self-distruction

в каких случаях люди прибегают к селфхарму? ответы на такой вопрос самые разнообразные. большинство, вероятно, с ходу ответят «чтобы покончить с собой», другие с тоской промолвят «чтобы перестать чувствовать моральную боль», третьи воскликнут «мазохисты потому что!», а четвёртые приведут ещё кучу разных причин. и все они будут верны. вот только уже который год нишимура рики не мог понять, а почему это делает он? рики не помнил, как это произошло. не помнил, когда эта столь неприятная чёрная пелена окутала его с головы до пят, проникая внутрь через прорехи и отравляя там всё своей жгучей слизью. почему остриё лезвия на собственной коже уже стало чем-то до боли привычным, «родным»? нишимуре рики восемнадцать полных лет. селфхарм в его жизни появился спустя пару месяцев после празднования своего двенадцатилетия. седьмой год, как парень застрял в этой череде повторяющихся событий из липких кровавых разводов, ватных дисков и боли, навевающей лишь тошноту. нишимура не заметил, как причинение себе вреда стало неотъемлемой части своей личности, как наконец сложившийся кусочек пазла. без селфхарма он уже не воспринимал, не помнил себя. казалось бы, всё в его жизни шло по ровной дороге. его не подвергали жестокому отношению одноклассники, с родителями отношения тоже были стабильны, пусть и, честно, временами нервировали до самого скрежета зубов. успехи в учёбе были удовлетворительными, к тому же, рики не боялся попросить помощи разобраться с непонятными темами. он не был закомплексованным, зашуганным, наоборот, стремился к общению, точно мотылёк к свету одинокой лампочки. всё произошло само. не пойми откуда взялся интерес прочувствовать на себе разочек остроту канцелярского ножа. известная песня про «я только попробую» зазвучала и в жизни нишимуры, да так, что навязчивая мелодия никак не выбивалась из головы, продолжая играть нон-стопом. безобидные пару царапин на тонком запястье совсем скоро превратились в немалое количество красных полос, рассекающих тонкую кожу. они копились, копились и копились, превращая плоть в изрезанное полотно, а двенадцатилетний мальчик ещё не осознавал, в какое болото он завёл себя. лёгкая забава быстро переросла в зависимость. пристала, словно колкий и ненавистный репей, и больше никак не хотела отцепляться от парня, будто вгрызлась в кожу. не имело смысла, есть причины резать своё тело сегодня, или нет. он просто делал это по уже заученной привычке. без ежедневных увечий было плохо, провести несколько суток, не касаясь своей кожи лезвием — каторга. рики чувствовал, как голова трещит по швам от количества томящихся в ней мыслей, а руки отчего-то переставали ощущаться своими. и лишь пуская горячую кровь из запястья вечером в ванной, пятная керамику белоснежной раковины, становилось легче. сахарная дымка легкомыслия, задурманившая голову паренька, рассеялась, сменяясь пониманием, что уже прижившееся занятие далеко не является чем-то хорошим. стало стыдно. у рики неплохая жизнь, так почему из раза в раз он вспоминает себя в ванной комнате, с небольшим, но крайне острым кусочком металла, зажатым в тонких пальцах? он запутался. хотелось поделиться всем свалившимся шквалом переживаний с кем-нибудь, но, по-видимому, никто на самом деле не интересовался жизнью рики так, как казалось до этого. никому не были интересны его «детские» душевные терзания, чувства, что тяжёлым, грубым камнем заседали где-то глубоко внутри и не давали покоя, скручивая живот. осознание этого втаптывало в землю. иллюзия присутствия вокруг тебя есть людей, способных выслушать и понять тебя в трудную минуту, в миг раскрошилась на мельчайшие осколки. ничего такого и в помине не было. нишимура чувствовал себя потерянным, когда холодные насмешки и безразличность доносились даже от некогда близких людей, которых он не страшился называть лучшими друзьями. но он понимал, что никто, в общем-то, и не обязан переживать за него, и уж тем более пытаться помочь. понимал, но обидно от этого меньше