плохая партия

Дверь ванной отворилась с тихим скрипом и на пороге появился Минхо, лицо которого казалось вылепленным из белого воска. Его веки были полуприкрыты, длинные ресницы отбрасывали легкую дрожь на скулы, а губы, плотно сжатые, поблескивали влагой после долгого полоскания. Он отпустил косяк и, ссутулившись, побрел к кровати, опустившись на край с почти неслышным стоном. Полотенце упало к ногам бесформенным комком. Парень уставился в пространство перед собой, постепенно выравнивая дыхание. Ранний утренний час обнажал всю хрупкость нынешнего состояния, показывая неприкрытую правду тела, которое последнюю неделю жило по своим собственным законам. Он тихо вздохнул и прикрыл лицо ладонями, сдерживая дрожь в плечах. В этот момент раздался звук поворачивающегося в замке ключа. Феликс держал две тяжелые сумки, из которых выпирали разноцветные упаковки, выглядывали пучки зелени и поблескивали целлофановые уголки. Переступив порог, Ликс сначала сбросил сумки на пол у тумбочки, затем снял куртку, отправив ее вслед за сумками, и потянулся, громко зевая и разминая затекшие плечи. Взгляд, еще не привыкший к полумраку комнаты, скользнул по знакомым очертаниям и остановился на сидящей фигуре. Вся бодрость мгновенно испарилась, сменившись мгновенной тревогой. — Ох, Минхо… опять? — мягко спросил друг, сочувственно мурлыча. — С самого утра? А я думал, раз вчера нормально отсидел на всех парах, значит, полегчало. Ли перевел на него взгляд. Он не нашел сил для слов, лишь слабо кивнул, снова опустив голову. Этот простой жест говорил о многом: долгих часах, проведенных в томительном ожидании рассвета, тщетных попытках уснуть, постоянном дискомфорте, который к утру достиг своего пика и наконец выплеснулся наружу в виде изматывающей слабости. Феликс, наблюдая за этим кивком, тяжело вздохнул. Он не стал задавать лишних вопросов. Вместо этого повернулся к своим сумкам, стоявшим на полу, и опустился рядом с ними на корточки. — Ну что ж, — пробормотал младший. — Значит, действуем по плану «Утро с осложнениями». Список, слава всем богам, выполнил полностью. Не без приключений, конечно. Пришлось обежать три магазина, чтобы найти нормальные апельсины, а не эти восковые муляжи. У дома Чанбина совсем нет нормальных продуктовых. Из сумок одна за другой появлялись покупки, которые он аккуратно раскладывал на свободном стуле. Первыми показались два больших ароматных плода, которые выглядели сочными и свежими, будто их только что сорвали с ветки где-то в далекой, солнечной стране. Тонкий и бодрящий аромат начал расползаться по комнате, вызывая у Минхо легкий трепет. — Смотри, какие красавцы, — комментировал Феликс. — Продавец клялся, что с самой южной плантации, ручной сбор. Ну, про ручной сбор я, может, и не поверил. Затем он извлек плоскую картонную коробку, перевязанную золотистой ленточкой. Аккуратно развязав ее, он приоткрыл крышку, и в воздух вырвался сладкий запах с горьковатой ноткой качественного какао. — Твой шоколадный зефир, — продолжал отчитываться Феликс. — Пришлось ждать, пока откроются в семь. Зато свежайший, сегодняшний. И, наконец, из глубины второй сумки он вынул упаковку батата. Минхо опустил взгляд на это маленькое богатство. — Спасибо, — выдохнул Ли с облегчением от того, что мир в лице Феликса предоставил именно то, что требовалось. — Не за что, — отмахнулся друг. — Работа курьера выполнена. Теперь вопрос: ты уверен насчет стратегии? Все это вместе, прямо с утра? Может, стоит начать с чего-то одного? С чая с зефиром, например? Я могу вскипятить воду. Минхо уже взял в руки первый апельсин. Он прижал плод к груди, вдыхая пробуждающий аромат цедры. Казалось, одно это действие придало ему сил. — Нет, — сказал Ли уже более твердо. — Именно так. Феликс, скрестив руки на груди, наблюдал за ним с мягкой, понимающей улыбкой. — Принято. Клиент знает, что заказывает. Тогда я, пока ты приводишь себя в порядок с помощью цитрусовой терапии, займусь бататом. Он направился к кухонной зоне, пока Минхо, оставшись на кровати, начал чистить кожуру. — Эти апельсины и правда хороши, — прокомментировал друг, включив воду в раковине и принимаясь мыть бататы жесткой щеткой. Звук бегущей воды, глухой стук корнеплодов о дно раковины сливались с тихим шуршанием. Минхо, уже отправляя в рот первую дольку, почти блаженно закрыл глаза. Кисло-сладкий сок оросил пересохшее горло и смыл привкус тошноты, принося долгожданное облегчение. — Да, — сказал он, открывая глаза. — Очень. Феликс, стоя у раковины спиной к нему, улыбнулся. Он слышал по голосу, что другу становится лучше. И пока Минхо с растущим аппетитом, справлялся с первым апельсином, младший занялся готовкой. Парень взял небольшую кастрюльку, налил в нее воды и поставил на конфорку, после чего взялся за нож и начал резать бататы на толстые круги. — Резать будем крупно, — пояснил он, хотя Минхо не спрашивал. — Так он не разваривается в кашу. Хотя, если захочешь пюре, всегда успеем сделать. Ли, принявшись за второй апельсин, наблюдал за ним. Он видел, как Феликс, бросив кружки батата в кипящую воду, уменьшил огонь, накрыл кастрюлю крышкой и поставил таймер, щелкнув колесиком. — Готовиться будет минут двадцать, — объявил тот, вытирая руки о полотенце и подходя к кровати. Он сел на стул рядом, облокотившись на спинку. — Как успехи? — Гораздо лучше. Спасибо, — Минхо, с липкими от сока пальцами, кивнул. — Не за что, — повторил Феликс, на этот раз улыбнулся шире. Он взял со стола коробку со зефиром, аккуратно развязал ленточку и открыл крышку, пододвинув к Минхо. Тот, вытерев руки влажной салфеткой, взял один квадратик. Он развернул бумажную розетку, и шоколадная пудра осыпалась легким облачком. Ли откусил и на его лице снова появилось выражение безмятежного удовольствия от сладкой, невесомой неги, которая таяла на языке, обволакивая теплотой ванили и горьковатым послевкусием какао. — Хороший? — спросил Феликс, наблюдая за ним с интересом. — Очень, — ответил Минхо с набитым ртом. — Именно такой как надо, не приторный. Запах варящегося батата, сладковатый и землистый, начал постепенно перебивать цитрусовые ноты. Таймер на плите тикал, отсчитывая секунды. — Не опоздаешь из-за меня? — вдруг спросил Минхо, подняв уже более ясный взгляд. Феликс махнул рукой, откидываясь на стуле. — Пустяки, первая пара в девять. Сейчас… — он взглянул на часы, — …без двадцати восемь. Успею. Как раз батат доварится, переоденусь и махну на факультет. Все по плану. — Ты же завтракал? — уточнил Минхо с внезапной заботой, словно только сейчас осознав, что друг, с самого утра бегающий по поручениям, мог остаться голодным. — Ага, — кивнул Феликс, постукивая пальцами по столу. — По дороге схватил булочку и кофе. Все в порядке, не переживай. Лучше о себе подумай. У тебя-то сегодня какие планы? После… хм… завершения гастрономической программы. Минхо посмотрел на оставшийся зефир, затем на кастрюлю, откуда уже валил густой, ароматный пар. Он пожал плечами. — Никаких. Сегодня свободный день. Думал… может, просто отдохну. Посплю, наверное. Если получится. — Отличная идея, — одобрительно кивнул младший. — Именно так и нужно. Никаких учебников или конспектов, только отдых. Даешь организму передышку. Обещаешь? — Обещаю, — тихо подтвердил Минхо. В этот момент таймер на плите издал резкий звонок. Феликс вскочил, выключил плиту и, вооружившись вилкой, осторожно приподнял крышку кастрюли. Он проткнул один из кружков батата и кивнул. — Идеально, — с профессиональным удовлетворением заключил парень. Он снял кастрюлю с огня, сцедил воду в раковину, а затем, используя ту же вилку, аккуратно переложил еду на чистую тарелку. Феликс поставил ее на тумбочку рядом с кроватью Минхо, чтобы она немного остыла, и вернулся к своему стулу. — Ну вот, — сказал он, вытирая лоб тыльной стороной ладони. — Основная часть миссии выполнена. Теперь, пока батат остывает, а ты наслаждаешься зефиром, я быстренько приведу себя в божеский вид. Пока друг менял одежду, Минхо доел сладости, аккуратно сложил бумажные розетки обратно в коробку и вытер руки. Его взгляд блуждал по комнате, залитой ярким утренним светом, и остановился на тарелке. — Готово, — объявил Феликс, поворачиваясь. Он подошел к зеркалу, поправил воротник, и направился к столу, собирая в сумку учебники и тетради. — Так, конспекты, папка с эскизами, планшет… Все. Кажется, ничего не забыл. Он застегнул сумку, повесил ее на плечо и подошел к кровати. — Ну, я пошел. Обещания помнишь? Никаких подвигов и кофе. Только покой и сон. Минхо, глядя на него, кивнул. Он чувствовал себя сытым, спокойным и умиротворенным. Приступ слабости и тошноты остался в прошлом благодаря заботе друга. — Помню. Иди, не опоздай. И… еще раз спасибо. За все. — Да ладно тебе, — Феликс смущенно улыбнулся и поправил ремень на