Забота на максимум

Дверь хлопнула с характерным щелчком, и в прихожей раздался усталый вздох. Антон вернулся. С работы, с пяти совещаний подряд, с тысячей раздражающих задач и одним громким: «я больше не могу». Но едва он скинул куртку и шагнул вглубь квартиры, как всё напряжение с плеч сдуло чем-то удивительно простым. — Ну что, солнце, снимай кеды, я всё приготовил, — раздался мягкий голос из кухни. Арсений стоял у плиты в уютной пижаме, а сверху — нелепо милый фартук с вышитым сердцем. Волосы растрёпаны, глаза чуть блестят от жара, щёки розовые — явно давно крутится тут, наводит уют. Ну умница просто! В комнате пахло жареным сыром, чем-то пряным и домашним. Антон даже не понял, как за одну минуту его вечер стал на порядок лучше. — Ты… — он застыл в проходе, растоптанный ботинок болтался на одной ноге. — Ты что, готовил? — Нет, ты что!? — Арс зло обернулся, в руке чайник, из которого уже льётся ароматный дымящийся чай. — Конечно, я, и ничего даже не сгорело! Понял? У тебя ахуенный парень, три звезды Мишлен и один вечер только для тебя. Антон хмыкнул, наконец сбросил кеды и подошёл ближе. Фартук на Арсе был чуть приподнят, слишком короткий для его роста, и открывал тонкие запястья и щиколотки. Альфа не удержался и обнял его сзади, ткнувшись носом в тёплую шею. — Пахнешь… — Сначала — еда, потом секс, — Арсений едва заметно фыркнул. — Садись, герой. Гренки там, омлет, сыр, помидорки! Всё как ты любишь. И еще… Он поставил перед Антоном чашку и подмигнул. Антон даже не спрашивал что это, просто сел, взял за его руку, посмотрел в эти голубые глаза, с явным восхищением. — Ты лучший, знаешь? — Ага. А ты подумай, как я старался, — Арс зыркнул на него, притворно строго. — Я тут чуть не вспотел. — Уже представляю, как ты потеешь. — пробормотал Антон, и рука медленно скользнула к краю фартука. Арс только усмехнулся, не отстраняясь. — Доешь — подумаю! * Антон выглядел ужасно. Даже не потому что был весь бледный, с красным носом и лохматой головой, а потому что лежал, смирившийся с судьбой, как будто не простыл, а сдох. — Тридцать восемь и шесть, — выдохнул Арс, глядя на градусник, как будто в нём написано «пиздец». Он уже третий раз поправлял плед, укутывая Антона по самую шею, хотя тот уже вспотел и вяло пытался сопротивляться. — Я не умираю, котёнок, — прохрипел Антон, криво усмехнувшись. — Просто заболел чуток. — Температура это хуево, Антош! — Повышает тон Попов. — Особенно когда ты у меня один, — возразил он с таким драматическим выражением лица, что хоть сейчас на сцену театра. Ну актер. — Сиди. Лежи. Мне похуй! Не двигайся. Я принёс сироп, таблетки, чай с лимоном, варенье, и, если надо, вызову скорую! Шастун тихо рассмеялся, но кашель тут же оборвал смех. Арс подскочил, наливая чай и тут же суя ложку с мёдом. — Открывай рот, и не спорь. — Ты вообще знаешь, как с альфами обращаться? — прохрипел Антон, позволив кормить себя с ложки. — Хочешь возьму в ро-… — Я тебе дам! — Арс уверенно запихнул следующее лекарство. — Я тебе даже дрочить запрещаю, Антоша, ты в детстве точно так же болел? — В детстве у меня не было красивого омеги… — буркнул Шастун, глядя на него снизу вверх. И Арсений затих. На секунду. Потом поцеловал его в лоб — там, где было горячо и липко от пота, — и прошептал: — Теперь есть. И больше не смей болеть, понял? — Арс бережно гладит его по кудрям. — Я тут всё за тебя сделаю, только лежи и выздоравливай. — Сэр, да, сэр. Шастун снова попытался улыбнуться, но Арсений уже сидел рядом, сжав его пальцы в своей ладони, и смотрел так, будто готов был драться с вирусом лично. * Что-то разбудило Арса. Тепло чужого тела спиной, горячее дыхание в шею, тяжелое, не спокойное, как обычно. А рваное, взволнованное, будто человек рядом вот-вот расплачется или сорвётся с места и убежит. Арсений медленно повернулся. В темноте различил кудри, прижатые к подушке, и чуть вспотевшую спину.  Антон. Он не спал. Просто лежал, глядя в стену, как будто за ней был выход, спасение, хоть что-то, кроме собственных мыслей. — Тош, — прошептал Арс, укрываясь повыше. — Что такое? Ответа не было. Только один вздох чуть громче остальных. Арс потянулся ближе. Обнял. Крепко. Руки на груди альфы, нога — поверх его бедра. Прижал щекой к его спине и тихо, почти не дыша, сказал: — Я рядом. Всё пройдёт. Я не только для поцелуев, знаешь? Шастун будто застыл. А потом — выдох. Долгий. Громкий. Почти с хрипом. Он развернулся. Обнял Арса, сильно, как будто боялся, что тот исчезнет, уткнулся носом в его ключицу. — Прости, — хрипло выдохнул он. — За что? — Просто… я не привык, что обо мне кто-то вот так… — пальцы сжались в его футболке. — Что ты не испугаешься, и не уйдешь… — Не уйду, — прошептал Арс, поцеловав его в висок. — Ты мой, даже когда тебе плохо. Антон усмехнулся в грудь омеги. Тихо, с благодарностью. И потом, уже почти засыпая, прошептал: — Почему ты вообще мой? Мне так повезло… — Ты шутишь. — фыркнул Арс. — Это мне повезло с тобой! Антон рассмеялся. Уже честно. Уже легче. Уже спокойнее. А Арсений только крепче его обнял, и не отпускал до самого утра. * Антон проснулся от запаха. Тёплый, сладкий, как будто прямо в постели кто-то создал для него. счастье. Он приоткрыл глаза — и едва не рассмеялся от вида. Арсений стоял в дверях спальни, с подносом в руках, на котором дымился чай, лежали аккуратные блинчики, клубника и даже ложка сметаны, заботливо выложенная в миниатюрной тарелке с