не становилось. с другой стороны, это приносило и в некотором роде облегчение. никто и не думал задавать каких-то вопросов, узнавая о его порезах. возможно, ужаснутся на пару мгновений, может, минут, да позабудут. ну есть и есть, и ладно. в мире каждый чётвертый, если не третий, как рики, так смысл заострять на нём внимание. и нишимура старался научиться принимать мысль, что это нормально. «ну и пусть не обращают внимания», ー думалось нишимуре, когда глубокой ночью он закрывал глаза, ー «сам справлюсь. главное, чтобы мама не узнала». а мама узнала. один из мальчиков класса, который, по мнению рики, никогда его не подставит, проболтался своим родителям «а рики вены режет!», а те, в свою очередь, естественно передали и нишимуре старшей. парень до сих пор помнит, насколько сильно билось его сердце, набирая скорость и отчаянно просясь наружу, а пальцы рук крупно дрожали, когда серьёзным тоном и фразой «показывай руки» прозвучал мамин голос. кровь в жилах так и застыла, пуская по спине липучий холодок, пока мальчик пытался оправдаться, нацепляя кривую улыбку и оттягивая тот злосчастный момент. предотвратить точку невозврата и правда не получилось. мать узнала, и какая-то странная эмоция отразилась на её лице. а дальше всё размыто, обрывисто. миллионы вопросов в пустоту «почему?» и «для чего это?», тысячи отскакивающих от стен упрёков и ничуть не ободряющие фразы «себя только уродуешь, на всю жизнь ведь теперь!». и ни единого тёплого слова. да даже заботливого, по-матерински переживающего, промелькнувшего на секунду огонька в глазах бы хватило. но ничего. лишь осуждение и искреннее нежелание понять собственного сына, что так и застыло плотным занавесом вокруг неё. слова матери надолго засели в голове. свежие раны перестали появляться на руках парня, поскольку тот дал, очевидно, лживое обещание больше никогда не брать в руки лезвие, а мать первое время сама хотела убедиться в честности сына. тогда-то он, кстати, и узнал, что значит резать и другие части тела, а не только порядком измученные запястья, что не могли зажить по вине самого рики. больше женщина не касалась этой темы. не пыталась обсудить, выяснить, докопаться до истины, почему её сын по несколько раз на неделе поступает с собой так, истязаясь? она лишь изредка, ядовито-насмешливо отрезала «всю жизнь теперь будешь с закрытыми руками ходить? испортил себя, теперь мучайся». и вообще-то, рики думал что ему уже плевать, кто там что подумает или скажет о его собственных увечьях, алыми полосками отражавшиеся на теле. но отчего-то после маминых слов на душе становилось гадко, а всё окружающее становилось слишком неуютным, слишком «слишком». иногда, в ответ на слова матери, в голове непроизвольно рождалась мысль «а если бы я чувствовал себя хуже? если бы она своими словами довела меня до смерти?», ведь, вообще-то, колкие и неаккуратные фразы не помогали почувствовать себя лучше, лишь заставляли ощущать себя до невозможности противным и неправильным. нет, у рики не было цели умирать. изредка проскальзывали мысли сброситься с одинокой многоэтажки или вскрыться ночью в ванной, но они лишь шустрыми крысами ненавязчиво пробегали мимо, щекоча нервы. вместо смерти до безумия хотелось другого. просто исчезнуть. чтобы больше никогда не выбешивать одним своим видом тысячи глаз, направленных на него. чтобы больше не переживать, что он в очередной раз облажался, выглядел откровенно странно, раздражал. чтобы в очередной раз не смотреть, как алая кровь несётся в слив ванны после того, как рики почувствовал себя хотя бы на капельку ничтожным. наверное, если бы он перестал существовать, всем бы стало лучше. окружающие бы перестали из раза в раз наблюдать за его клоунским, совершенно неуместным поведением, а нишимура бы навсегда прекратил совершать наиглупейшие ошибки раз за разом. хотелось стать «ничем», пустотой, навсегда стираясь из воспоминаний людей. рики больше не позволял себе говорить «лишнего». всё, что раньше было бы эмоционально рассказано