плече. — Мы же друзья. Все, я побежал. Если что звони. Оставшись в одиночестве, Минхо позволил себе просто сидеть на краю кровати, ощущая расходящееся по конечностям тепло. Мысль о глубоком и безмятежном сне манила настолько, что он улегся на спину, устроив голову на подушке. Лучи солнца падали прямо на лицо, заставляя зажмуриться. Омега повернулся на бок, подтянул одеяло до подбородка и закрыл глаза. Казалось, вот оно, долгожданное забытье. Но через несколько минут его левая рука, лежавшая поверх одеяла, начала ощущать дискомфорт. Ли, не открывая глаз, вздохнул и перевернулся на другой бок, прижав ее к груди. Теперь свет падал ему на затылок, что было лучше, но одеяло где-то в районе лопаток собралось неудобной складкой. Он дернул плечом, пытаясь расправить ткань, но складка лишь углубилась. Раздражение забилось где-то под ребрами. Он снова перевернулся на спину, уставившись в потолок. Подушка под головой вдруг показалась ему слишком высокой и жесткой. Он сел, скомкал ее в руках, пытаясь придать более плоскую форму, потряс, взбил, но когда снова лег, подушка приняла прежнюю форму, а еще от нее исходил едва уловимый запах старого наполнителя, который омега раньше не замечал. Минхо тихо застонал и сел на кровати, проводя рукой по лицу. Сон уплывал, как дымка, а на его месте возникало беспокойство. Он потянулся к телефону, лежавшему на тумбочке рядом с пустой тарелкой. Может, стоит отвлечься? Полистать ленту, посмотреть, что нового в мире, который продолжает вращаться за стенами этой комнаты. Экран телефона вспыхнул слепящим белым светом. Минхо прищурился, убавил яркость до минимума и открыл приложение социальной сети. Новости лились бесконечным, бессмысленным потоком: кто-то хвастался новой покупкой, кто-то выкладывал селфи с утреннего занятия, делился мемом про недосып и дедлайны. Картинки мелькали перед глазами, но мозг отказывался их воспринимать, цепляясь за какую-то ерунду. Угол на фотографии однокурсницы казался ему неопрятным и раздражал, шрифт в рекламном посте резал глаз своей вульгарной кривизной, а фраза в подписи под кошачьим видео показалась нарочито глупой. Он пролистывал ленту все быстрее, но вместо успокоения внутри нарастала агрессия. И снова тело начало подавать сигналы. Лежать, опираясь на локоть, держа телефон в другой руке, быстро стало неудобно. Он опустил телефон на грудь, но его углы неприятно давили. Омега переложил его на живот, но там он лежал неровно и грозился соскользнуть. Минхо отбросил смартфон на одеяло, и закинул руки за голову. Но и эта поза не принесла покоя, когда мышцы плеч неприятно напряглись. Он ворочался, как большая, недовольная кошка на слишком тесной лежанке. Перевернулся на живот, уткнувшись лицом в подушку, но дыхание сразу стало затрудненным, а грудь сдавило. Перекатился на правый бок, подтянул колени к животу и стало тесно, будто он занимал слишком много места в собственном теле. Казалось, сама вселенная вступила с ним в тихий, изматывающий конфликт. Ничто не приносило желанного успокоения. Из груди вырвалось совершенно непроизвольное урчание. Он сам удивился этому звуку, на мгновение замер, но дискомфорт был сильнее удивления. Урчание повторилось, тихое, но настойчивое, выражающее накопившуюся фрустрацию от невозможности просто улечься и забыться. Беспокойный взгляд упал на стопку чистого белья, аккуратно сложенного Феликсом на стуле после вчерашней стирки. На мягкий, карамельный свитер, бережно повешенный там же. Стопы уперлись в плед из грубой шерсти, скомканный в другом конце кровати. Руки, еще секунду назад бесцельно теребившие край одеяла, сами потянулись вперед. Он даже не осознавал, что делает, движимый непреодолимым импульсом. Омега схватил плед, заправил один край под бок, другой перекинул через себя, создавая нечто вроде бортика. Грубая шерсть касалась щеки, и это ощущение, странное само по себе, почему-то не раздражало, а наоборот, приносило первый проблеск… правильности. Урчание в груди стихло, сменившись тяжелым дыханием. Он оттолкнул от себя неудобную, высокую подушку, и она с глухим стуком упала на пол. Минхо потянулся, схватил сложенную стопку простыней и стал так же укладывать их вокруг себя, внутри импровизированного пледа-стенки. Мягкая стопка легла вдоль спины, создавая податливую опору. Он прижался к ней и почувствовал, как мышцы спины наконец-то расслабляются. Но этого было мало. Внутри зияла какая-то пустота, которую нужно было заполнить. Он поднялся на колени, уже полностью погруженный в процесс, и сорвал со спинки стула свитер, вдыхая заметно ослабевший аромат апельсина и корицы. Это был ключевой элемент, который мало что давал, но это было лучше, чем ничего. Он свернул свитер аккуратным валиком и поместил его в самое сердце своего строящегося логова, прямо перед собой. Потом, оглядевшись, сгреб в охапку подушку и еще пару толстовок. Он сформировал из них вторую, более мягкую стенку, создавая углубление, идеально повторяющее изгиб тела, чтобы свернуться калачиком. Ли сполз с кровати, босиком ступил на прохладный ламинат и подошел к шкафу. Там, на верхней полке, лежало старое, пуховое одеяло, которое он привез из дома и почти не использовал из-за того, что под ним было слишком жарко. Он встряхнул его, и в воздухе заплясали пылинки, купаясь в солнечных лучах. Омега набросил это одеяло поверх всей конструкции и принялся заправлять края, формируя мягкую поверхность. Что-то глубоко внутри, в самой основе его существа, издало тихий, удовлетворенный звук. Чувство правильности и завершенности, нарастало в нем волной, смывая последние следы беспокойства и раздражения. Он медленно вполз, потом осторожно улегся на бок, подобрав ноги, и прижался лицом к мягкой стенке. Его рука сама потянулась, чтобы обхватить сверток из свитера и прижать его к груди. Ли натянул пуховое одеяло поверх себя, укрывшись с головой, создав полную, абсолютную изоляцию от внешнего мира. Темнота под одеялом была уютной, насыщенной знакомыми запахами: стирального порошка, шерсти и этого неповторимого аромата со свитера. Тело, наконец, нашло правильное положение, и раздражение испарилось, словно его и не было. Дыхание выровнялось, стало глубоким и медленным, а веки сомкнулись сами собой. Последней осознанной мыслью, проскользнувшей перед засыпанием, было смутное удивление от того, что он сделал. Но удивление было мимолетным, тонущим в накатывающей волне покоя. Он наконец-то забылся. Вернуться обратно из этого забытья было сложно. Взгляд встретил не привычный потолок, а тесный полумрак, сотканный из переплетения теней и приглушенного оранжевого света над головой. Минхо провел так еще несколько долгих мгновений, абсолютно неподвижный, позволяя ощущениям мягко обволакивать, не пытаясь анализировать свое состояние. Неохотно откинув край, он впустил внутрь поток более прохладного, свежего воздуха из комнаты. Минхо зажмурился, щурясь от резкого контраста, и приподнялся на локте, осматривая пространство вокруг. Комната, залитая золотым сиянием заката, все еще была такой же, какой он ее помнил, словно Феликс еще не вернулся. Собственная кровать представляла собой впечатляющее зрелище: аккуратно сформированное углубление, окаймленное стенами из подушек и свернутого белья, с валиком из свитера в изголовье, теперь выглядело слегка помятым, но все еще сохраняло узнаваемую всеми омегами структуру. Это было гнездо. Построенное его же руками в порыве слепого, необъяснимого побуждения. Мысль об этом вызвала у Минхо короткую, смущенную волну жара, пробежавшую по щекам. Однако это мимолетное чувство стыда почти мгновенно растворилось, поглощенное куда более сильным чувством правильности, исходившим от самого тела. Внутренняя сущность благодарно отзывалась на эту идеально подобранную, окружающую со всех сторон поддержку. С трудом преодолевая притяжение мягкой постели, Минхо выбрался из своего укрытия, раздвигая барьеры из ткани. Прохладный воздух комнаты обжег кожу, заставив ее покрыться мурашками. Он сел на край кровати, все еще утопая в хаосе сброшенных одеял и подушек, и потянулся всем телом, наслаждаясь приятным хрустом и тягучим напряжением в мышцах спины и плеч. Физически он чувствовал себя отдохнувшим. Усталость, преследовавшая его с утра, отступила, унеся с собой тяжесть в конечностях и туман перед глазами. На смену пришла легкость, хотя голова при этом оставалась тяжелой. Осознание, что он проспал целый день, поселило где-то глубоко внутри смутное раздражение. Оно витало в воздухе, как легкая, кисловатая дымка, окрашивая восприятие мира в слегка искаженные, неприятные тона. Он чувствовал себя смещенным, выпавшим из общего потока времени, когда все вокруг уже готовилось к покою. Этот внутренний диссонанс рождал желание вернуть контроль над распорядком, которое тут же наталкивалось