сердечком. А сам омега — в футболке Антона, волосы чуть растрёпаны, а глаза блестят так, что Шастун аж приподнялся на локтях. — Лежать, — строго сказал Арс. — Сегодня я большая ложка, а ты — маленькая! — Даже спорить не стану. — Антон улыбнулся. — Ты прекрасный… — Я знаю, — без тени скромности ответил омега, поставил поднос рядом и удобно устроился рядом, подоткнув под себя ноги. — Давай, первый кусочек блина с клубничкой. Для самого красивого альфы в этом доме… Он взял клубнику двумя пальцами, обмакнул в сметану и протянул Антону к губам. Улыбался он при этом та-а-ак, что это больше походило на флирт, чем на заботу. — Это ты сейчас меня кормишь или пытаешься соблазнить с восьми утра? — А тебе не нравится совмещать? — Арс пожал плечами и снова протянул ягодку. — Ну? Открой ротик, герой. Сегодня ты у меня главный…  Антон сглотнул, кадык пошевелился. Он поймал ягоду губами и, не отрывая взгляда от Арса, медленно жевал, а потом ухмыльнулся: — Ты с утра опасный, знаешь? — Нет, я с утра — заботливый. Но могу стать и опасным, если не доешь. — Ага, угроза насилия блинчиками. Зафиксировал! Они оба рассмеялись. А потом Шастун потянулся и притянул Арсения ближе, прямо с клубникой, подносом и всем остальным. — Но, знаешь, я не против быть маленькой ложкой, если ты рядом. * Антон вошёл в ванную, зевая и потирая глаза, как кот. А потом замер. — Еба… — только и выдохнул он. Это была не ванная. Это была грёбаная рекламная съёмка шампуня! Повсюду — пена, свечи, ламповое освещение, и даже музыка нежно звучащая из маленькой колонки. А посреди всего — Арс, в уютной серой пижаме с рисунком мандаринок, полотенце на плече, довольный до невозможности. — Ну что, Антош, ванна готова. Снимай всё и залезай, — подмигнул он. Антон всё ещё стоял в дверях с немного шокированным взглядом. — Арс… это…  — Давай, не ломайся, у меня тут гель для душа с «слишком сладко, чтобы быть правдой», или просто с ванилью. Надеюсь, тебя не стошнит. — Уже немного, — хмыкнул Антон, но всё равно снял футболку и влез в воду. — Господи… это реально… ох… Арсений сел за его спиной, начал медленно намыливать волосы. — А теперь, держись. Я перехожу к твоим самым прекрасным частям, — прошептал он зловеще. — Не трогай мои уши, я их терпеть не могу, — пробурчал Шастун, прикрываясь ладонями. Арс на это прищурился, как строгая училка, и легонько шлёпнул его по лбу мокрой пеной. Как можно не любить эти прекрасные ушки? — Антоша! Не говори фигни. У тебя самые сладкие и красивые ушки. Это закон. Я подписывал! И, не давая времени на возражения, поцеловал его в ухо — но забыл, что оно всё в мыле. Через секунду отстранился, громко фыркнул и выпустил небольшой пузырёк изо рта. — Фу-у… мыльное ухо! — засмеялся он. Антон в ответ тоже рассмеялся, так что чуть не опрокинул свечу. — Господи, ты идиот, — выдохнул он сквозь смех. — А ты варёная пельмешка, — сказал Арс, вновь легонько шлёпая его по лбу. — Сиди и кайфуй. Я тебя люблю, понял? Антон только кивнул, прижавшись затылком к его плечу. А пена, между прочим, она все еще пахла «слишком сладко, чтобы быть правдой», но альфе даже нравилось… * Антон в третий раз за вечер чихнул так, что чуть не уронил кружку с водой. — Пустяки, малыш. — хрипло пробурчал он, натягивая капюшон на лоб и закутываясь в одеяло. Омега посмотрел на него с тем самым выражением, в котором была смесь раздражённой любви и заботливой мстительности. — Ага, пустяки, — повторил он, появляясь с подносом: чай с мёдом и лимоном, таблетки, термометр, влажные салфетки, плед, и носовой платок. Он громко положил все это на стол. — Вот, твои «пустяки», Антоша. Жри и лечись. — Ты что, целую аптеку ограбил? — Нет, я просто люблю одного упрямого дурака, который считает себя терминатором, — отрезал Арс, и усадил его обратно на диван, аккуратно заталкивая под одеало. — С температурой сорок и всё ещё шутки шутит. Чудный ты у меня! — Но с тобой, похоже, почти бессмертный, — хмыкнув Антон, тянется к плечу омеги. — Хочешь? — Что хочу? Так! — Омега, понимая, что отвлекается, возвращается к тому, что хотел сказать. — Температура тридцать восемь и пять, слава богу. Съешь таблетку, котёнок… — Ты ворчишь так, будто тебе не нравится, — ухмыльнулся Антон. — А выглядишь довольным… — Я доволен, потому-что ты еще не сдох.— сказал Арс, прижимаясь щекой к его плечу. — И будешь жив, пока я рядом. Две  недели назад болел же уже, и опять! — Сексапильная угроза, — проворчал тот, но таблетку проглотил. Арс улыбнулся. И тихо бурчал дальше, поправляя плед: — Ну и где там мой титул «лучший муж в мире»? — Получишь… если чай не окажется с солью. — Сладкий! — Да, малыш? — отозвался Шастун. — Чай сладкий! Пей уже, блин. * Шастун чувствовал себя пустым картонным стаканчиком от чая, валяющимся на офисной кухне. Без сил, без чувств. Даже мысли о том, что дома его любимый омега, не особо помогали — потому что тот как раз сегодня дежурил до ночи. Квартира встретила тишиной. Как всегда пахло Арсением и чем-то вкусным. Антон расстегнул куртку, кинул её куда-то на пуф, скинул кеды и, на автомате, пошёл на кухню. Механически открыл холодильник — как всегда, просто чтоб постоять перед полками с едой и ничего не выбрать. Но внутри, прямо на стеклянной полке, его ждал стикер. «Поешь, котёнок!» Идеальный почерк. Ровный, уверенный, как у человека, который действительно умеет держать ручку с детства, в отличие от самого Антона, у которого почерк — хуйня. Слова