японцем, теперь брошенным мусором таилось где-то в углу, умолченным и закрытым под замок. парень стал тщательно думать над словами, пытаясь отвечать лишь тем, чего от него действительно ждут. вскоре прижилось. маска вечной молчаливости и спокойствия всё сильнее врастала в кожу, и нишимура привыкал. куча переживаний о том, чтобы не взболтнуть глупость, не совершить какое-то ребяческое, наверняка в будущем обсмеянное действие, стали размеренно растворяться. вот только все непоказанные чувства и неозвученные слова никуда не девались, тяжёлым грузом оставаясь валяться где-то под самой душой. было физически неприятно их ощущать, и маленький рики совершенно не понимал, что с ними делать. единственным спасителем снова являлся такой драгоценный для нишимуры друг — селфхарм. каждый раз казалось, что вместе с густыми струями крови, нишимура высвобождает и все накапливаемые «ненужные» эмоции, что он старался отчаянно подавить и запихнуть куда-то внутрь себя, скрывая во мраке. только вот через некоторое время рики чувствовал, как готов вот-вот разорваться от ощущения переполненности изнутри, и даже нанесение порезов не всегда помогало. самоповреждение будто помогло обличить настоящую натуру нишимуры. всё ранее хорошее в себя стало казаться до невозможности ужасным, а то, что раньше парень даже не замечал, всплыло на поверхность. ненависть к себе изнутри разрасталась неприглядной плесенью, слишком упрямо и быстро. пришло осознание, насколько же он всё-таки противный. рики начало нервировать в себе всё: привычки, представляющиеся до этого совершенно естественными, манера поведения, оказавшаяся слишком шумной, чтобы друзья воспринимали его всерьёз, чересчур буйный характер, который не раз выставлял японца полным придурком. многочисленные шутки встали преградой в горле, перекрывая доступ к нужному ему кислороду, когда он понял, что, возможно, не такими они могут быть и забавными, а напротив, лишь абсурдными и необдуманными. изъяны с каждым днём становились всё отчётливее, надоедливыми пятнами чернея в отражении. тактильность, пусть и неосознанно, всегда являлась одним из главных проявлений любви рики. он любил прикосновения. он нуждался в них. но вот незадача, теперь собственное тело ощущалось до рвотных позывов мерзким. нишимура не позволял себе касаться других также, как и не позволял касаться себя. дыхание тут же спирало, когда он чувствовал на себе хоть малейшее касание чужих рук, словно это могло оставить на нём позорные пятна, а тысячи мыслей «сейчас они поймут, насколько я противный, и обязательно бросят меня» неприятно жужжали в голове и перебивали всё остальное, насильно вытесняя нишимуру из реальности. нужда в тактильности, словно изголодавшийся паразит, стала пожирать изнутри, прося прикосновений, но рики предпочёл не отвечать на её мольбы. ему хватает прикосновений острым, холодным лезвием к своей коже, повторяющихся изо дня в день, так зачем ему что-то еще? отражение в зеркале немигающим взглядом буравило рики, и парень всякий раз кривился, видя его. от отвратности картины перед ним хотелось бить это дурацкое стекло до тех пор, пока оно не разобьётся вдребезги, мелкими осколками впиваясь в кожу. нишимура хотел выть от отчаяния и рвать на голове волосы от того, насколько собственная внешность стала казаться ужасной. его не устраивало всё, абсолютно всё, за что ни зацепись. хотелось разучиться улыбаться, стереть эту ужасную эмоцию со своего лица. ребёнком он так любил демонстрировать свою яркую, по правде лучезарную улыбку, но больше он не хочет показывать даже намёки на неё, никогда. в мыслях нередко представлялось, как острием пластинки металла в руках рики уродует свое лицо, оставляя истекающие кровью шрамы, и даже так ему бы показалось в сотни раз лучше, чем есть сейчас. но как бы желание раскромсать своё лицо не съедало рики, у этого была бы куча неприятных последствий, потому юноше оставалось издеваться лишь над собственным телом. иногда, подобно мелким жукам, странные мысли заползали