на полное физическое отсутствие для этого сил. С тихим, беспомощным рычанием, больше похожим на стон, он нащупал под одеялом корпус телефона. Почти не глядя, движимый одним лишь желанием отвлечься, он открыл приложение ютуба и ткнул в первую же рекомендацию из раздела игровых обзоров. Яркие цвета взорвались на экране, бодрый голос комментатора захлестнул тишину комнаты потоком восторженных восклицаний, а взрывы, музыкальные паузы и звуковые эффекты создавали оглушительную симфонию. Минхо уставился в мелькающую картинку, пытаясь силой воли вникнуть в суть происходящего, утопить нарастающее раздражение в этом бурном потоке чужих эмоций. Однако внимание упорно скользило по самой поверхности, не цепляясь ни за что. Игровой процесс казался примитивным и предсказуемым, шутки за кадром плоскими, а яркие спецэффекты только резали уставшие от долгого сна глаза, усиливая головную боль. Спустя всего три минуты он уже бесцельно листал раздел комментариев, даже не читая текст, просто чтобы занять пальцы механическим действием. Еще через две он с отвращением поставил воспроизведение на паузу и отвлекся на пришедшее сообщение. Феликс: Я немного задержусь, Чанбин позвал меня погулять и потом к себе. Выглядит так, что останусь у него до позднего вечера, а то и на ночь. Так что не жди меня, ложись спать спокойно. Искренне надеюсь, что ты провел весь этот день в царстве снов и набрался сил. Люблю тебя! Губы растянулись в слабую улыбку. Чанбин и Феликс. Эта новая связь продолжала крепнуть. Феликс, с его манерами дивы и шумным характером, оказался принят. Чанбин, со своей напористостью и обаянием, притягивал его в свою орбиту. Это было хорошо. Более чем хорошо. Феликс безусловно заслуживал нормальной, насыщенной жизни. Он заслуживал быть не просто тенью, вечной сиделкой и поставщиком провизии для капризного друга. Всего несколько месяцев назад Минхо ощутил бы чистую радость за него. И радость за себя тоже, потому что остаться одному означало драгоценную тишину, возможность полностью сосредоточиться на своих мыслях или делах, побыть наедине с собой. Но сейчас, лежа в полуразрушенном гнезде из одеял, с гложущей пустотой в сердце, это сообщение вызвало неожиданную реакцию. Острое, щемящее чувство одиночества пронзило его насквозь. Комната, внезапно лишенная даже потенциальной возможности возвращения друга до глубокой ночи, показалась невероятно огромной, пустынной и враждебной. Тишина из умиротворяющей превратилась в тяжелую, давящую глыбу. Он живо представил себе шумную, захламленную комнату Чанбина, насыщенный запах расплавленного сыра и пепперони, смех, оживленные голоса двух молодых людей, склонившихся над разложенными бумагами или ярким экраном ноутбука. Нормальную жизнь, полную простых человеческих взаимодействий, от которой он сейчас оказался отрезан стеклянной стеной своего состояния и тем, кто был его истинным. Он попытался сформулировать ответ, что-нибудь легкое и шутливое. Но пальцы замерли над клавиатурой, будто оцепенев. Каждая придуманная фраза казалась неестественной и вымученной. Вместо слов он просто отправил сердечко и отложил телефон в сторону, снова уставившись в темноту. Внизу живота возник легкий короткий спазм, принося дискомфорт. Минхо почти неосознанно опустил ладонь, ощущая тепло. Он начал легко гладить его круговыми движениями, как бы успокаивая и устанавливая контакт. Из горла вырвалось тихое вибрирующее мурлыканье. Звук заставил его очнуться, как от пощечины, когда Ли поймал себя на этом инстинктивном, животном жесте. Лежать дальше, погруженным в теплый, бесформенный хаос одеял и собственных смутных мыслей, становилось невыносимым. Нужно было действовать, найти занятие, которое могло бы послужить якорем в этом море свободного времени, способным удержать его от погружения обратно в пучину беспокойного самоанализа и физического дискомфорта. Простое бездействие стало источником почти физической боли, давления на психику, от которого требовалось немедленно избавиться. Давая сознанию полностью проснуться и настроиться на рабочий лад, он начал мысленно перебирать ближайшие обязательства, выстраивая в голове четкое расписание. Завтрашний день представлялся относительно легким, почти пустым: всего две пары, и обе были назначены на время после полудня, что оставляло в его распоряжении целое утро, свободное от строгих академических рамок. Возможно, стоило заглянуть в электронную систему университета, проверить актуальность заданий, свериться с дедлайнами, просмотреть новые материалы, которые могли появиться у преподавателей за время его вынужденной изоляции. Потянувшись к ноутбуку, он приоткрыл крышку, и экран мгновенно ожил. Минхо запустил мессенджер, специально созданный для рабочих коммуникаций между старостами потоков, преподавателями и активом студенческого совета. Лента общих чатов пестрела привычными объявлениями и напоминаниями: кто-то сообщал о переносе времени консультации, другой делился ссылкой на свежую научную статью, третий задавал уточняющий вопрос по поводу оформления отчета. Его взгляд, привычно скользя по строчкам, почти машинально выхватил выделяющееся имя. Сообщение, размещенное всего несколько часов назад и отмеченное красным значком высокой важности, висело в самом верху общего чата, привлекая внимание своей официальной, деловой формулировкой. Президент студсовета: Внимание, коллеги! В связи с официальным стартом подготовительного периода к предстоящей зачетной неделе и принимая во внимание многочисленные обращения с просьбами о предоставлении дополнительного времени для самостоятельной работы, объявляю текущую неделю свободной. Все запланированные дополнительные консультации, факультативные занятия, а также собрания студенческих активов и рабочих групп официально переносятся. Настоятельно рекомендую каждому использовать предоставленное время максимально эффективно: для систематизации пройденного материала, проработки сложных тем, повторения ключевых концепций и, что не менее важно, для восстановления моральных и физических сил. Учебный отдел подтвердил неизменность утвержденного графика зачетных испытаний, окончательные списки и распределение по аудиториям будут опубликованы в этот четверг. Желаю всем продуктивной работы и уверенности в своих знаниях! Минхо вдумчиво прочитал текст сообщения, и в груди снова кольнуло острое, хорошо знакомое раздражение, на этот раз смешанное с едкой досадой, направленной исключительно на самого себя. Чан, с присущей ему практической эффективностью и искренней заботой об успеваемости и психологическом состоянии студентов, официально предоставил всему потоку карт-бланш на самостоятельную, сосредоточенную подготовку. Ведь он буквально несколько дней назад, проводя занятие для своих подопечных первокурсников, говорил им практически то же самое, убеждая в необходимости создать себе подобную неделю, отложить все второстепенные активности, сфокусироваться на главном, дать мозгу возможность переработать и усвоить огромные массивы полученной информации. И он же, погрузившись с головой в водоворот бурь и эмоциональных метаний, совершенно забыл об этом. Омега откинулся на спинку стула, тяжело вздохнув. Ирония сложившейся ситуации представлялась настолько очевидной и в то же время горькой, что на мгновение даже раздражение отступило, уступив место принятию собственной несостоятельности. У него в самом деле не оставалось никаких неотложных дел, требующих немедленного вмешательства. Все обязанности, возложенные на него как на старосту или как на репетитора, были либо выполнены заранее, с присущей ему педантичностью, либо автоматически откладывались на неопределенный срок самим фактом объявленного моратория. Учебные занятия начинались достаточно поздно. Феликс отсутствовал и, судя по сообщению, вернется не скоро. Комната, если не считать стратегического запаса текстиля на кровати, пребывала в относительном порядке. Он оставался наедине с самим собой и с навязчивой потребностью чем-то заполнить время, просто чтобы не чувствовать, как каждая пустая минута давит на виски. Можно было попробовать посмотреть какой-нибудь фильм или сериал, но сама мысль о ярких, быстро сменяющихся образах, громком звуке и необходимости следить за сюжетом после неудачного опыта с игровым обзором вызывала почти физическое отторжение. Короткая прогулка по вечернему кампусу? Воздух, несомненно, был бы свеж и прохладен, но сама идея бродить в одиночестве по опустевшим аллеям, с его нынешним уязвимым состоянием и обостренным восприятием, не сулила ничего хорошего. И тогда он вспомнил чужое мурлыканье. Просторные, залитые мягким светом залы университетской библиотеки. Высокие, величественные потолки, украшенные лепниной, теряющиеся в полумраке. Бесконечные ряды массивных стеллажей, освещение