я тебя очень сильно люблю, всё остальное по-моему лечится

шастун слишком сильно любил людей, чересчур по-доброму к ним относился, будто по-другому и не умел никогда. это крайне вымораживало. ебаное желание помочь всем, кому только возможно, даже если ты рискуешь своей жизнью, вызывало только скрежет на зубах у арсения из раза в раз. он не понимал такой альтруизм, не имеющий ни ценности, ни глобального смысла. всё равно в победителях останется минимум людей, и это в том случае, если "круги" победят. а такой исход маловероятен в нынешней ситуации, где 80% оставшихся людей – "кресты". соответственно останется только один. и всё равно рано или поздно придётся делать выбор. либо ты, либо тебя, – никогда больше это правило не работало так буквально, как здесь. арсений не хотел думать о том, что он привязался к этому длиннющему недоразумению с излишними неловкостью и неуклюжестью, с которыми он вообще неясно, как прошел такое количество испытаний. ещё и эти вечно спутанные и растрёпанные кудряшки, по которым хотелось провести пальцами, перебирая их, чтобы расправить завитки. зелёные яркие глаза с искрами даже в критической ситуации, после того, как сильно антона помотала жизнь, раз он оказался здесь. и это не просто наслышенность, арсений точно знал, что с ним произошло. уж слишком известной личностью он был, о которой трубили на всевозможных платформах, до того, как произошел глобальный конфликт с его продюсером, и тот, воспользовавшись связями и близкой дружбой с самим шастуном, настолько наебал его на деньги, что, помимо огромных кредитов, к нему ещё и испортилось отношение общественности от того, что скомпрометировал продюсер. больших денег, как и известности, не бывало. конечно, всей информации в сети не всплывало, и продюсер остался абсолютно чист, сделав всё не своими руками и крайне аккуратно. но шаст рассказал уже лично арсению подробности, каким всё же образом его популярность и деньги пропали настолько, что он оказался здесь. это резкое падение с пьедестала, который приносил шастуну действительно искреннее удовольствие и наслаждение, – всё же исполнение мечты, – не повлияло на тот же блеск в глазах и искреннее желание помочь всем вокруг, даже зная их пару дней или не общаясь вообще. арсений знает, что его взгляд уже много лет не был таким, когда он не играл одну из своих вечных ролей перед людьми, а был чем-то хоть отдаленно похожим на самого себя. уставшим от актерской игры даже за пределами сцены и огромных долгов, копившихся с каждой неделей всё больше, настолько заебанного от своей жизни, что, смотря в зеркало вечерами в маленькой квартирке рядом с театром, он видел лишь пустоту. ледяной цвет, ставший скорее айсбергом, потопившим титаник, чем некогда теплым летним морем. возможно, он завидовал, что кому-то удается оставаться живым и человечным, даже на такой грани. особенно тому, кто постоянно крутился рядом, даже когда попов очевидно не проявлял взаимной симпатии первые часов шесть бесконечных попыток наладить контакт почему-то именно с ним. чем он вообще, блять, мог зацепить такую светодиодную ленту, которая среди этих людей казалась уж слишком яркой и выделяющейся. сам арсений явно не был хоть чем-то цепляющим, когда снял всевозможные роли с себя, только попав сюда, и был просто таким же уставшим от жизни, моментами агрессивным, как большая часть людей вокруг. а его спокойное выражение лица с прямым зрительным контактом давно уже стали выглядеть для других людей пугающими и даже отдающими опасностью. шаст же сразу заприметил именно его и слишком уж агрессивно пытался набиться в друзья, параллельно заводя контакты ещё с кучей людей вокруг и даже встретив тут своего давнего приятеля по "цеху" – позова. как раз к его характеру и манере поведения у арсения не было никаких вопросов для человека в этом месте. но шастун был слишком странным. арсений не мог поверить его искренности в таком поведении, как бы не пытался. из-за чего держался всегда, насколько возможно, в стороне, даже если быстро понял, что к этому яркому лучику его тянет больше нужного. по наблюдению шастун достаточно плохо считывал чужие эмоции и перемены настроения, но с арсением, – который всё равно был с гораздо большей холодностью, чем была на самом деле, лишь бы не сближаться ещё больше, – антон считывал любую небольшую перемену настроения и реакцию на его слова, когда на лице ничего не выражалось. и когда они остались вдвоём на финальном раунде, потеряв на последнем состязании позова, с которым арсений тоже успел достаточно сойтись, он больше не видел тот блеск, когда шастун смотрел куда-либо ещё, кроме как на самого арсения. это пугало. он не хотел привязывать кого-то здесь к себе настолько, чтобы быть единственной оставшейся причиной того самого огонька в глазах, бывшего раньше при каждом смехе и даже небольшой улыбке. он делал всё, чтобы не привязаться самому. чтобы не было больно потом отпускать, не стояло никакого морального выбора между самим собой и другим человеком, имеющим достаточное значение, чтобы выбор был трудным. и вот, когда они стояли напротив друг друга на ебаном поле для детской игры в темноте и понимали, что им уже нужно начать что-то делать, хоть кому-то из них, антон решил всё за них обоих. "арсений, ты не выберешь меня, я это уже давно понял. как бы сильно я не желал, что мы уйдем с тобой отсюда вместе, понимаю, что тебе это не нужно. я тебе не нужен. ты должен жить дальше, а я не смогу тебя убить собственными руками. пожалуйста, ты... только живи, арс". и он убил себя, когда попов только успел осознать, что натворил своим отстранённым поведением, и едва протянул руку на рефлексе, но, – секунда, – и кровь уже брызнула, оставляя капли на лице и одежде арсения, а тело шаста упало ему в руки. пустые зелёные глаза с морщинками от лёгкой грустной улыбки смотрели на арсения.