в голову, от которых внутри что-то сворачивалось в неприятный комок, а тревога понемногу разрасталась. в такие моменты становилось действительно жутко. чёткие кадры того, как рики испещрает всего себя порезами, водит лезвием туда-сюда, как по программе, непроизвольно повторно задевая только что сделанные раны, навязчиво воспроизводились в голове, и рики понимал, что без раздумий мог бы и правда осуществить это, не оставить на себе и сантиметра непострадавшего участка кожи, заливая ванну яркой жидкостью. возможно, этого бы не вышло, потеряв он сознание на ходу от боли или чрезмерной потери крови, но он был готов на это, и этот факт заставил что-то внутри напрячься, задрожать в животном ужасе. парень никогда не думал, что у него есть какие-то по-настоящему серьёзные проблемы, на которых стоит заострять внимание, но разве это являлось чем-то сродни нормальному? с появлением лезвий в жизни подростка всё будто встало на свои места. оставался лишь главный вопрос. рики занялся самоповреждением, потому что ненавидел себя, или ненавидел себя, потому что занялся самоповрежденем? но смысла это уже не имело. зачем пытаться докопаться до причины, залёгшей глубоко под землю ещё где-то в самом начале, когда ты уже столь далёк от него? найдётся ответ, или нет, роли не играло, зависимость уже пустила свои холодные, длинные корни под кожу, крепко цепляясь за рёбра и не желая отпускать мальчишку. рики восемнадцать, и ему уже несколько лет остаётся лишь пару шагов к долгожданному отпущению зловредной привычки, что с двенадцати лет затягивала мальчика в густую, ненавистную и непроглядную пучину. вот только, каждый раз, когда рики желал сделать шаг вперед, ноги предательски не слушались, начиная путь в совершенно противоположную сторону. уже несколько лет нишимура топтался на месте, не в силах покончить со всем этим, и с каждым неудавшимся шагом руки опускались все больше. рики часто напоминал себе «сейчас мне намного лучше, чем несколько лет назад», но постепенно вместо уверенной фразы из горла вырывался лишь потерянный хрип, неслышимый даже самим парнем. шесть лет с небольшим — немалое число, за которое нишимура успел перепробовать многое. розовеющие полосы на коже от кабеля, пёстрые синяки от собственных зубов, стёртые в кровь о стену костяшки, душ, с практически вывернутым на ноль вентелем холодной воды, отчаянные попытки в приступе тревоги и ненависти рвать на себе волосы и далее по списку. но всё это множество было синонимом к слову «бесполезность». желаемого, такого драгоценного облегчения, коего так рьяно пытался добиться нишимура, оно не приносило, а недолгосрочная, тупая боль уже давно не особо интересовала его. сигареты ему пришлись по вкусу. он не был из тех заядлых курильщиков, что за день без усердств уничтожают по пять пачек, лишь баловался, совсем изредко. едкий дым словно стремился изнутри заполонить тело рики, на время выталкивая все страхи и чувства что, обычно, неприятным звоном отражались в висках. мелкие ожоги противно болели, зудели, жгли и щипали с намного большей пылкостью, чем прижившиеся порезы, и это несколько отрезвляло, потому парень часто отдавал предпочтение затушить сигарету о себя, оставляя совсем немногочисленные, горящие ярким розовым точки прожжённой кожи на своей руке. однако лезвие, давно являющееся неотъемлемой частицей самого себя, ощущалось как родной дом, в который нехотя, возвращаешься каждый раз. как дом, где тебе дочиста промоют мозги лживыми надеждами и ожиданиями, откроют глаза на совершенно противоположную реальность, укутают одеялом собственнической нездоровой любви. как дом, где тебя ждут и примут с радушием в любое время. парень уже не испытывал нужды в нём до неконтролируемой дрожи в кончиках пальцев, какая могла возникнуть у него раньше, но отпустить что-то не позволяло, будто зависимость уже намертво привязалась к нишимуре прочной верёвкой, впиваясь в кожу. бесконечный цикл ремиссий за ремиссией, бывалые даже в целостные рекордные полгода, и в один