотрит на Генри, будто боится спугнуть привидение. Между ними возникает пауза, плотная, напряжённая, почти невыносимая. – Ты промок, – наконец говорит Алекс. – Принести полотенце? – Нет, – Генри качает головой. – Пожалуйста, не уходи. Алекс фыркает, не сдерживаясь, и смотрит на него слишком прямым взглядом, как будто хочет увидеть не только лицо, но и всё, что за ним. Неотвеченные сообщения. Промежутки в часах и днях. Молчание. – Не уходи? – переспрашивает он, ирония в голосе такая лёгкая, что почти не колет. – Ты появился на моём пороге впервые за… сколько? Месяц? И просишь меня не уходить? Генри молчит, стоя посреди номера, промокший, чужой, разбитый каждой клеткой своего тела. – Ты ведь именно это сделал, Генри. Ушёл. Не просто вышел из комнаты – вычеркнул меня, вырезал, запер за какой-то... дворцовой дверью. А теперь стоишь здесь и... Он осекается. В голосе проскальзывает усталость. – Знаешь, я столько раз прокручивал, как это будет. Что я скажу, если ты вдруг появишься. Сценарии были разные. Некоторые заканчивались поцелуем. Некоторые – тем, как я выгоняю тебя с криком. Но, честно, сейчас у меня просто нет сил даже разозлиться. Он проходит мимо Генри, не касаясь, открывает мини-бар и достаёт бутылку воды. Откручивает крышку, делает пару глотков, оборачивается снова. – Почему ты приехал? Генри стоит неподвижно, как будто каждый мускул в его теле отказывается подчиняться. В груди что-то болезненно вздрагивает, и в тот же миг глаза наполняются слезами – горячими, горькими, выжженными изнутри. Он моргает, но они не исчезают, только нависают, превращая всё вокруг в дрожащую рябь света. Горло сжимается, становится сухим до боли, и он нервно облизывает губы, пытаясь этим можно вернуть себе голос. Но когда он, наконец, говорит, слова выходят низким, срывающимся шёпотом: – Потому что люблю тебя. Алекс замирает. На долю секунды в его глазах что-то вспыхивает, словно всплеск света в тёмной воде. Зрачки расширяются, и всё выражение лица становится открытым до невыносимости: там и уязвимость, и боль, и надежда, которую он не решался больше держать в себе. Но этот миг короток. Он моргает, и всё захлопывается. Лицо становится жёстче, будто занавес рухнул. Он выпрямляется и тычет пальцем в сторону Генри резким, отталкивающим жестом: – Нет. Не смей. Не смей исчезать из моей жизни, не сказав ни слова, а потом возвращаться со словами о любви, будто мне это ничего не стоило. Генри остаётся на месте, не двигаясь. Каждое слово вонзается в грудь – точно, метко. – Алекс… – Ты мог хотя бы сказать, что тебе нужно время, – перебивает тот дрожащим голосом. – Хоть одно сообщение. Один чёртов знак, что я не просто… выдумал всё это. Он делает шаг назад, пытаясь оставить между ними больше пространства. – Я ночами не спал, Генри. Смотрел на телефон, как идиот, и думал, может, ты заболел. Или тебя держат в королевском плену. А потом понял – ты просто выбрал исчезнуть. Генри опускает голову. Слова застревают в горле. Он хотел сказать так много, но теперь каждое из них кажется либо недостаточным, либо запоздалым. – Прости, – выдавливает он наконец. – Я испугался. Ты почти признался мне в любви, и я почувствовал, каким опасным всё становится... – Каким настоящим, – перебивает Алекс, и в его голосе нет злости, только горькое понимание. – Вот что ты хочел сказать. Генри поднимает глаза. Лицо Алекса всё ещё напряжено, но в нём уже нет остроты – лишь усталость. – Я вырос в мире, где всё настоящее рано или поздно отнимают, – тихо говорит он. – Я не знал, как… держаться за это, не разрушив. Не бояться, что могу потерять. Алекс молчит. Грудь вздымается в неровном дыхании. Он стискивает крышку от бутылки воды в пальцах до хруста пластика. Потом бросает её на стол. – Знаешь, что хуже всего? – спрашивает он и качает головой. – Что я всё ещё рад тебя видеть. Генри смотрит на него, не отводя взгляда, и его губы едва заметно дрожат, будто сквозь боль проскальзывает воспоминание о чём-то тёплом. Он улыбается уголком рта, сдержанно, почти неуверенно, но искренне. – Я тоже, – говорит он мягко, – безумно рад тебя видеть. Пауза. В горле снова встаёт ком, но он проглатывает его. – И я скучал по тебе каждую чёртову ночь. Алекс смотрит на него, скользит взглядом по лицу, прищурившись. – Только по ночам? Генри улыбается уже вовсю и качает головой. – Днями я не