выведены с чёткими завитушками, в уголке — крошечная рожица, подмигивающая. Он застыл, на секунду. Потом вдруг хмыкнул и выдохнул, как будто стало легче. Макароны. Окей. Достанем. Подогреем. Есть-то действительно не мешало, а когда Арс напоминает — почему-то сразу хочется. Пока всё грелось, Антон пошёл умыться. Привычно зашёл в ванную, щёлкнул светом, подошёл к раковине — и снова остановился. На зеркале, чуть сбоку, ещё один стикер. Зеленоватый. «Ты самый красивый». И снова тот же почерк. Чёткий. Чуть наклонённый. Спокойный. Антон уставился на стикер. Он не говорил этого в лоб. Просто пару недель назад, в ленивый вечер, когда они лежали под пледом, пробормотал, глядя в телефон: — У меня уши торчат и волосы, как у испуганного гуся. Мог бы быть посимпатичнее, бля… Арс тогда только ткнул его в бок и буркнул: «Завались, ты охренительно красивый». А теперь вот — стикер. На зеркале. Где он будет видеть это каждый день! Он умылся с неожиданной для себя нежностью, вытерся, пошёл обратно на кухню, достал еду. Поел. Впервые за вечер сделал что-то без гнева на мир и усталости в груди. Потом завалился в комнату. Пижама уже была аккуратно разложена на кровати. Плед тоже. И ещё одна записка, на подушке, аккуратно почти как их общий маленький секрет: «Люблю тебя! Сегодня будем лежать и целоваться». Антон покраснел. Опять! Он, блин, двухметровый, с огромными лапищами, с кучей колец и привычкой огрызаться, не умеющий отказывать альфа. Но каждый раз, читая эти бумажки, он становится… Милым. Дурашливым. Счастливым!  Как всегда когда рядом находится его омега. Он подошёл к тумбочке, сел, достал телефон. Отогнул чехол. Там — стопка. Маленькая, ровная, уже привычная. Семь стикеров. Он начал их складывать туда с первой недели, когда Арс внезапно приклеил один на кофейную кружку. «Ты сегодня лучше всех». «Не забудь надеть шарф, а то убью». «Люблю тебя, малыш!». «Мой герой». И теперь эти тоже. Антон пересмотрел их все, аккуратно положил обратно. Пальцем провёл по краю записки с «Люблю тебя». Он улыбался. Он был уставшим, но внутри было тепло. Арсений все ещё не пришёл, но Антон уже чувствовал, как будто его обняли. Как будто кто-то заботится. Каждый день. Каждой мелочью. Каждым словом, написанным от руки. И он вслух, глядя на подушку, пробормотал: — Арсюша… ты мой лучший подарок.   Он усмехнулся. Залез под плед. Обнял подушку. Он хочет, чтобы записки всегда были с ним.  На всякий случай. На плохой день. Или просто «почитать и покраснеть». * Антон сидел на подоконнике, поджав ногу и уставившись в серое небо за окном. Рядом — кружка с давно остывшим кофе, телефон, который он лениво листал, и старая, поцарапанная зажигалка, которую он крутил в руках уже десять минут. Щелк. Щелк. Пиздец! Искра не зажигается. Антон покачал головой, вздохнул и швырнул её на подоконник. — Придурошная, — пробормотал. — Семь лет верой и правдой, а теперь? Он не то чтобы сильно страдал. Не настолько был зависим. Но именно эта зажигалка — старенькая, красная, с облезшей надписью — была слишком родной. Он её таскал везде. Она всегда была при нём. Курил ли он или нет, всё равно держал в кармане. Иногда просто щелкал ей от скуки. Иногда — от волнения. Подарили её ещё в универе. Когда Арс вернулся домой, Шастун только отмахнулся, когда тот снова подстебнул по поводу курения. — Сегодня курить не буду, не волнуйся, я не в настроении. Зажигалка сломалась. Арс закатил глаза: — О, ужас, трагедия. А ты мне потом в шею целовать полезешь, да? — Не полезу, — буркнул Антон. — Это даже обидно, знаешь? — фыркнул Арсений, проходя мимо. Но потом всё же приостановился, посмотрел на него, на грустную зажигалку, и сказал уже мягче: — Всё сломалось — не значит, что всё кончилось. — Что? Арс, мы расстаемся? Арс, маленький… — Шастун резко встал. — Не бросай меня, пожалуйста… — Боже, Антоша, я вообще не это имел ввиду, — подмигнул омега и скрылся в ванной. И всё. Тема закрыта. …Но не для Арса. Через пару дней, когда Антон вернулся с работы (замерший, с носом как у снеговика, в свитере, которые на нём смотрелся по-идиотски), он увидел коробочку на полке в прихожей. Маленькую. Завязанную криво-красным бантом. И бумажку рядом: «Открой. Это не кольцо, если что.» Шастун хмыкнул, стянул перчатки, развязал бант и заглянул внутрь. Там — она. Зажигалка. Ровно такая же, как была. Но… не та же. Новая. Чуть блестящая. И с крохотной гравировкой сбоку: «Не кури, а то не поцелую». Антон застыл. В этот момент в коридоре появился Арс, держа пакеты из магазина: — Ну чё, ты… ты починил?.. — тихо спросил Антон, не отрывая взгляда. — Нет, конечно, — фыркнул Арсений. — Купил новую. Старую — в мусорку. А с этой — живи долго и счастливо, понял? Он подошёл, встал на носочки (это не является необходимостью, ему просто захотелось) и потрепал Антона по кудрявой макушке: — И не смей ныть. Ты у меня один, с идиотскими привычками, но с очень вкусным запахом шампуня, между прочим. — Я думал, ты против сигарет, — буркнул Антон, вертя новую зажигалку в пальцах. — Против, — пожал плечами Арс. — Но ты такой грустный ходил. А это, считай, подарок. Антон притянул его за талию, ткнулся лбом в плечо и сказал глухо: — Я бы тебя тоже починил, если надо будет. Только не ломайся, ладно? — Сам не ломайся, солнце, — вздохнул омега. — И пойдем уже, я купил пиццу. — Ты лучший, — Шастун улыбнулся, и обнял парня крепче. — Знаю, — хмыкнул тот. — А теперь иди мой руки, сопливый