миг всё, что выстраивалось парнем так долго, подобно хрупкому домино, рушилось ради одного небольшого срыва. не сдержался, бывает, пустяки. «бывает», — повторял из раза в раз нишимура, доводя фразу до пика бурления ненависти где-то в груди, под самыми рёбрами. он не желал это делать, но каждый раз возвращался к заученным, доведённым до безупречного автоматизма действиям, вызывая у самого себя только чувство животной, противной жалости. жизнь шла размеренно, текла спокойным ручьём где то в лесу, подставляя свои струи под пробивающиеся лучи солнца. по большей части, рики испытывал некое удовлетворение, даже радость. не всё складывалось так, как мечталось в самом детстве, но явно лучше, чем возвратясь на несколько лет назад. так почему, блять, рики просто не может завязать с этим? мысли о желании привлечь внимание шустрыми тараканами разбегались внутри головы, которых никак не перебъешь и не потопчешь. рики уже взрослый, к чему ему это? тот двенадцатилетный мальчик, возможно, и мечтал почувствовать столь желанное внимание. чтобы окружающие заметили, что он, вроде как, не совсем в порядке. чтобы спросили, в чём дело, протянули, в конце-концов, руку помощи. хотелось, чтобы нашёлся хотя бы один неравнодушный человек, сумевший подставить своё плечо, в которое рики бы наконец выплакал всю накопленную временем грязь. но добровольцев не находилось. возможно, если бы таковые явились в жизнь нишимуры вовремя, юноша бы не потонул в этой бездонной трясине на многие года? ему бы не пришлось отчаянно скрывать от посторонних, надменных взглядов белёсые полоски шрамов, позорным клеймом высеченные на теле на несколько лет вперёд. почему не нашлось ни одного человека, хотя бы попытавшегося объяснить ещё несмышлёному ребёнку, что селфхарм — нечто тёмное и необузданное, как дикий зверь, совершенно противоположное тому, что казалось рики. хотя к чему подросток строил хрупкие надежды на неравнодушие, если на это было глубоко плевать даже собственной матери, ни разу не побеспокоившейся о состоянии единственного сына, чего уж там до всех остальных. но рики уже давно не двенадцать лет, и утешения он уже давно не ищет. в поддержке нуждался тот мальчик, совершенно потерянный в петляющем, каждый раз приводящем в тупик лабиринте своих чувств, тревог и мыслей, что переплетались в тугой клубок, развязать который самому было сродни непосильной задаче. он вырос. он сам научился решать свои дразнящие душу проблемы, так и намеревающиеся ростоптать её на мелкие куски. рики не нужна опора, он сам хорошо умеет справляться со всем путём замалчивания своих настоящих страхов, надеясь, что они вскоре растворятся. маленький паренёк внутри него, что так отчаянно хотел добиться хоть крупицы сопереживания давно исчез, превратился в пыль, что неминуемо сдуется холодным ветром. тогда почему он всё еще так зависим от селфхарма, из раза в раз возвращаясь к нему? почему ничего не менялось, словно нишимура был хомяком, без возможности остановить свой бесконечный бег в чёртовом колесе? почему в один из совершенно не отличных друг от друга вечер, после довольно удачливого дня, что-то внутри нишимуры не по-доброму тяжелело, в голове нависал туман, так и желающий лопнуть черепную коробку и вырваться из неё, а в каждой клеточке рук чувствовалось необъяснимое желание схватить долбанную пластинку металла? от самого себя становилось невероятно тошно, когда конечности, будто в отказе принять действительность, предательски немели, а перед глазами образовывалась темнеющая завеса после того, как японец в очередной раз провёл время в душе с лезвием, пуская горячую кровь расплываться в мигом убегающих струях воды. рики уверен, он слабак, каких ещё надо поискать. а ещё наверняка эгоист, потому что есть ли у него причина резать себя, кроме как попытаться завоевать чужое внимание и вызвать жалость? если же он, конечно, не просто конченый мазохист. всё это раздражало до побелевших костяшек, до красных полумесяцев на ладонях. раздражала собственная