настольных ламп, создающее вокруг каждого читателя его собственный островок сосредоточенности. Абсолютная тишина, нарушаемая лишь шелестом переворачиваемых страниц, тихим скрипом вращающегося на оси стула, и едва слышным постукиванием пальцев по клавиатуре ноутбука. Это решение представлялось единственно верным, логичным и безопасным выходом из сложившейся ситуации. Он мог отправиться туда под предлогом начать подготовку к зачетам, до которых, как только что напомнил Чан, оставалась одна неделя. Даже если его мозг, отягощенный усталостью, откажется воспринимать сложные тексты, и он за весь вечер осилит всего несколько абзацев, сам ритуал похода, процесс выбора литературы, нахождения подходящего места, раскладывания на столе принадлежностей заполнял время видимостью продуктивной деятельности. Давал хрупкую, но важную иллюзию контроля над собственной жизнью и возвращения к нормальности, к привычной роли ответственного студента. Принятое решение немедленно преобразовалось в список действий. Первым пунктом в нем значился травяной чай, который можно было взять с собой в термосе, чтобы иметь возможность сделать несколько глотков ароматного напитка. Он поднялся со стула, пересек комнату и подошел к кухонной зоне. Нажав кнопку на чайнике, омега услышал шипение и бульканье начинающей закипать воды. Пока она грелась, парень открыл один из верхних шкафчиков и нашел там жестяную банку, где хранилась купленная Феликсом про запас смесь сушеных трав. Он насыпал щедрую горсть в небольшой заварочный чайник, залил его только что вскипевшей водой, и оставил настаиваться. Вернувшись в комнату, омега открыл шкаф, оценивая возможные варианты. После недолгих размышлений Ли остановился на паре черных джинсов, которые свободно облегали тело, не создавая давления на талию или живот. Он снял помятую домашнюю футболку и натянул просторную серую толстовку. Последним, завершающим штрихом, который он взял с верхней полки шкафа, стала упаковка одноразовых медицинских масок черного цвета. Минхо не собирался симулировать болезнь, лишь скрыть любые возможные гримасы внезапно подступающего дискомфорта. Затем логика подготовки естественным образом привела его к вопросу о еде. Речи о том, чтобы провести в тишине читальных залов несколько часов подряд без какого-либо перекуса, не было. Его обмен веществ, ныне непредсказуемый и капризный, мог в любой, самый неожиданный момент громко напомнить о себе приступом голода или легкой тошнотой. Лучше было заранее подготовиться к такому развитию событий, чтобы не пришлось в панике покидать тихое убежище в поисках еды. Он открыл холодильник и сразу заметил аккуратно завернутые в пищевую пленку сэндвичи. Феликс, в своей неизменной заботе, уходя утром, позаботился и об этом, собрав ему на обед целое произведение искусства: свежий цельнозерновой хлеб с хрустящей корочкой, несколько листьев зеленого салата, ломтики отварной куриной грудки без кожи, и тонкий слой мягкого сыра. Простая, питательная пища, которая не обладала сильным или резким запахом, способным побеспокоить соседей по читальному залу, и при этом не крошилась, что было немаловажно для поддержания чистоты стола. Минхо бережно извлек оба сэндвича и положил их в небольшой бумажный пакет. Ли вытащил рюкзак, расстегнул основные молнии и вытряхнул содержимое, оставшееся с прошлых походов на учебу, чтобы уложить все необходимое. На самое дно основного отделения легли сэндвичи в своем бумажном пакете, чтобы не помяться. Потом он протянул руку к тумбочке у изголовья кровати и взял оттуда почти полную пачку мятных леденцов в прозрачной пластиковой упаковке, которые не раз выручали его, помогая быстро справиться с первыми признаками подступающей тошноты, отвлекая рецепторы свежим, холодным вкусом. Рядом он положил несколько пластинок мятной жвачки без сахара на случай, если леденцов окажется недостаточно или если просто возникнет желание освежить дыхание после еды. Затем Минхо вернулся к кухонному столу и, убедившись, что чай достаточно заварился, аккуратно перелил насыщенный, золотисто-янтарный настой в термос, который после убрал в один из боковых сетчатых карманов рюкзака. Собравшись, он вернулся к ноутбуку, быстро проверил индикатор заряда батареи и положил его в защищенный отсек основного отделения рюкзака. Туда же отправился блокнот в твердой обложке и небольшой кожаный пенал. Вспомнив о наушниках, он достал их из ящика стола и сунул в боковой карман, хотя и не был до конца уверен, что станет ими пользоваться. Закончив сборы, омега замер посреди комнаты, делая последнюю, мысленную сверку по списку. Все было в порядке. Он перевел взгляд на круглый циферблат настенных часов, висевших над дверью. Стрелки показывали без двадцати минут восемь. Здание университетской библиотеки работало для студентов в обычном режиме до одиннадцати часов вечера, однако специальные читальные залы, предназначенные для самостоятельной работы и оснащенные отдельными входами с электронными пропусками, оставались открытыми до полуночи, а иногда, в период сессии, и дольше. Таким образом, в его распоряжении имелось целых три, а с большой долей вероятности и все четыре часа. Целая вечность, которую теперь можно было заполнить учебой. Он сделал последние шаги к столу и натянул маску на лицо, поправив резинки за ушами и убедившись, что вставка в области носа плотно прилегает, повторяя его контуры. Затем Минхо надел куртку, повесил рюкзак на плечо и взял ключи. Дверь позади него тихо, почти бесшумно закрылась, и прозвучал щелчок замка. Он поправил ремень на плече, распределив вес, и зашагал вперед. Пройдя мимо пустующей вахты, Минхо непроизвольно вспомнил как еще совсем недавно его окатывало раздражением от назойливого присутствия альфы, который проникал к нему в комнату как к себе домой. Выйдя на улицу, он уперся взглядом в забор, где тот поджидал его по утрам, но сейчас там никого не было. Даже путь до университета напоминал о нем, как Хван вился вокруг, надеясь заработать возможность получить ответ на свои дурацкие вопросы о его вкусах и предпочтениях, чтобы потом использовать против омеги, притаскивая подношения. За этими размышлениями он не заметил, как добрался до библиотеки. Омега приблизился к длинной стойке, за которой сидела библиотекарь. Она аккуратно перебирала пожелтевшие от времени каталожные карточки, изучая титульные листы сдаваемых книг, отмечая малейшую помарку или загиб уголка. Минхо, соблюдая ритуал, молча приложил свой студенческий билет к холодному стеклу встроенного в столешницу сканера. Прибор издал короткий писк, а на большом мониторе, повернутом к библиотекарю, немедленно всплыла его фотография, чуть более молодая и безмятежная, полное имя, факультет и история всех посещений. Женщина, не отрываясь от работы, подняла на него внимательный взгляд, кивнула с едва заметной улыбкой и провела пальцем по сенсорному экрану, внося в систему новую отметку. — Читальные залы, включая ночной в цоколе, открыты для самостоятельной работы до полуночи, основные фонды открытого доступа закрываются ровно в одиннадцать, — тихо напомнила она, возвращаясь к тяжелым фолиантам. — Помните о тишине и правилах обращения с библиотечным фондом. Удачной работы. Минхо ответил почтительным кивком и двинулся дальше. Ощутив, что в помещении, благодаря работе центрального отопления, было довольно тепло, он остановился у одного из свободных столов, стоявшего в стороне от основных. Скинув с плеч рюкзак, парень поставил его на соседний стул, и снял куртку. Омега аккуратно свернул ее в компактный рулон, чтобы она занимала как можно меньше пространства, и убрал в шоппер, который предусмотрительно взял с собой для верхней одежды и возможных покупок. Устроившись на выбранном месте, поставив перед собой термос и блокнот, он достал из кармана джинсов телефон. Ли открыл заметку с сохраненными материалами и конспектами по ключевому курсу макроэкономики, который вот уже второй семестр вел профессор Ким, и после недолгого пролистывания нашел там актуальный список литературы. Он был внушительным, почти пугающим своим объемом, включая как классические учебники, ставшие уже библией для студентов, так и свежие статьи в ведущих научных журналах, часть из которых была доступна только в электронном виде через университетский аккаунт. Другую необходимо было искать именно в физических фондах главного книгохранилища. Сосредоточившись на поставленной задаче и отогнав прочь остатки апатии и внутренней дрожи, Минхо начал сбор книг. Он подошел к ближайшему электронному терминалу и начал по очереди вводить цифровой шифр или полное название нужной книги. Система, слегка подтормаживая, с механическим жужжанием выдавала ему развернутую информацию о наличии, точном местоположении на полках и текущем статусе