альфа. И хотя бы без своих затяжек на балконе, хотя-бы сегодня, иначе зажигалку обратно заберу. Понял? Антон усмехнулся. Новую зажигалку он не стал класть в куртку. Он поставил её на полку в комнате — рядом с часами, где хранил всякие дорогие мелочи. А старая — сломанная — всё равно осталась у него. Просто теперь у неё была младшая сестра с бантиком. * — Анто-о-о-оша… — протянул Арсений из кухни, с тем самым тоном, от которого у Шастуна по спине прошёлся лёгкий холодок. — Угадай, кто купил два килограмма клубники и собирается сварить твое любимое варенье? — Господи, — Антон уткнулся в подушку. — Опять? — Ты будешь мне помогать. Иди сюда! Арс высовывается в дверной проём — волосы неаккуратно собраны в маленький хвост, на нём фартук, а взгляд… опасно-радостный. — Я же только с работы… — пытается вынырнуть из диванной нирваны Антон, но Арсений уже подходит, хватает за руку и утаскивает на кухню, как заведённый миксер. На кухне — вкусно пахнет. Клубника, ваниль, сахар, и Арс, который уже колдует над кастрюлей, помешивая варенье деревянной ложкой. Он сосредоточен, но глаза сияют. — Всё ещё не верю, что ты умеешь быть таким… милым, — Антон упирается локтем в стол и залипает на омегу, не скрывая улыбки. — Можешь убедиться лично. — Попов подмигивает и в следующую секунду швыряет в него клубнику. Антон не ожидает. Фрукт попадает ему прямо в нос. Он моргает. Медленно. Поднимает глаза. И хватает пригоршню ягод. — Арсений, ты сам это начал. Смех, возня, липкие пальцы. У Арса варенье в волосах. У Антона — на ключице. Ложка оказывается в раковине, сахар сыпется на пол, кто-то кого-то подцепляет за пояс и притягивает к себе. — Ты вообще знаешь, как ты мило смеёшься? — шепчет Арс, ловя Антона за подбородок. — Неа. Но если ты скажешь ещё раз — может, даже поверю, — хрипло отвечает Антон, глядя прямо ему в глаза. — Дурак. — Арс улыбается, скользит пальцами по его губам, а потом… облизывает сахар с подбородка. — Сладкий. — Ты сейчас целуешься или хочешь меня съесть? — А что, если и то и другое? Они смеются, липкие от варенья, по уши влюблённые и абсолютно несерьёзные. Кастрюля булькает где-то за спиной, но им нет до неё дела — только до поцелуев, до взгляда, до этих счастливых минут, пропитанных клубничным вареньем. И где-то посреди всего этого счастья Антон шепчет: — Знаешь, а я бы и вправду мог приготовиться тут, рядом с тобой. И Арс только улыбается. Потому что знает: именно это он и готовит. Варенье для парня. * — Пиздец жарко, — пробормотал Шастун, стянув с себя футболку одним движением и небрежно кинув её на спинку стула. — Можно я просто растаю? И все от меня отъебутся! Омега в этот момент что-то резал на кухне — вроде как огурцы, но внезапно нож в руке застыл. Он медленно повернул голову. Антон сидел за столом, в одних шортах, волосы растрёпаны, на виске блестит капелька пота, ключицы чётко очерчены, грудь подрагивает от дыхания. И… пресс. Ну ладно, «намёк на пресс». Но Арс замер как дурак. Потому что что это за несправедливость? Он-то думал, у него иммунитет… — Маленький, ты чего завис? — спросил Антон — Огурец если хочешь, жуй, в холодильнике еще есть. — Хочу, — хрипло выдал Арс. — Но не огурец. Шастун замер на секунду, потом расплылся в широкой, наглой ухмылке. — А, вот оно как. Ты на меня смотришь, будто я модель с постера? — Антон, ты буквально не ходишь в зал, а у тебя такие плечи, что я забываю, как дышать. Уйди отсюда, я не могу нормально резать огурцы! — Так дава-а-ай, — мурлыкнул тот, подходя ближе и наклоняясь к нему, — я всё равно твой. И тело моё твоё. — Ты не помог, знаешь ли, — Арсений покраснел, попытался отвернуться, но Шастун ткнулся носом в его висок, заодно зацепив холодной рукой за бок. Арс вздрогнул. — Фу, уйди, ты холодный. — Это всё ради тебя, — прошептал Антон, — я охлаждаюсь, чтобы не сгореть от взгляда собственного омеги. — Ты охренел. — Ты первый начал! — Шастун рассмеялся, поднял руки в сдающемся жесте и двинулся обратно к столу. Но не успел сделать и трёх шагов — омега подскочил, обнял его сзади, ткнулся лицом в лопатку. — Просто дай мне минутку, ладно? — Хорошо, малыш. Но через пять минут я всё-таки надену футболку. — Не смей. Считай, я уже заплатил за подписку! * — Можно? — голос альфы прозвучал тихо, почти лениво. Арс, полулежа на диване, обернулся от экрана. — Чего тебе можно? — На тебя прилечь, ты мягкий, — и без ответа Антон уже укладывается головой ему на колени. — Обалдеть. Даже не спросишь как у меня день прошёл, сразу как на подушку! — ворчит Арс, но руки уже тянутся к его волосам, и пальцы привычно проскальзывают сквозь кудри. — У тебя всегда хороший день, если я рядом, — бормочет Антон и зевает. — Наглец. — Арс улыбается, глядя, как тот за пару минут превращается в полное спокойствие. — Устал, солнце? — Не… Просто ты очень удобный, — голос уже почти исчезает в сонной тишине. Арсений гладит его по щеке, по подбородку. Потом по волосам. Антон дышит ровно, губы приоткрыты, лоб слегка сморщен, будто даже во сне что-то думает. Через минуту — лёгкий храп. — Ну вот, — шепчет Арс, осторожно поправляя плед. — Заснул! Он сидит с прямой спиной, не шевелится вообще. Затекает. Колено ломит. Но ни за что не сдвинется. — Ладно, пусть отдыхает, — шепчет он и улыбается, будто держит на коленях не взрослого альфу, а всё своё счастье (так и есть). * — Блядь, опять не включил, — Антон бормочет, утыкаясь лицом в подушку. Арс, уже почти