бесхарактерность и неспособность сказать грубое «нет» самому себе, раздражала отдающаяся трезвоном в голове надпись «вы действительно хотите начать свой путь с самого начала?», когда рики в очередной раз готовился нажать на кнопку «рецидив». он уже, блять, ничего не хочет, а тут ещё это дурацкое приложение задаёт не менее дурацкие вопросы, от которых хотелось швырнуть телефон в стену. раздражали мелкие бурые пятна на одежде, которые в очередной раз придётся стыдливо застирать под ледяной водой, раздражало противное жжение и зуд появившихся совсем недавно порезов, от которых нишимура шипел и сжимал губы в тонкую полоску. миллионы «раздражает», но рики знает, что главное «раздражает» — он сам. нишимуре рики девятнадцать лет. селфхарм в его жизни занимает целых семь из них. а также в его жизни появился чудаковатый парень. юноша по началу не успел понять, что вообще из себя представляет этот миловидный ким сону и каким образом он вообще появился в этой мрачной реалии японца. сону по настоящему олицетворял слово «живой»: любил всякие милые безделушки, искренне радовался мелочам и умел во всех ситуациях найти позитивные исходы событий. нишимура даже по началу не верил, что этот по правде лучезарный, ниже его на полголовы молодой человек старше его самого на целых два с лишним года. но была в нём эта черта, которая делала кима далеко не дурачком или простаком. многие, смотря лишь на внешность, не старались копнуть дальше, так и не узнав, что сону был по истине сильным и рассудительным человеком, всегда соглашавшийся дать советы и, более того, вполне себе правильные и осуществимые. парень был неимоверно мягким, но никогда не «неженкой» и «нытиком», напротив, человеком со стальным стержнем внутри, что со вренени обретал лишь большую крепкость. ким сону любил выступать точкой опоры, он так и светился, когда знал, что смог оказать помощь человеку. рики смог разглядеть в нём этого надёжного парня, от того не стал отказываться от настырных предложений подружиться. почему бы не заиметь хорошего друга у себя под боком? ему, вроде как, таких не хватало. унылый, сырой, местами с облезлой и осыпавшейся серой штукатуркой уголок — это то, чем являлся нишимура по своей сущности. уголок, где обычная лампочка, служащая единственым освещением, давно перегорела и уже не работала, которую никто и не пытался заменить на новую, обретая местечко на долгие годы мрака. сону был лучиком солнца, старательно пробивающийся через небольшое пыльное окошко, чтобы принести свет и в такой заброшенный, уже подавно всеми забытый угол. доброта сону очаровывала, бабочками трепещала внутри. но рики даже не знал, насколько велико сердце старшего. увечья нишимуры всегда были скрыты плотной тканью одежды, но и не то, чтобы он до развившейся паранойи пытался скрыть их любым способом от каждого. не имело особой разницы, ведь даже если узнают, всё равно будет лишь два дальшнейших исхода: либо будет плевать, либо осуждение и насмешки, это нишимура уяснил ещё много лет назад. вот только, когда порезы случайно заметил сону, ожидаемой реакции он не увидел. «не обращай внимания», — в полголоса проговорил тогда японец, бездумно махнув рукой. сону, аккуратно перехватил младшего за неё, уставился на парня. вместо всегда отражавшегося равнодушия в глазах окружающих, обернувшись, рики увидел совершенно другое. и обомлел. лисьи глаза сону остеклянели, так и содрогаясь в искренном переживании. они блестели, были настоящими, неподдельными, как и чувства, скрытые за ними. ким как-то обмолвился, что глаза всегда выдавали его настоящие эмоции. нишимура убедился в этом сам, лично, только что, и что-то внутри перевернулось на все триста шестьдесят градусов. от такой картины, быть честным, рики готов был сам открыто расплакаться прямо на месте, задыхаясь слезами, впервые за многие годы. в голове не укладывалось. многолетний, выученный наизусть как дважды два устой «никому нет дела» вдруг нарушился, дал сбой, разрушая работу уже столь привычной системы. сону