экземпляра. Затем он отправлялся на поиски, выхватывая взглядом знакомые фамилии авторов и названия. Иногда найти нужный том удавалось быстро и омега, удовлетворенно кивнув, бережно забирал его. Иногда же приходилось пробираться в самую глубь узких проходов между высокими, почти до потолка, шкафами, где свет скупых лампочек едва-едва достигал нижних, самых неудобных полок, заставленных старыми, никому не нужными диссертациями. Именно в этих тесных пространствах, среди безмолвных рядов книг, его тело начало предательски подводить. Библиотека, несмотря на царящую в ней гробовую тишину и спокойствие, была местом обитания сотни, а в дневные часы и тысячи людей. И каждый из них, сам того не ведая, оставлял невидимый, но для его обостренного, болезненно чуткого восприятия почти осязаемый химический след. Он улавливал запахи: одни нейтральные, почти невесомые, сведенные к минимуму дорогим дезодорантом или просто чистотой, другие же, особенно если рядом проходил альфа в состоянии легкого стресса или омега, подсознательно излучающий шлейф покорности и тревоги, врезались в сознание дурманящими нотами. Эти чужие, посторонние феромоны, смешиваясь в неподвижном библиотечном воздухе с запахом книг и пыли, начинали медленно, но верно воздействовать на его нестабильную гормональную систему, будто настраивая на чужую, диссонирующую частоту. Сначала это проявилось как легкое головокружение, словно едва заметная, мерцающая рябь в глазах, будто он слишком резко поднялся. Затем, глубоко под грудной клеткой, в области солнечного сплетения, зарождалось знакомое тоскливое ощущение. Волна притихшей еще утром тошноты, неумолимо возвращалась, накатывая снова. Нахмурившись и сжав челюсти, Минхо остановился, прислонившись спиной к прочным, стеллажам и сделал несколько медленных, максимально глубоких вдохов и выдохов через рот. Он поднял руку и надавил ладонью на грудину, потирая ее круговыми движениями, словно пытаясь физически унять этот внутренний спазм, успокоить взбунтовавшиеся, подающие ложные сигналы нервы. Маска, к счастью, немного помогала, служа слабым, но все же фильтром. Он выждал несколько долгих минут, стоя неподвижно, с закрытыми глазами, пока волна дискомфорта не отступила, оставляя лишь неприятный, медный привкус на языке, слабость в коленях и предательскую дрожь в кончиках пальцев. Так, шаг за шагом, преодолевая периодические приступы слабости и дурноты, он собрал весомую стопку из пяти необходимых томов: толстенный, как кирпич, базовый учебник по экономической теории, сборник свежих статистических данных, две книги по истории финансовых кризисов, и тонкий, но невероятно насыщенный, только что изданный сборник тезисов последней международной конференции. Однако в самом конце списка, подчеркнутая красным и помеченная звездочкой, оставалась еще одна, самая ключевая работа, под редакцией самого профессора Кима. Эта книга, как он прекрасно помнил со слов однокурсников и из собственных наблюдений на лекциях, содержала пошаговый разбор кейсов и ситуаций, которые стопроцентно должны были войти в экзаменационные билеты. Он вернулся к тому же электронному терминалу и снова вбил в мигающую поисковую строку название. Система, на этот раз отозвавшись с особой медлительностью, будто специально испытывая нервы, наконец выдала долгожданный результат. На темном экране замигала надпись: «В наличии. На руках». Это сухое сообщение означало, что книга физически присутствовала в здании, была взята кем-то из библиотеки, но не вынесена за ее пределы. Какой-то другой студент в данный момент работал с ней в одном из многочисленных залов. Терминал, мигая, предлагал стандартные опции: «Забронировать» или «Показать данные текущего читателя». Минхо потянулся к экрану, чтобы нажать кнопку бронирования, которая поставила бы его в электронную очередь на этот экземпляр сразу после его возврата в фонд. Но его палец, уже почти коснувшийся стекла, замер в сантиметре от поверхности. Взгляд, скользнув мимо кнопки, случайно упал на строку с мелким шрифтом, где содержалась информация о текущем держателе книги, и в сознании что-то щелкнуло, со скрежетом остановилось, как старый, сломавшийся механизм. Сердце, до этого бившееся ровно, хотя и чуть учащенно от небольших физических усилий и легкого недомогания, совершило болезненный удар. На экране, под безликой, официальной графой «Держатель» горело: ХВАН ХЕНДЖИН. Факультет бизнеса. Статус: Студент. Срок пользования в помещении библиотеки истекает в 23:00. Минхо стоял абсолютно неподвижно, но пальцы заметно дрожали, выдавая внутреннюю бурю. Гул крови, хлынувшей к вискам, нарастал в ушах, превращаясь в белый шум, который полностью заглушил звуки библиотеки. Книга, которая была ему критически, жизненно необходима для полноценной подготовки, находилась прямо сейчас у Хенджина. Человек, чей въевшийся в память запах, чьи противоречивые, ранящие поступки занимали все уголки сознания, сидел где-то совсем рядом, и изучал страницы издания, без которого подготовка была обречена на провал. Ли машинально оперся ладонью о гладкий корпус терминала. Взгляд, с огромным трудом оторвавшись от светящегося экрана, метнулся по сторонам, будто он подсознательно ожидал увидеть самого альфу, материализующегося из-за угла. Но вокруг царила лишь неподвижность: бесконечные ряды стеллажей уходили в перспективу, растворяясь в полумраке, а в отдалении виднелись фигуры других посетителей, и никто не обращал на его личную катастрофу внимания. Что теперь? Можно было просто нажать кнопку «Забронировать», надеясь, что Хенджин, завершив работу, сдаст книгу до официального закрытия, и тогда завтра утром он сможет спокойно забрать ее у библиотекаря. Но этот путь, столь логичный и безопасный, заключал в себе риск: а если тот, по каким-то своим причинам, останется с книгой до самой последней минуты, а потом решит продлить ее на дом, воспользовавшись своим правом студента? Следующий свободный, доступный экземпляр, согласно все той же бездушной системе, находился в другом, закрытом на ремонт корпусе библиотеки, куда физически невозможно попасть. Можно было, преодолевая страх, попытаться найти его. Система показывала лишь сухой факт нахождения книги в стенах библиотеки, но не конкретное место. Однако в главном здании, как он хорошо знал, в этот поздний час работало ограниченное количество читальных залов. В теории, если проявить настойчивость, по очереди обойдя их все, его действительно можно было отыскать. Но сама мысль о таком поиске, необходимости подойти, попросить и просто… увидеть его снова, после всего, что произошло между ними за эти недели, эта мысль вызывала такую бурю противоречивых чувств, что желудок снова болезненно сжался. Минхо все еще стоял в оцепенении, когда ощутил нечто странное. Внешнее настойчивое давление в районе солнечного сплетения, словно кто-то осторожно, но решительно тыкал в него. Парень машинально опустил взгляд, и его встретили два огромных, медово-янтарных, излучающих спокойное любопытство глаза. На полке соседнего стеллажа, вровень с его грудью, устроилась Соми. Животное, не отрывая проницательного взгляда от его бледного лица, медленно вытянуло вперед изящную голову и принялось обнюхивать толстовку парня. Закончив проверку, кошка, удовлетворенно мурлыкнув, прижалась всем телом к его животу. Ее шерсть, теплая и шелковистая, излучала умиротворяющее тепло, которое проникало сквозь ткань и на миг отвлекло от ледяного оцепенения. Затем Соми спрыгнула с полки и, взмахнув пушистым хвостом, сделала несколько шагов в глубину лабиринта стеллажей. Обернувшись, она снова посмотрела на Минхо, коротко, но громко мяукнув. Механически, все еще находясь во власти ошеломления, Минхо протянул к ней руку, движимый простым желанием ощутить под ладонью эту живую теплоту. Но Соми, вместо того чтобы подставить голову под ласку, молниеносно двинулась навстречу. Она схватила зубами край рукава, крепко вцепившись в плотную ткань. И потянула с кошачьей настойчивостью, всей тяжестью своего тела направляя его прочь от терминала, в сторону дальних, менее освещенных рядов. — Подожди, — прошептал Минхо, наконец обретая дар речи. Он осторожно попытался высвободить рукав, но кошка дополнительно вцепилась в ткань когтями. — Соми, милая, здесь вполне удобно. Видишь, стол свободный, свет хороший. Он говорил тихо, почти умоляюще, склоняясь к животному. Мысль следовать за этим пушистым проводником в неизвестность, покидать свое выбранное убежище у стены, казалась в его нынешнем состоянии абсурдной. Но Соми отпустила рукав только для того, чтобы, обернувшись, повторить свое требовательное мяуканье, и снова двинулась вперед, теперь уже явно ожидая, что за ней последуют. Ее пушистый хвост дергался на кончике, выражая нетерпение. Она прошла несколько