засыпая, криво улыбается в темноте: — Я знаю. Ты же каждый раз не включаешь. Поэтому и поставил себе на 7:15. И правда, утром в комнате ещё полумрак, только тёплый свет от штор. Арсений уже бодрствует, босыми ногами нащупал тапки, зевнул — и обратно под одеяло. Подполз ближе, целует Антона в висок. Потом в щеку. Потом в губы, потому что не смог удержаться. — Вставай, заяц, — шепчет. — Ты опять проспишь, а мне тебя снова ругать придётся, а я не люблю. — Мм… не ругай… — Антон зевает, даже не открывая глаз, и тянется к нему руками. — Ты мой персональный ангел. Арс смеётся, приглаживая непослушные кудри. — Ангел, который уже вскипятил тебе чайник. А ну марш в душ, я пока тосты сделаю. — Ты точно мне не снишься? Шастун тянется за поцелуем, всё ещё с закрытыми глазами, и омега его, конечно, целует. А потом осторожно стягивает с него одеяло, потому что иначе этот парень так и проспит до обеда. * — Что случилось, маленький? — голос у Антона тихий, почти шёпот. Арсений сидит на кровати, плечи напряжены, руки сцеплены в замок. Он молчит. Просто смотрит в пол, будто там ответ, которого нет. Антон не лезет сразу с разговорами. Садится на пол, прямо перед ним, обнимает за колени. Ладонями проводит по икрам, чуть надавливает — успокаивающее, как будто говорит телом: «Я тут». Потом медленно приникает губами к одному колену, потом ко второму, чуть дольше задерживается. Арс вздрагивает. Привычный к шуткам, к щекотке, к флирту — а тут просто тепло. Просто нежность. Без подтекста, без «давай потом». — Я… просто дурак какой-то, — глухо выдыхает он. — Устал. И всё как будто бессмысленно. Антон прижимается лбом к его ноге. — Ну и что. Быть уставшим — нормально. Быть грустным — тоже. Особенно если ты не один. Поднимает взгляд, в нём — ничего кроме любви. — Ты не обязан быть весёлым. Или сильным. Ты просто… будь. А я рядом. Омега опускает руки, гладит его по волосам. — Почему ты такой… такой? — Гены, — Антон улыбается, сново целует его колено. — И очень классный мальчишка, которого я люблю. И Арс вдруг хмыкает. Всё ещё грустно — но уже легче. Потому что его альфа сидит на полу, с серьёзным лицом целует ему ноги, и не требует ничего взамен. Просто есть. Рядом. Тихий, родной, его. * — Попов, я тебя жду уже, мать его, сорок минут! — голос Антона был не злой, а такой, каким обычно бывает у человека, который за эти сорок минут успел и посидеть, и постоять, и разложить себе мини-драму про несбывшиеся утренние планы. — У булочек, если что, есть время жизни! Они там остывают, черствеют, и умирают! Ответа не было. Альфа стоял в коридоре, обутый, с ключами в одной руке и рюкзаком — в другой. Кудри пушились, глаза прищурились. Терпение ходило по краю. Он вдохнул и пошёл в комнату. И, конечно, первым делом увидел Арсения. Точнее — зад Арсения. Который был повернут к нему идеально, пока хозяин этой красоты что-то в задумчивости искал в ящике комода. На нём были только светло-серые трусы с еле заметной надписью на резинке «у меня все сладкое». Ну да, спасибо, блин, Антон вечером проверит. Шастун думает о том что пора бы прекратить думать о заднице своего парня, иначе сейчас полезут неприличные картинки где он на коленях вылизывает оме-… Блять. — Ты серьёзно? — устало протянул Антон, упираясь лбом в косяк. — Я тебя жду как Хатико, а ты тут стоишь и страдаешь выбором трусов? — Не трусов! — Арс воскликнул, даже не оборачиваясь. — Носков! Я не могу идти без подходящих носков, Антош. Я устал… — Устать — это когда мы вдвоём выходим на улицу, и я не превращаюсь в одиночку на пути к булочной! — О, булки! — Арс резко обернулся, лицо у него было абсолютно невинное, как у ребёнка, которому пообещали мороженое. — Ну ты ж сам говорил, что они наши любимые! — Твои — альфа делает акцент на этом. — любимые. — Наши, Антош. Не спорь. Ты ешь их с таким лицом, будто я — не единственный, кого ты готов… — Не продолжай, — Шастун закатил глаза, но сдался. Потому что каждый раз, когда Арс называет их общими — ему как будто хочется, чтоб всё было «их». И булки. И утро. И квартира. И дети.. Нет ну это рано, но в целом тоже хочется… И хочется и колется. Антон только плечами пожимает, потому что, чёрт побери, может, оно и правда всё общее теперь. Он смотрит, как Арс опять склоняется к комоду. И хочет уже снова начать нотацию — но взгляд падает на изгиб поясницы, на рельеф лопаток и линию талии. Ну и что, что булки в булочной. Его любимые — вот. Под рукой. В боксерах. Он хмыкает, подходит ближе, и мягко толкает того в бок: — Надень хоть что-нибудь, сладкий. А то сейчас я тебя на плечо закину и в пекарню голым отнесу. Пусть все видят, ради чего я тут страдаю. Арсений смеётся, засовывает носки в комод, и вприпрыжку уходит в ванну: — Всё-всё, уже иду! К булкам! Антон остаётся в комнате, качает головой, и говорит в воздух: — Я тоже к булкам. Только к другим. И улыбается. Потому что всё-таки утро хорошее. * Они почти доходят до пекарни, как из-за угла доносится гогот и голос — мерзкий, как звук скрипящего маркера по стеклу: — Пацаны, гляньте, чё за гнездо на башке! Антон чуть замедляется. Улыбка сходит с его лица как смываемая акварель. Арс замечает — сразу. Он смотрит на кудри, сбившиеся под капюшоном, на то, как Антон чуть сильнее втягивает голову в плечи, как будто надеется стать невидимым. — М-да, — говорит Антон, беззвучно хмыкнув. — Похоже, это знак. — Какой ещё знак? — хмурится Арс. — Отрезать к чёрту. Всё. И в