молчал, и раньше рики и не думал, что существуют люди, умеющие передавать такой вихрь чувств даже через тишину. а потом они разговаривали, день за днём. ким не навязывал свои взгляды, не вдалбливал свою точку зрения тупым гвоздём в чужую голову. лишь пытался донести до рики слова, в которых он, возможно, нуждался уже много лет. старший задавал множество вопросов, не так, как мать нишимуры, бесчувственно, заставляя ощущать себя словно на допросе. сону тщательно подбирал слова, стараясь спрашивать как можно аккуратнее, в надежде не затронуть что-то надломленное внутри младшего, с целью лишь вывести его на разговор. чтобы японец открыл всё, что так долго таилось у него на душе, чтобы наконец обличил это, высвобождаясь от порядком обременявших столько времени оков. сону не требовал от рики многого, не попусту умолял прекратить резать своё тело. для начала он просил простого. «полюби себя», — произносил сону, всегда бережно беря руки японца в свои, словно те взаправду были фарфоровыми, одно действие — тотчас разобьются. нишимура же, заглядывая в ореховые глаза напротив, сталкивался с бескрайними океанами, переполненными доверху нежностью и заботой, в которых так и хотелось утонуть. и, почему-то, словам старшего всегда хотелось слепо верить. смотря на всю искренность, что так и сочилась из сону, хотелось полюбить себя. полюбить себя так, как его любил сону. рики сидит на кровати сону, в его комнате, в его квартире. это не было чем-то столь необычным, ходить в гости к старшему — уже некая традиция, ставшая для парней точкой сближения. нишимуре нравилось общества кима, до безумия, оно было необходимо ему как кислородная маска в коме. от сону всегда оставались лишь до невозможности приятные и тёплые, которые точно захочется вспомнить поздно вечером, воспоминания. но что-то не то. что-то скребёт душу, как самовольный кот, просящийся открыть дверь в комнату, после чего обязательно убежит в обратном направлении. ощущение, что нишимура не должен находиться здесь, сидеть рядом с сону и слушать его разговоры сковывало, перекрывало доступ к воздуху. словно опущенный в аквариум, сквозь толщу стекла и попадающие в уши воду, он больше не слышал размеренный, чем-то слишком увлечённый лепет кима. лишь рой гудящих мыслей в голове, настырно шепчущих о собственной слабости, неправильности, грязности, бесхребетности. ー рики? ー бархатный голос старшего заземлял, останавливал шустрый бег мыслей в голове. ー ты здесь, со мной, всё хорошо. пальцы сону поглаживали плечо рики, не бездумно проходясь вверх–вниз, а с особым трепетом, с целью вернуть рики «сюда». и помогало. взгляд снова фокусировался, и почему-то, всегда обязательно на искренне улыбающемся лице напротив. слова не шли, оборвав свой путь где-то в горле, но нишимура не переживал. знал, что сону и сам всё понимает. ー как там…твои дела с селфхармом? ー сону никогда не страшился этого слова, спрашивая чётко и по делу, в отличие от нишимуры, всегда в опаске обходящего его. вопрос застал врасплох, заставив отвести взгляд куда-то в сторону. куда угодно, на любые мелочи в комнате кима, подавно наизусть выученные нишимурой, но лишь бы не в глаза сону, столь безмерные, в которых японец терялся из раза в раз. смысла избегания он и сам не понимал, проворный и внимательный, точно лис, сону и так обо всём узнает, но что-то не давало продолжать смотреть на старшего. может, стыд? ー нормально, ー всё, что с горечью смог выдавить из себя нишимура. сону знал, как обстоят его «нормально», лишь горько хмыкнув в ответ. рики не уследил, когда старший успел подскочить, а в руках уже была зажата ручка, с чёрной пастой. любимый цвет рики. ー закатаешь рукав? ー рики столько раз «обнажался» перед сону, доверяя тому свои шрамы, и не счесть, но тот продолжал каждый раз спрашивать разрешение. все эти несколько лет запястья были практически не тронуты, давний случай с матерью стал уроком, что это не самое «безопасное» место для подобного занятия. уже давно тут лишь белые полосы, ложащиеся