позволял себе думать о тебе, чтобы не сойти с ума. Алекс фыркает. – Завидую твоей выдержке, – говорит он. – Потому что я скучал и днями, и ночами. Безостановочно. Генри делает шаг ближе. Медленно, словно боится спугнуть хрупкое равновесие между ними. Он смотрит в лицо Алексу – в это упрямое, уставшее, до боли родное лицо – и глотает воздух. – Просто тебя не выдрессировали, как меня, – говорит он тихим, срывающимся голосом. – Тебя не учили каждый раз закрываться, когда становится по-настоящему. Он опускает взгляд, будто стыдясь этого признания, но потом поднимает его снова, и в глазах уже больше не растерянность, а честность. Чистая, уязвимая. – А я… я слишком долго жил по правилам, которые придумали в позапрошлом веке. Алекс смотрит на него, не произнося ни слова добрую половину минуты, а Генри кажется, что за это время его сердце делает не более трёх ударов. Потом он вздыхает, коротко, почти беззвучно, и делает шаг навстречу. – Я всё ещё злюсь, – говорит он, и голос у него чуть хриплый. – Но это не мешает мне хотеть тебя. Генри едва слышно выдыхает. Алекс делает шаг вперёд и притягивает его в свои объятия, сжимая так, словно вернул что-то давно потерянное. Генри на секунду замирает, а потом позволяет себе всё, от чего так долго отказывался. Он прячет лицо в плечо Алекса, и слёзы выходят легко, горячо, с предательской полнотой. Алекс просто держит его, пока дыхание не выравнивается, немного отстраняется, бережно смахивает слёзы с его щёк пальцами и смотрит в глаза. – Я люблю тебя, – говорит он спокойно и так искренне, что у Генри перехватывает дыхание. Он кивает, пытаясь ответить тем же, но Алекс не слушает и тянется ближе. Его ладони остаются на лице Генри, тёплые и надёжные, как якорь в шторм. И когда их губы наконец встречаются, в этом поцелуе нет спешности. Только нежность, осторожность и почти молитвенная тишина внутри. Генри целует его так, будто учится дышать заново. Будто всё, что раньше казалось невозможным, вдруг стало разрешено. Их лбы соприкасаются, дыхание смешивается, и они стоят вот так – близко, уставшие, но наконец нашедшие дорогу домой. – И что теперь? – спрашивает он, когда голос снова подчиняется. – Что нам делать? Алекс смотрит на него внимательно, обдумывая каждое слово. – Мы никуда не спешим, – отвечает он. – И не обязаны укладываться в чужие рамки или ожидания. Всё будет так, как мы решим, и в том темпе, который правильный для нас. Он касается его щеки и улыбается немного грустно, немного упрямо. – Главное, чтобы мы были честны друг с другом. И чтобы ты больше не исчезал. Генри кивает. – Я никуда не исчезну. Обещаю. Алекс на мгновение закрывает глаза, а когда открывает, в его взгляде уже нет ни тени сомнения. Только усталое, тёплое облегчение. Он снова притягивает Генри ближе, и на этот раз они просто стоят в тишине, деля один момент на двоих, как дыхание. Снаружи всё ещё моросит дождь, но внутри тишина и спокойствие. Влажные капли стекают по стеклу, отсвечивая мягким светом улиц. Генри чувствует под пальцами пульс Алекса и думает, что впервые за долгое время сердце у него бьётся не наперекор, а в унисон. Потом Алекс тянет его за руку к дивану. – Переоденешься, согреешься. А там посмотрим, с чего начать. Генри слабо улыбается, позволяя себе шагнуть за ним. Они идут не спеша, как будто каждый шаг – это уже начало чего-то нового. И, может быть, наконец-то своего.

***

The Guardian 19 июля, 9:43 BST «Любовь без оглядки: принц Генри и Александр Клэрмонт-Диас официально вместе» Два года спустя после нашумевшего инцидента с тортом на свадьбе действующего монарха, имя принца Генри снова оказалось на первых полосах — на этот раз по куда более личному поводу. Вчера вечером в инстаграме Александра Клэрмонта-Диаса, сына президента Соединённых Штатов, появилось фото, мгновенно собравшее миллионы лайков и ещё больше комментариев. На снимке он и принц Генри на залитой солнцем веранде, скрытой среди оливковых деревьев, держась за руки и смотря друг на друга с такими улыбками, которые не нуждаются в пояснениях. Подпись под фото гласит просто: «Наконец-то наше». Никаких официальных заявлений не последовало. Букингемский дворец отказался от комментариев. Представители Клэйрмонт-Диаса заявили, что «у Александра всё хорошо, и он просит уважать его личную жизнь». И всё же теперь объяснять уже ничего не нужно.