блонд покраситься, как хотел. Он пытается пошутить, но голос ломкий. Арсений слышит, как в этой фразе застряло что-то старое, школьное, больное. Наверное, не в первый раз его парень слышит подобное. И вот сейчас — снова. И, судя по глазам, всё, что хочет сделать парень, — это дойти до пекарни, и забыть. Проглотить. Стерпеть. Но у Арса с терпением сегодня не очень. Он разворачивается. Молча. Спокойно. Находит взглядом гопника — тот уже пошёл дальше, не ожидая никакой реакции. Он хмуро улыбается. Но в этой улыбке ничего от настоящей нет — только детская привычка скрывать, что больно. И Арс, ничего не говоря, приближаясь ближе к альфе, и вдыхая его запах. Настолько близко, что дышит в ухо. — Не слушай этих пидоров, — тихо, почти шепчет он. — Ты самый красивый. И кудри у тебя — как мягкие облака. Они меня успокаивают. И пусть хоть у всего мира будет гореть зад, Антоша, ты всегда будешь самым лучшим. Потому что мой. Антон вздрагивает. Не от слов. От интонации. От того, как это было сказано. Без пафоса. Без нужды спорить. Просто будто Арсений несёт в руках драгоценность и не даёт никому даже взглянуть. Он не отвечает сразу. Только сжимает пальцы в его руке — сильно, до белых костяшек. — Ты всегда знаешь, что сказать? — Неа. Но если тебя кто-то задел — у меня сразу чёткий словарь включается! И весь остаток пути до пекарни держит Арса за руку, не отпуская, а потом ещё в очереди гладит его пальцем по запястью, тихо говорит: — Спасибо. — Всегда пожалуйста, — отзывается Арс и вдруг добавляет. — И не стриги. Серьёзно. Они как пружинки. Мой личный антистресс! Антон краснеет. Но уже улыбается. А гопники давно забыты. — Ты, конечно, ещё тот извращенец. — Только с тобой, котёнок. — усмехается омега. * Парк был почти пустой — только редкие собачники да бегуны, которым утром не спится. Тепло, зелено, солнце теплое, не слепит, а будто гладит по макушке. И тишина такая, в которой слышно, как упаковка чуть шуршит в руках Арса. Он сидел на скамейке, закинув ногу на ногу, и увлечённо жевал клубничную булочку, которая была чуть тёплой, мягкой и абсолютно непротивной даже с утра. Рядом — Антон, всё ещё с пушистыми, не до конца укрощёнными кудрями и приплюснутым носом от того, как шапку натягивал. — Знаешь… — начал Арс с полным ртом, жуя с явным удовольствием. — Это… прямо гениально. — Булочки? — хмыкнул Антон. — Неа. Жизнь. В которой я могу вот так сидеть с тобой и жрать сладкое. — Очень глубокая философия, Попов! — Спасибо. — Он протянул ему булочку, уже с откусанным краем. — Хочешь? Тут прям клубничка кусками, вкуснота нереальная. Шастун на секунду сделал лицо, будто ему семнадцать и он сейчас скажет «фу, ты откусил», но потом без всяких церемоний прикусил с другого края. Прожевал. И кивнул, не без удовольствия: — Реально вкусные булки. Арс довольно улыбнулся. Солнечный зайчик прыгнул ему на щеку, и он откинулся назад на лавку, прикрывая глаза. Тёплый, ленивый, слипшийся с этим утром как масло с булкой. Антон посмотрел на него — на перепачканные пальцы, на счастливое лицо, на чуть закусанные губы. И подумал, что, может, эта жизнь — правда гениальна. * — Не двигайся, Антоша, ты сейчас испортишь всю красоту, — шепчет Арсений, нависая над диваном с самым сосредоточенным лицом на свете. В одной руке у него — тонкая кисточка, в другой — мизинец Антона, крепко, но нежно зажатый между пальцев. — Я не подписывался на маникюр, котёнок, — ворчит Антон, уткнувшись щекой в подушку, но руку не отнимает. — У меня, между прочим, репутация, а ты мне тут… сердечки рисуешь. — Именно потому что ты весь из себя суровый и мрачный, тебе и нужно сердечко на ногте, — поясняет Арс, не поднимая взгляда. — Контраст. Красиво. Да и вообще, ты мой. Пусть все знают. Он ловко ставит крошечную красную каплю у основания ногтя и аккуратно вытягивает из неё форму. Антон, конечно, пытался сопротивляться минут пять. Сказал, что он не омега, а взрослый альфа. Но когда Арс просто сел сверху, шепнул: «Дай ручку, котёнок, пожалуйста…» — сопротивление быстро пропало. В тишине слышно только, как капает лак, как Шастун вздыхает и как Арс, высунув язык от сосредоточенности, выводит линию за линией. — Готово, — наконец сообщает Арс, целуя подушечку пальца. — Смотри, какая прелесть. Всё. Теперь ты официально заклеймлён как моё сокровище. Антон приподнимает руку, изучает ноготь, ворчит: — М-да… Будто дочь пометила папу. Арс, ну я ведь серьезный альфа, куда это делось все? — Вот, — Арс тычет ему пальцем в грудь. — Внутри у тебя. А снаружи сердечко. Потому что внутри ты — весь сплошная пылающая любовь. Миф о твоей брутальности давно развеян. Антон фыркает, но краснеет. И не стирает. С этим сердечком он ходит всю неделю. Даже когда лак начал облупливаться, а сердечко стало похоже на кривую вишенку после дождя — всё равно не стирает. Арс в какой-то момент спрашивает: — Ну давай я тебе новое нарисую, а то это уже плачет о реставрации. — Не, — говорит Антон. — Оно у меня теперь как талисман. Настоящее. Вот ты меня первый человек, кто вообще без приколов взял и вот так просто — пометил. Приятно. — Пометил, говоришь, — усмехается Арс, прижимаясь лбом к его плечу. — Это я ещё не начал. — Ты сначала сердечко дорисуй, а потом уже переходи к тяжёлой артиллерии, ясно? И они сидят рядом. А на ногте — сердечко. Немного кривое. Немного облезшее. Но их. * — Ну идиот же, ну просто блядь кретин, — сквозь зубы шипит Арсений, стуча карандашом по столу так, что грифель уже второй раз ломается.  