друг на друга прерывистым слоем, что зажили снаружи, но до сих пор кровоточили где-то внутри, в обрывках воспоминаний. их существование уже не предотвратить, и эта мысль каждый раз разбивала нишимуру в крах. из раздумий вывело прикосновение к собственной руке чем-то не сразу понятным для восприятия. сону рисовал на шрамах нишимуры, выводя ровные звёздочки. японец не спешил отвлекать старшего, до того было сосредоточено его лицо, словно он художник, кропотливо работающий над очередной картиной, что будет висеть где-нибудь в галерее, а не забавные звёзды на запястье рики. аккуратные чёрные линии чернил выглядели как самое настоящее тату, и рики подумалось, что когда нибудь он бы хотел и правда увековечить их на своей руке. ー теперь возьми, ー растягивая свои малиновые губы в по-доброму ехидной улыбке, ким сунул ту же ручку в ладонь младшему, сам обхватывая её с тыльной стороны. всё это ощущалось до одури сюрреалистично, словно сладостный сон, что точно отложится в нишимуровской голове надолго. теперь он сам являлся «художником», расписывая свои шрамы и превращая запястье в звёздное небо. сону нежно держал его кисть, направляя, и рики чувствовал в этом простом действии такую поддержку, какой никогда ещё не было в его жизни. ー смотри, ー тихо начал сону, иногда поглядывая рики в глаза, ー в следуюший раз, когда захочешь взять лезвие, бери ручку. или формастер. что угодно! бери и рисуй столько звёзд, сколько хотел бы оставить себе порезов, пока желание причинить себе вред не пропадёт, и обязательно вспоминай при этом меня, хорошо? и рики рисовал. рисовал, и становилось легче. вот только парень уверен, что помогали ему совсем не грёбанные звёзды, усеивающие его кожу, а сону. само его существование в жизни нишимуры, всё, кажется, безграничное количество тепла и заботы, кои он ежедневно дарил младшему. искренние переживания, отражающиеся живым блеском в глазах, трепетные действия и аккуратные слова, тщательно подбираемые кимом. вот, что по-настоящему стало спасением нишимуры рики. не сразу, но лезвие перестало казаться таким уж приветливым, оно больше не раскрывало свои руки для крепких обьятий. сигареты вновь стали чужими, словно никогда и не брал их нишимура в руки, никогда не вдыхал столь терпкий дым. самоистязание перестало казаться таким уж спасением, каким оно было для юноши раньше. теперь все порезы и ожоги казались бессмысленными, абсолютно пустыми, и он понимал, что без них ему намного лучше. отражение перестало кусаться, даже более, давало нишимуре себя внимательно изучать, и, возможно, ему теперь даже нравилось то, что он встречал в зеркале. он много болтал, рассказывал сону о прошедших за день мелочах и о том, что по сей может тревожить что-то тонкое, но уже залеченное внутри. а ким лишь всегда внимательно слушал, ни упуская ни единого слова, выроненного из уст японца. рики снова давал шуткам волю, точно зная, что если сону вдруг не понравится — он непременно об этом узнает, а пока что, старшему всё нравилось. с кимом он смеялся до кончающегося кислорода в лёгких и боли в животе, а ещё с ним он плакал, неконтролируемо и много, но уже не стараясь остановить поток жгучих и ранее нежеланных слёз. с сону рики любил обниматься, долго и когда угодно, не дёргался и не отстранялся от малейших прикосновений, не боялся первым проявлять нужду в тактильности, ластясь к старшему, как кот. с сону он снова чувствовал себя двенадцатилетним нишимурой рики, ещё не успевшим познакомиться с этой чёрной дырой, скрывающей за собой намного больше ужасов. семь лет. семь лет на рики никто не обращал внимания. семь лет прошло, пока, наконец, не появился тот, которому было не плевать. который не оставил без внимания каждый шрам, который был готов принимать тирады нишимуры о его собственных, тревожащих душу чувствах ночами напролёт, который показал рики, что значит быть наконец выслушанным и понятым. говорят, семь — счастливое число. понадобилось семь лет, чтобы нишимура рики встретил свое счастье, ким сону.