шагов, снова оглянулась, и в ее медовых глазах читалось такое ожидание и уверенность в правильности своего пути, что сопротивление стало казаться Минхо неблагодарным жестом. Тяжелый покорный вздох вырвался из его груди, рассеивая часть ледяного напряжения. Что бы это ни было, это было действием, а любое движение казалось лучше парализующего столбняка. Собрав волю в кулак, Минхо подхватил свой рюкзак и проверил надежно ли закрыт термос. Соми, заметив его движение, издала довольное мурлыканье. Она двинулась вперед и Минхо, следуя за этим мелькающим огоньком, чувствовал, как спокойствие начинает понемногу разливаться по измотанным нервам. Кошка вела его вглубь, к дальнему торцу здания, туда, где обычно никто не сидит. Похоже, рыжая бестия хотела просто устроиться в отдалении от других людей, заняв свое законное место на коленях. Они прошли мимо запертой стеклянной двери в зал редких книг, и в самом конце коридора, за поворотом, открылась небольшая, уютная ниша, о которой Минхо даже не подозревал. Это было нечто среднее между крошечным читальным залом и заброшенной кладовой. Здесь стояли пара старых, потертых деревянных столов, сдвинутых вместе, и несколько стульев с плетеными сиденьями. Огромное, во всю стену, окно представляло собой черное зеркало, отражающее тусклый свет единственной настенной лампы. На подоконнике лежала старая, выцветшая подушка в клетку, явно королевское ложе Соми. Кошка, подойдя к одному из столов, запрыгнула на него, прошлась по поверхности, и затем, усевшись в центре, уставилась на Минхо. Парень опустил рюкзак на свободный стул. Его взгляд скользнул по уютной, изолированной нише и тошнотворное напряжение, сжимавшее желудок в главном зале, стало отступать. Он был скрыт от чужих запахов и имени, вспыхнувшего на экране. Омега расстегнул рюкзак, достал термос и поставил на стол рядом с мурлыкающей Соми. Затем он вынул остальные предметы, пытаясь вернуть ощущение цели, ради которой он сюда пришел. Но мысли, разбегающиеся и путаные, не желали сосредотачиваться на макроэкономике. Именно в этот момент, когда он наливал в крышку ароматный чай, из-за поворота коридора, ведущего в их нишу, донеслись шаги, знакомые до мурашек. Шаги, которые он, казалось, узнал бы даже в оглушительном грохоте толпы. Шаги, от которых его сердце, только-только начавшее биться спокойнее, снова совершило тяжелый удар. Соми перестала мурлыкать, насторожила уши и повернула голову к входу в нишу. Парень не поднимал глаз, его взгляд был прикован к золотистому чаю, в отражении которого дрожал отблеск лампы. Он знал еще до того, как тень упала на порог, еще до того, как воздух в их маленьком убежище изменился, наполнившись ошеломляюще узнаваемой смесью запахов. Хенджин остановился в проеме, почти полностью заслонив собой узкий вход. В одной руке он держал ту самую, злополучную книгу, а в другой кожаный портфель. Его взгляд скользнул по комнате, задержался на кошке, мирно сидящей на столе, а затем медленно перешел на Ли. В глазах мелькнула далеко не искра удивления, будто он не просто наткнулся на него здесь случайно. — Ли Минхо, — сказал Хенджин низким голосом, лишенным привычной насмешливой нотки, словно это имя казалось ему сложной, нерешенной задачей. Он не делал шаг вперед, оставаясь на пороге, будто уважая или опасаясь нарушить невидимую границу этого маленького мирка, созданного кошкой и отчаянием. Минхо наконец поднял глаза. Он чувствовал, как под маской щеки пылают, а ладони становятся ледяными и влажными. Омега видел книгу в руках Хенджина, усталую серьезность в обычно живом взгляде. Все его тщательно выстроенные защиты, гнев, обида и попытки забыться в учебе рухнули в одно мгновение. Парень лишь незаметно кивнул, снова опустив взгляд на свой чай, чувствуя, как этот простой жест признания своего присутствия отнимает у него последние остатки энергии. Хенджин, наблюдая за этим кивком, тяжело, почти неслышно вздохнул. — Я видел твой запрос в системе, — сказал он, констатируя еще один факт их вынужденной связи. — Полагаю, твоя подготовка к зачету у профессора Кима страдает от дефицита именно этого издания. Он сделал паузу, скользнув взглядом по разложенным на столе вещам, бледным напряженным пальцам. Что-то в этой уединенной, почти затворнической обстановке, казалось, задело его и заставило нахмурить брови. — Ты выглядишь... — начал он и запнулся, словно подбирая не обидное, а максимально точное слово, — ...как будто провел последние несколько часов в схватке с призраками, а не с экономическими теориями. В его голосе не было насмешки. Была усталая, резкая констатация, граничащая с чем-то, что Минхо не осмеливался распознать. Может, с беспокойством? Нет, не могло быть. Это было невозможно. Соми, устав ждать, пока люди закончат свой напряженный диалог, громко мяукнула, привлекая внимание к себе. Она потянулась, выгнув спину дугой и, не обращая внимания на атмосферу, спрыгнула со стола и подошла к Хенджину. Обнюхала его кожаные ботинки, а затем, к изумлению Минхо, принялась тереться о ногу, издавая мурлыканье, словно этот альфа с тяжелым взглядом был ее старым, добрым знакомым. Хенджин, не глядя на кошку, автоматически пригнулся, опустил свободную руку и почесал ее за ухом. Он не отрывал взгляда от Ли. — Я заканчиваю работу с главой, осталось просмотреть заключительные выводы. Это займет не больше двадцати минут. Если твое время терпит и если... — он запнулся, видя бледное лицо Минхо и напряженную позу, — твое текущее местоположение тебя устраивает, мы можем... разделить этот стол. И книгу. После моих двадцати минут она будет в твоем полном распоряжении. Разделить стол в этой тихой, скрытой нише. С кошкой, чаем и тяжелым грузом всего несказанного между ними. Это был одновременно и выход из тупика, и погружение в новый, еще более сложный тупик взаимодействия. Минхо почувствовал, как дыхание под маской стало частым и поверхностным. Он смотрел на Хенджина, на книгу в его руках, на кошку, мурлыкающую у его ног. Бежать было некуда. Да и бежать от книги, ради которой он пришел сюда, преодолевая слабость, значило признать полное поражение. Признать, что страх, обида, это тянущее чувство сильнее рационального ума. Он сделал глубокий, дрожащий вдох, пытаясь наполнить легкие воздухом. Ли медленно кивнул. — Хорошо, — выдохнул омега приглушенно. — Двадцать минут. Хенджин переступил порог, прошел к противоположному краю стола, поставил портфель на свободный стул, а книгу осторожно положил перед собой, точно на середину, как бы обозначая нейтральную полосу. Он снял темное пальто, под которым оказался простой серый свитер с высоким горлом, и этот свитер, как и пальто, висел на нем немного мешковато, подчеркивая резкую худобу. Устроившись, Хван открыл книгу на закладке и погрузился в чтение. Он был сосредоточен, но его веки время от времени предательски слипались, и он резко, почти злостно моргал, заставляя себя возвращаться к тексту. Пальцы правой руки, лежавшие на странице, были огрубевшими, суставы выглядели слегка распухшими, а на указательном пальце красовался свежий, еще розовый по краям порез. Минхо, наблюдая за ним украдкой, чувствовал, как собственная тревога начинает странным образом трансформироваться. Острое беспокойство, что сводило желудок спазмом еще полчаса назад, отступало. Он попытался сосредоточиться на своем блокноте, открыл приложения на ноутбуке, но буквы плыли перед глазами. Его внимание целиком захватывала фигура напротив. Он видел, как Хенджин, дойдя до конца страницы, замирал, его взгляд становился пустым, будто прочитанное не укладывалось в голове, а затем он с раздражением возвращался к началу абзаца, ведя пальцем по строчкам, шевеля губами, повторяя про себя сложные формулировки. Прошло не двадцать минут, а всего десять, когда Хенджин откинулся на спинку стула, провел ладонями по лицу, и издал тихий, сдавленный звук, среднее между стоном и ругательством. Он уставился в потолок, его челюсть была напряжена, а глаза блестели в полумраке от беспомощной ярости на собственное состояние. Затем его взгляд, острый и внезапно ясный, упал на Минхо. — Ты же это уже проходил. Семинар по монетарной политике в прошлом месяце, — неожиданно произнес альфа хрипло. — Там, на странице двести сорок восьмой. Эта диаграмма с перекрестной эластичностью. Объясни. Он отодвинул книгу, повернув ее к Минхо, и ткнул пальцем в сложный график, испещренный кривыми и загадочными обозначениями. На его лице не было ни вызова, ни покорности, только неудобная потребность. Ли замер. Он смотрел на палец Хенджина, на график, на его напряженное, ожидающее лицо. Внутренний протест и обиды закричали в нем, требуя молчать, сделать вид, что не понял, отказать. Но ум уже автоматически сканировал диаграмму, раскладывая ее на составляющие, находя знакомые