Он сидит, сгорбившись, в одной из своих любимых кофт с капюшоном, который когда-то спиздил у Шастуна. Перед ним разложены тетради, учебник по алгебре за седьмой класс (именно седьмой), распечатанные задания, пара мятых салфеток, потому что он в порыве ярости умудрился пролить воду, и толстенная тетрадь с обложкой, на которой нарисованы два котёнка — чёрный и рыжий, целующиеся носиками.  У тетради потрёпанные уголки, пара надкусанных краёв (это точно был он в прошлом году от скуки), и внутри — всё: зарисовки, списки продуктов, дневниковые записи, куски конспектов из универа, переписанные песни и кулинарные рецепты. Ну и сегодня — вот эта хуета с уравнениями. Арс пинает стул ногой, тихо, но с матом. Шепчет что-то вроде «ну кому ты нужен, если даже это не можешь», «ты даже ебучие скобки не умеешь раскрывать», «да у тебя вместо мозга творог». Звучит по-детски, но по-больному. Он злится не столько на уравнения, сколько на себя. На то, что не получается. Что руки дрожат. Что где-то в глубине груди ноет что-то тупое, тяжёлое и знакомое — голос отца из прошлого: «ты не стараешься», «да уж, в какого ты такой?», «может, тебе просто не дано». И всё это, конечно, болит. Шастун замечает это почти сразу. Он сидит на полу, у стены, с ноутом на коленях, что-то печатает, но когда Арс трет лицо руками и вдруг резко роняет голову на стол, тяжело вздыхая, он встаёт. Подходит. Не говорит сразу ничего. Только касается его плеча — мягко и осторожно. — Прекрати, — шепчет он наконец, склоняясь ближе. — Прекрати оскорблять моего парня. Арс поднимает на него глаза — красные, злые, но не на Антона. Он будто и сам не знает, на кого злой. — Ты же не понимаешь, — говорит омега, а его голос чуть дрожит. — Тебе легко говорить. Ты же умный, у тебя всё выходит. А я… я реально не могу понять это говно. Я сижу, блядь, час, и ничего не понимаю. Ни-че-го! Антон присаживается рядом на корточки. Обнимает его за талию, медленно. Как будто настраивается. Арс, по инерции, чуть отшатывается, но потом утыкается лбом ему в плечо. — Это не говно, это алгебра, — мягко усмехается Антон. — Хотя, ну, ладно. Это то еще говно, но ты не глупый! Просто забыл, это нормально. Арс всхлипывает. Вскидывает руку, вытирает лицо рукавом, оставляя на щеке развод от маркера, которым раньше обводил свои циферки. Антон берёт его тетрадь, раскрывает — и улыбается. — Ты что, до сих пор в ней всё ведёшь? — Ага, — шмыгает носом Арсений. — Тут просто… удобно. И котята! — Они похожи на нас, кстати, — говорит Антон, глядя на обложку. — Чёрный это ты. Маленький, колючий, обидчивый. Рыжий — я. Тёплый, наглый и с шершавым языком. — Ты сам себе льстишь, — бормочет Попов, но в голосе уже чуть меньше злости. — Я сказал, что они похожи на нас, ещё когда покупал. Антон кивает, щёлкает пальцами. — Вот! Значит, ты знал, что будешь моим задолго до того, как это стало правдой! Омега усмехается сквозь слёзы. Смеётся коротко, хрипло, будто не ожидал, что может смеяться. Тянется к пустой кружке, но Антон перехватывает. — Я сделаю. — говорит. — Ты пока ничего не делай, умоляю! Он уходит на кухню, и Арс смотрит ему вслед, прижимая к груди свою дурацкую тетрадь. Сидит молча. И в какой-то момент, впервые за последние двадцать минут, вздыхает не от отчаяния, а… просто, спокойно. Антон возвращается с двумя кружками — одна с клубничным чаем, другая с облепихой. Ставит перед Арсом ту, где нарисован кролик. Его любимая. — Вот, — говорит. — И не смей больше называть себя кретином. Потому что у меня самый красивый, добрый, умный парень, который умеет любить. И который, блядь, если захочет, освоит даже высшую математику. А не захочет — и хуй с ней. Не обязан! Арс смотрит на него. — А ты-то откуда знаешь, как это решать? Альфа отворачивается, прихлёбывает из своей кружки. Потом медленно и очень убедительно говорит: — Я… эээ… просто… ну… на самом деле, я тоже нихуя не понял. Арс хлопает его по коленке. — Ты что, всё это время… просто сидел и делал вид что умный?! — Я не хотел мешать тебе поверить в себя, — заявляет Антон, пытаясь не рассмеяться. — Это был акт поддержки. Психологическая помощь, и мотивация! — Козёл, — шепчет Арс, но уже с улыбкой. Они сидят рядом. Пьют чай. Не решают уравнение. Молча. Обнявшись. В комнате пахнет черникой и теплом. А на столе, в раскрытой тетради, на соседней странице рядом с уравнениями появляется новая надпись: «Ты умный, просто иногда дурашка. Но я всегда люблю тебя. — Антон.» И сердечко. Чуть кривое.  Но такое родное. * — А это что? — Арсений поднял бровь, коснувшись пальцем красного пятна у себя под челюстью. Антон невинно потянулся, зевая: — Понятия не имею. Может, ты сам к себе присосал. — Ага, во сне.  — Ну ты же гибкий. — Антон. Он зажал его в углу кухни, прищурился — взгляд охотника. — Сдаюсь! — быстро поднял руки Антон.— Ну, может, один… лёгкий… поцелуй. — Один? У тебя, значит, «лёгкий поцелуй», а у меня теперь синяк, как будто я дрался, так еще и проиграл!? — Ну маленький… — Антон хихикнул, уже пытаясь выскользнуть. — Это след страсти, неси его с гордостью! — Неси с гордостью, ага. Спустя двадцать секунд Антон уже сам держался за шею: — Эй! Это была месть?! — Это была ответочка, котёнок. След от Арса сиял ровно на том же месте, зеркально. И Антон посмотрел в зеркало, потом на Арса. Потом снова в зеркало. — Нам обоим завтра на встречи. — Угу. — С клиентами. — Угу. — С деловыми людьми. — Ты хочешь сказать — с неинициированными.  