арда ждёт

на часах ровно половина двенадцатого, когда арда завернув в сторону своей комнаты, натыкает на него. – думаю, ты немного перепутал адреса отелей, – гюлер достаёт карту с кармана джинс. – и номер, кстати, тоже. – а где же твой йылдыз? – собослаи пропускает замечание младшего мимо ушей. довольно дерзко. арда мелко подрагивает, когда слышит как доминик произносит имя его друга. – уходи. доминик смотрит на него, подобравшись, но не замерев, на долю секунды сам кривит губы, будто жалеет о сказанном, но в его глазах ничего не меняется — там всё та же неприветливая темнота, километрами уходящая прямиком в преисподнюю, и арда слишком доподлинно помнит, как эти глаза могли смотреть на него раньше, как смотрели в момент их настоящей близости, чтобы с полной ясностью мыслей теперь осознать, как сильно они изменились. доминик смотрит на него пристально, осязаемо, будто сканирует на наличие новых, неизученных уязвимостей, и арда думает лишь о том, что ему нужно бежать отсюда как можно скорее и как можно дальше, пока ещё не стало слишком поздно и запах чужого цитрусового геля для душа не вывернул его костьми. он судорожно поправляет прядь волос, делая шаг в сторону, чтобы рвануть отсюда пулей, но в очередной грёбаный раз совершает ошибку, забывая о том, что собослаи намного быстрее него. доминик всегда на десять шагов впереди. холод его крепких пальцев, сомкнувшихся кольцом у него на запястье, прожигает кожу, будто раскалённый паяльник. арда не знает, как ему удаётся не зашипеть от прострелившей агонии, когда старший медленно, но настойчиво возвращает его на место и уверенно подбирается ближе, вынуждая вжаться лопатками в стену позади. долгие десять секунд они просто смотрят друг другу в глаза. арда — распадаясь, словно старое зеркало. доминик — делая всё, чтоб он уже не собрал себя по частям. а потом старший припечатывает: — я ещё не договорил с тобой. – о чём? мы уже всё обсудили, – арда вздёргивается в порыве не то в попытке привести в чувства старшего, не то выплеснуть злость, что расписана каждой эмоции на его лице. – о нас. – нет никаких нас, доминик, и никогда не было. езжай в свой ливерпуль и уговаривай трента остаться. ты ведь его любишь, всегда любил. – арда выдаёт на выдохе и его стучащее сердце, которое практически коллапсирует в груди в ничтожную сингулярность, рождает собой чёрную дыру за рёбрами. – я никогда его не любил, послушный. мне всегда нужен был ты. арда не верит. не хочет принимать эти чувства к собослаю. он просто смотрит на него и ждёт, когда доминик скажет, что их связь была каким-нибудь спором или не очень интересной игрой. гюлер правда этого ждёт. но собослаи ломает его ожидания день изо дня. кроме того, ему удаётся ломать и младшего. он ждёт... ждёт очередной боли. и пытается не влюбляться. получается откровенно херово. младшего разрывало на части от того, что доминик мог подпустить его ближе на сантиметр, а после на километр оттолкнуть, и все эти противоречивые сигналы невероятно путали — настолько, что в голову всё чаще закрадывались сомнения: может, он просто всё не так распознал? может, всё то, что было год назад уже не имеет значения? расстояние между ними то сокращалось, то увеличивалось, но всё равно казалось непреодолимым — арда каждый день проходил его в одиночку и всё, о чём просил доминика, — сделать последний шаг. один крошечный шаг из сотни тысяч, которые гюлер сделал сам. но в решающий момент вместо одного шага навстречу собослаи выбрал сделать миллиард прочь. – сначала ты просишь дать тебе время на то, чтобы со всем разобраться, а потом ведёшь себя так, словно мир завтра схлопнется. – тянет младший, не щадя. – арда... — и то с какой болью тот произносит его имя, то, как при этом видимо тускнеет его взгляд, выламывает гюлеру все рёбра младший вырывается из его хватки, тем не менее удерживая его ладонь в своей. не отпуская, но и не подпуская слишком близко. – я и так уже наговорил тебе много того, о чём пожелею наутро, – произносит гюлер устало. — давай остановимся здесь. и сердце собослаи на этих словах с громким треском проваливается куда-то вниз, объятое страхом, что это конец, что младший ставит точку, что тем самым прощается с ним — так же, как доминик делал это пару месяцев назад, обещая вернуться, но не зная, сможет ли это обещание сдержать. но мгновенье спустя арда сжимает его пальцы чуть крепче и неожиданно подносит их к своим губам, оставляя на них долгий поцелуй, почему-то отзывающийся внутри чем-то одновременно болезненным и тёплым, а после доминик не выдерживает и целует губы напротив. мир тотчас схлопывается, начиная плыть границами перед глазами. воля младшего разрушается моментально, стены его баррикад осыпаются пеплом, и он хватается пальцами за ворот футболки у старшего за шеей задыхаясь от чужого напора, от полноты чувств, которой его непременно сшибло бы с ног, не будь он уже распластанным в чужих объятиях безвольной тряпичной куклой. чужие шершавые ладони невесомо скользят по внешней стороне бёдер, оставляя метафорические ожоги – медленно до ломоты в рёбрах — и доминик давит своим лбом на его лоб, точно балансирует на грани полнейшего помешательства, позволяя их губам соприкасаться только самую малость. но достаточно, чтобы сойти с ума.