закономерности. А тело предательски отзывалось на этот прямой запрос волной облегчения. Это было конкретное действие. Ясная задача. — Это не перекрестная эластичность, — тихо отозвался Минхо. — Это график корреляции между уровнем инфляции и безработицы в краткосрочном периоде. Профессор Ким специально дал его без подписей, чтобы проверить, кто вызубрил, а кто понял. Он потянулся и коснулся страницы там, где только что лежал палец Хенджина. Он почувствовал легкое головокружение, но быстро подавил его. — Смотри, — продолжил он, ведя своим карандашом по кривым. — Вот эта точка смещения. Ее рассматривают только в контексте политики центрального банка, если учитывать временные лаги. В учебнике Кима про это написано сноской в следующей главе, но именно на этом он любит поймать. Омега говорил, постепенно увлекаясь, забывая, кому объясняет. Он достал чистый лист и начал быстро чертить упрощенную схему, выписывая ключевые формулы и делая пометки. И по мере того как он говорил и рисовал, происходило нечто удивительное. Тяжелое, давящее молчание в нише растаяло, сменившись тихим гулом монолога, прерываемого редкими, короткими вопросами Хенджина: «Почему лаг берется три квартала, а не два?», «А если процентная ставка уже на нулевом уровне?». Вопросы были точными, что невольно заставило Минхо уважать Хвана, который действительно что-то понял, а не просто выучил. Хенджин слушал, уставившись на быстро заполнявшийся лист бумаги. Его первоначальная напряженность медленно спадала, плечи опускались, а в глазах, вместо яростного тумана, загорался слабый огонек понимания. Он кивал, иногда бормотал: «Так, ясно…», не пытаясь перевернуть объяснения в личное общение. Объяснение заняло минут пятнадцать. Когда Минхо закончил, положил карандаш и откинулся на спинку стула, в нише воцарилась новая тишина. Хенджин еще какое-то время изучал исписанный лист, слегка поглаживая уголок бумаги. Потом он глубоко вздохнул, и этот вздох прозвучал как первое за долгое время расслабление. — Спасибо, — сказал он на удивление просто и поднял глаза на Минхо. — Я бы сам до этого, наверное, всю ночь доходил. — Не за что, — ответил Минхо, чувствуя смутную неловкость от этой благодарности. В этот момент живот Хенджина предательски громко заурчал, заставив его поморщиться. На его бледном лице проступил болезненный румянец стыда, и он отвернулся, скрывая выражение лица. Инстинкт сработал быстрее мысли. Минхо, еще не до конца осознавая, что делает, открыл свой рюкзак и вынул оттуда один из сэндвичей. Он молча поставил его на стол рядом с книгой, ровно на нейтральной полосе, и отодвинул в сторону Хенджина, следом поставив крышку с чаем. — У меня есть еще, — сказал он, глядя в темное окно. — Пей, пока горячий. Хенджин замер, уставившись на еду. Он медленно поднял взгляд на Минхо, и в его глазах бушевала целая буря: сопротивление, гордыня, злость на собственную слабость, и потребность. Это длилось несколько вечных секунд. Потом, словно какая-то внутренняя струна лопнула, Хван потянулся, взял крышку и сделал жадный глоток. Он закашлялся, потом снова выпил, и его плечи наконец-то обмякли по-настоящему. Только затем парень развернул сэндвич и откусил большой кусок, жуя быстро, почти не глотая, будто боялся, что еду отнимут. Минхо наблюдал за этим, и что-то болезненно сжалось у него внутри. Он видел, как голодный уставший человек ест, и этот простой акт казался сейчас самым откровенным и уязвимым жестом из всех возможных. — Ты… когда последний раз ел? — не удержался он, и тут же пожалел о своем вопросе. Хенджин, все еще жуя, лишь мрачно хмыкнул, не глядя на него. — Завтрак. Кажется. Вчерашний. — он отпил еще чаю. — Работа. Не до того. — Какая работа? — сорвалось у Минхо, и он сам испугался своей настойчивости. Хван поднял на него взгляд. Его глаза были усталыми, но в них вспыхнула оборонительная искра. — Такая, какая бывает. Чтобы платить за все это, — он жестом очертил пространство вокруг, включая книгу, библиотеку, вероятно, и саму учебу. — Не у всех есть возможность только учиться, Ли. Он сказал это без упрека, просто как факт, но каждый его словесный удар точно попадал в цель. Минхо почувствовал жгучий стыд за свой уютный, наполненный заботой Феликса день, за гнездо из подушек, за то, что он мог позволить себе болеть и восстанавливаться. — Извини. Я не… я не хотел лезть. — Да ладно, — отмахнулся Хенджин, уже доедая сэндвич. Его голос немного смягчился. — Ты сегодня и так полезнее любого врача. И повара. Он допил чай, поставил крышку на стол и вытер руки салфеткой, которую Минхо молча протянул ему. Потом посмотрел на исписанный лист с объяснениями и на фолиант. — Двадцать минут вышли, книга твоя, — альфа подтолкнул ее через стол. Минхо кивнул, чувствуя, как щеки под маской горят. — Хорошо. Он взял книгу, чья обложка была теплой от чужих рук. В этот момент Соми, до того мирно спавшая на подоконнике, вдруг оживилась. Она спрыгнула, подошла к Хенджину и начала снова тереться о его ноги, громко мурлыча, а затем, запрыгнув, устроилась у него на коленях, свернувшись калачиком. Хенджин, к удивлению Минхо, не оттолкнул ее, а просто положил ладонь на рыжую спину, автоматически начиная гладить. Он смотрел при этом в окно, на свое отражение, и казался невероятно усталым и одиноким. Это зрелище вызвало в Минхо острое воспоминание. Он прекрасно помнил, как всего пару месяцев назад, Хван попытался протянуть руку, чтобы погладить кошку, сидевшую на его коленях. Соми, обычно снисходительная к вниманию, тогда ударила парня лапой, отвергая ласку. А сейчас она лежала и мурлыкала так громко, что звук эхом разносилась по нише. — Она… она тебя раньше терпеть не могла, — вырвалось у парня. — Ага, — просто сказал Хенджин, его пальцы на мгновение замерли между лопаток Соми. — Царапалась, как разъяренная рысь. А теперь вот. Сама приходит, трется о ноги, требует, чтобы ее взяли. После той ночи. Эти три слова отозвались глухим ударом где-то под ребрами, вызывая на поверхность воспоминания, которые он тщательно хоронил под слоями повседневных забот. Та ночь. Тот хаос в отеле, когда чей-то злой расчет запер их вместе в номере как раз в тот момент, когда у Хенджина искусственно вызвали гон и тело Минхо взбунтовалось, подчинившись. Неконтролируемая течка. Паника, граничащая с безумием. И Хенджин… жестоко, необратимо, навсегда изменил химию их обоих. Минхо помнил ту ночь обрывками, как горячий, дурманящий кошмар. Запах Хвана в состоянии предельного возбуждения, агрессивный и манящий одновременно. И помнил самый страшный, интимный момент укуса: клыки альфы, вонзившиеся ему в шею, в место соединения плеча и ключицы, чтобы оставить там свою метку. Боль, а затем волна чего-то теплого, сильного, чужеродного, что разлилась по венам, смешиваясь с его собственной сущностью. Он помнил, как после этого внутри все будто переключилось, утихло и подчинилось. И как с тех самых пор собственный запах, сладковатый аромат молочного улуна и легких цветочных нот, начал меняться, приобретая цитрусовую примесь. — Я же пометил тебя. Твой запах изменился. Во мне теперь есть частичка твоего аромата, а в тебе… теперь всегда будет частичка моего. Кошка, видимо, учуяла это смешение. Чувствует того, кто связан с тобой. Минхо сидел, ошеломленный, ощущая, как под тканью толстовки кожа на месте зажившего укуса начинает по-дурацки гореть, будто метка отзывается на слова своего создателя. Взгляд, помимо воли, скользнул по шее Хвана, где тоже мог быть шрам, след его собственных зубов, но он не помнил, кусал ли его тогда. Возможно, кусал. Возможно, оставил свой след в этом альфе, который теперь сидел перед ним, выдавливая из себя объяснения, стыдливые и неуклюжие. Но это явно была не метка. — Ты… ты чувствуешь это? — прошептал Минхо хриплым чужим голосом. Он не уточнил, что именно. Все было ясно. Хенджин медленно кивнул, его взгляд снова упал на спящую теперь кошку, но видел он, казалось, что-то иное, далекое и неприятное. — Чувствую. Сначала… это сводило с ума. Твой запах был везде. На моих вещах. В моей комнате. В воздухе. Даже когда тебя нет рядом. Особенно когда нет рядом. Как будто часть меня оторвали и унесли с собой. А потом я привык. И теперь… — он запнулся, сжав челюсть, будто слова причиняли ему физическую боль. — Теперь, когда этого запаха нет, я будто… не дышу полной грудью. Воздух становится каким-то пустым. Будто в нем нет самого главного. Минхо слушал, чувствуя, как все внутри него одновременно протестует и смиряется с этой жестокой, животной правдой. Взгляд прилип к лицу Хенджина, к резким чертам, которые сейчас казались измученными, темным кругам под глазами, плотно сжатым губам. И он заметил то, что ускользало за завесой его собственного волнения. Альфа сидел, откинувшись на спинку стула, пытаясь