В итоге оба стояли перед шкафом и одновременно потянулись за водолазками. — Не думай, что ты выиграл, — буркнул Антон, натягивая тёмно-синюю. — Я не выиграл. Мы оба проиграли. Но красиво. Арс шлёпнул Антона по заднице, проходя мимо. — В следующий раз — метку на ключице. — В следующий раз — на жопе. — О. — Но незаметно. — Ну ты и романтик, конечно. Оба долго смеялись, потом ещё десять минут выбирали, у кого водолазка поплотнее, и так и вышли — два подозрительно закутанных типа, красные уши и довольные рожи. Любовь, что сказать. * — Ты пахнешь… по-другому, — Арсений прищурился, не отрывая нос от шеи Антона. Тот только что вылез из душа, волосы всё ещё влажные, капля свисает с мочки уха, и вообще — с таким видом нельзя просто проходить мимо. Особенно когда ты — Арс, и твой парень — Антон. — В смысле? — Шастун лениво потянулся, ухмыляясь. — Неужели плохо? — Да не… просто… не тобой… Он сделал ещё один вдох, на этот раз чуть ниже — в ключицу. — Это что за гель? — А, ну… коллега посоветовал, — пожал плечами Антон, как будто ничего особенного. — Коллега? — Арс сразу дёрнулся назад, глаза прищурились. — Омега? — Хах, блин, Арс… да, омега. Но он просто сказал, что классный запах! И он реально пахнет… ну… свежестью. — Ага. «Свежестью». — Арс уже закрыл шкаф в ванной, порывшись в полке с гелями. — Я всю неделю с ума сходил, думал: «Что-то не так, что-то не хватает» А это ты, оказывается, заменил наш общий уютный запах, на какой-то запах коллеги… — Ты звучишь так, как будто я тебе изменил с ароматом цитруса. — Почти. Арс снова ткнулся носом в Антона. Потом обнял его за талию и на пару секунд просто вдохнул. — Нет. Не могу. Это не ты. Верни мой запах. Антон засмеялся, гладя его по макушке. — Окей. Всё, что касается запахов — только по одобрению мужа. — Правильно! — Арс сжал его ещё крепче. — Запах — это важно. Это… ты. — Тогда завтра сходим, выберешь мне гель сам, ладно? — Уже в корзине заказов. Старый, ванильный. И никто его не трогает. Кроме меня. — Ревнушка. — Угу. Ревную твою шею к гелям. И к коллегам.  — Люблю тебя, глупенький. — Я тебя тоже. Даже если ты пахнешь чужим. Пока не исправишься, не подходи! * — Вот так со мной ты не мурчишь, — с притворной обидой сказал Антон, глядя, как Арсений сидит с котёнком на коленях. Тот мурчал так громко, что казалось, будто у него встроенный мотор. Омега держал его двумя руками, слегка покачивал, и всё выглядело настолько умиротворённо, что Антону захотелось оказаться на месте этого наглого пушистого существа. Арс, даже не поднимая взгляда, мягко улыбнулся: — Я могу. Ты хочешь чтобы я мурчал? Антон закатил глаза, но без злости — скорее с нежностью. Он подошёл ближе и обнял его сзади, уткнувшись носом в плечо. — Не надо. И тишина. Только кот продолжал урчать, как маленький моторчик. Но Арсений вдруг перестал гладить его, поднял голову и внимательно посмотрел на Антона. Арсений, не сказав ни слова, медленно приблизился к Антону, его взгляд был уверенным, но в нём всё равно оставалась лёгкая игривость. Он не торопился, но движения были целеустремлёнными. Словно знал, что делает, как будто каждый шаг был заранее спланирован. Осторожно, как бы проверяя, не сдвигается ли Антон, он поднял одну ногу и, слегка согнув её в колене, плавно сел на бёдра, крепко прижимаясь. Его тело было тёплым, расслабленным — будто он возвращался домой. Он слегка подался вперёд, ловя взгляд Антона, его руки тут же обвили шею парня, и весь этот жест был настолько естественным, будто так и должно было быть. Антон не сдержал тихой улыбки, сразу чувствуя, как тепло его тела встречается с Арсением, а их близость наполняет комнату чем-то интимным и личным. Арс с лёгкостью устроился на его коленях, как будто это было самым правильным и удобным местом для него. — Вот, — сказал он, уткнувшись в шею. — Теперь ты тоже мурчательный. — А ты — очень наглый кот. — Мяу? — Обожаю тебя. — А я тебя. Даже больше, чем того котёнка. Но ему не говори, хорошо? * Ночь накрыла город мягким, почти невесомым покрывалом. В комнате было тихо, только размеренное дыхание Антона наполняло пространство невидимыми теплыми волнами. Арсений устроился рядом, стараясь не тревожить покой любимого, и просто слушал — сердце альфы билось ровно и уверенно. Почти машинально Арсений приблизился, уткнувшись носом в его плечо. Антон, даже во сне, будто почувствовал это движение — его рука скользнула по спине омеги, притягивая его ближе, словно напоминая: «Я здесь. Я всегда буду здесь.» Арсений затаил дыхание на мгновение. Каждый раз это удивляло его до дрожи — как легко Антон чувствовал его, даже сквозь сон. Он шепнул почти неслышно: — Ты даже во сне знаешь, что мне нужно… Антон, не открывая глаз, что-то пробормотал — не разобрать ни слова, но в интонации было столько нежности, что у Арсения защемило сердце. Он улыбнулся, склонился к нему ближе и чуть слышно сказал: — Я тебя люблю. Ответа он не ждал. Но в следующее мгновение Антон чуть изменил положение, удобнее устраивая Арсения у себя на груди, словно бессознательно оберегая его даже от самых мелких неудобств. — И я тебя. — в полудреме прошептал Шастун. Тепло разлилось по телу. Арсений закрыл глаза, убаюканный этим спокойствием, этой заботой, этой тишиной, наполненной любовью. Всё было на своём месте. Всё было правильно. Они были вместе — и больше ничего не имело значения.