казаться расслабленным, но в нем была неестественная скованность, будто он всеми силами сдерживал желание сделать что-то запретное. Его грудь медленно поднималась и опускалась, но ритм дыхания был неровным совсем не от усталости. Время от времени, особенно в те секунды, когда Минхо отводил взгляд, притворяясь, что рассматривает корешок книги или тень на стене, происходило едва заметное движение. Ноздри слегка раздувались, становясь чуть шире, а грудная клетка расширялась в более глубоком вдохе. Он впитывал воздух этой маленькой комнаты, насыщенный их общим, гибридным ароматом: цитрусовой горчинкой апельсина, сладостью личи и легкой дымкой молочного улуна. Его веки прикрывались на долю секунды дольше, а уголки напряженного рта смягчались почти неуловимо, когда сложный букет достигал рецепторов. Альфа делал это максимально незаметно, но для заметившего это Минхо, чье восприятие сейчас было обострено до предела тревогой, стыдом и этим щемящим пониманием, это было так же ясно, как если бы Хенджин сказал это вслух. Ему тоже стало легче. Не только Ли успокаивался от его цитрусовых нот, ставших теперь глубже, сложнее, отягощенным оттенком собственного чайно-фруктового шлейфа. Хенджин, изможденный работой и учебой альфа, находил минутное облегчение в его запахе. Он искал в нем утешение. Жаждал его, как истощенный путник жаждет воды в пустыне, и эта жажда была настолько сильна, что даже железная воля не могла полностью ее скрыть. — Ты… ты тоже, — вырвалось у Минхо, и он тут же пожалел, что озвучил это наблюдение. Но было уже поздно. Хенджин вздрогнул, словно его поймали на воровстве. Его глаза резко встретились со взглядом Минхо, и в них вспыхнула быстрая, яростная искра, подпитанная стыдом, злостью и растерянностью. Он отвернулся, резким движением погладив Соми, которая мирно дремала, не ведая о человеческих бурях. — Что «тоже»? — пробормотал альфа нарочито грубо. — Ты… ты вдыхаешь. Когда думаешь, что я не смотрю, — сказал Минхо. Говорить об этом вслух было невыносимо, это было еще большим вторжением в частную жизнь, чем прикосновение к чужой тетради. Но остановиться он уже не мог. — Тебе… тоже помогает? Мой… наш запах? Хенджин замер, его спина стала прямой и жесткой. Он смотрел в темное окно, где отражались их смутные силуэты и желтый ореол лампы. Прошло несколько долгих секунд. — Да, — выдохнул парень как сдавленное признание, вырванное с корнем. — Успокаивает. Как… как будто наконец-то можно выдохнуть. Перестать быть настороже. На одну секунду. Он говорил тихо, почти шепотом, признаваясь в свом постоянном, изматывающем состоянии вечной бдительности, готовности к борьбе, защите и выживанию. И в том, что только этот смешанный аромат давал ему передышку от этого состояния. — Как и мне, — тихо ответил Минхо. — Твои феромоны… они как теплое одеяло. Особенно когда все внутри сжимается и болит. Он не стал уточнять, что именно болит: тело, душа, все вместе. — Вот и живем, — с горькой усмешкой сказал альфа, потирая переносицу. — Как два инвалида, которые могут ходить, только опираясь друг на друга. А опереться-то и не на что, потому что мы друг другу... Его слова, озвученные с такой циничной прямотой, резанули по живому, но в них была страшная правда. И в этот миг, глядя на то, как Хенджин, стараясь быть незаметным, крадет глотки воздуха, пахнущего им обоими, Минхо с болезненной остротой увидел другую реальность. Реальность, которая могла бы быть их жизнью, если бы все началось иначе. Если бы их знакомство не было окрашено прошлым образом жизни альфы, взаимными колкостями, неловкостью и роковой ночь, которая все перевернула, создав болезненную, неразрывную связь. Он увидел ее ярко, как киноленту, проецируемую прямо на фон ночного окна. Они могли бы заниматься так почти каждый день. Не украдкой, в пыльном углу библиотеки, а у кого-то дома. В теплой, уютной комнате, где на полках стояли бы их общие книги, а на столе заварочный чайник с молочным улуном. Воздух в той комнате постоянно носил бы их общий аромат цитруса и личи, корицы и улуна, сплетенные в один неразрывный шлейф, который говорил бы каждому, кто зайдет: здесь живут двое. Здесь любят. Они могли бы ужинать вместе. Минхо, зная график Хенджина, его тяжелые, изматывающие смены, готовил бы что-то простое, но сытное, согревающее изнутри. И тот, возвращаясь поздно, с руками, пахнущими металлом и потом, сбрасывал бы грязную рабочую одежду прямо у порога и шел в душ. А потом он садился бы за стол, и его плечи наконец расслаблялись бы от предвкушения этого совместного, тихого вечера. От вида тарелки с горячей едой, запаха чая, молчаливого присутствия того, кто ждал. Они читали бы книги и учились, сидя рядом на широком диване, под одним большим, мягким пледом. Их босые ноги касались бы друг друга под тканью, а пальцы время от времени сплетались в жесте поддержки, обмена теплом и силой. И в перерывах, утомленные цифрами, графиками, сложными экономическими теориями, они откладывали бы конспекты и учебники в сторону. Хенджин поворачивал бы к нему лицо, и он, не говоря ни слова, просто склонялся бы, чтобы найти его губы. Поцелуй был бы тогда вопросом «ты еще здесь?», благодарностью «спасибо, что ты есть» и обещанием «завтра будет так же» одновременно. Тихим, теплым, бесконечно родным и нужным, как дыхание. А еще Хенджин мог бы приходить к нему не только за этим. Он мог бы прийти за утешением, в те дни, когда мир, работа, груз ответственности становились бы невыносимы, давили бы на плечи чугунной плитой. Он мог бы, сбросив наконец всю броню, просто войти, молча обнять, прижаться лбом к его плечу, а потом положить голову ему на колени. Закрыть глаза с тихим, сдавленным стоном облегчения и заснуть. Просто заснуть, зная, что его охраняют, что за ним наблюдают, что он может быть слабым, и это будет в порядке вещей. И Минхо сидел бы тогда неподвижно, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть этот хрупкий, драгоценный момент абсолютного доверия, одну руку запустив в его волосы, а другой гладя по шее, ощущая, как постепенно тает напряжение мышц. Он чувствовал бы ровный, замедляющийся пульс на сонной артерии альфы, слышал бы его глубокое, спокойное дыхание, и собственное сердце наполнялось бы тогда тихой нежностью к его показной силе и к скрытой, такой человеческой слабости одновременно. Но вместо этой теплой, детализированной до мелочей картины была их реальность. Реальность, пронизанная насквозь этим дурацким, разъедающим душу, бесконечно мучительным «если бы». Они сидели в ночной библиотеке, в забытой всеми нише, разделенные не только физическим столом, но и целой горой взаимных претензий, неловкости, стыда, социальных условностей и того начала, которое делало невозможным любое естественное движение навстречу. Любое прикосновение, нежное слово, искренний жест сейчас был бы истолкован через призму той ночи как последствие, проявление инстинкта, но не свободный выбор сердца. Хенджин, словно наконец-то насытившись тем воздухом, что мог себе позволить, или, наоборот, исчерпав лимит откровенности, резко выдохнул. Его взгляд, острый и ясный, снова устремился на Минхо. В нем горел противоречивый огонь признания факта их связи, глухой досады на эту связь, усталости и какого-то тлеющего уголька, который Ли боялся раздуть, потому что он мог или погаснуть, или спалить все дотла. — Смотри, до чего мы с тобой дожили, — сказал Хван хриплым, безрадостным шепотом. — Невозможность ни быть вместе, ни быть врозь. Физиологическая потребность и психологическое отторжение. Животное все понимает лучше нас. Ей все равно, как и почему. Она чувствует запах и все, я для нее свой. А мы… сидим и ломаем головы, придумываем причины, обижаемся, злимся. А пахнем уже как одно целое. Смешно и грустно. Он медленно, будто каждое движение давалось ему с огромным трудом, поднял руку и бережно снял с своих колен все еще дремавшую Соми, поставив ее на пол. Кошка недовольно мяукнула, потянулась и, бросив на них укоризненный взгляд , как бы давая понять, что устала от человеческой глупости и сложностей, прыгнула на свой трон на подоконнике. — Тебе пора, — сказал Хенджин, поднимаясь со стула. Он собирал вокруг себя рассыпавшиеся осколки самообладания. — И мне… пора на работу. Он встал, и его высокая, худощавая фигура на мгновение полностью заслонила свет лампы, отбросив длинную, искаженную тень, которая накрыла Минхо, словно одеялом из тьмы. Альфа взял свое пальто, перекинув через руку, и Минхо заметил темное пятно. Одежда человека, который учился целый день, а вечером пришел в библиотеку, потому что иначе не успеет подготовиться к зачету. Чтобы после не спать всю ночь. — Ли. Омега замер. — Шарф, — сказал Хенджин, указывая подбородком на спинку стула. — Он пахнет кофе и… мной. Но он теплый. На улице холодно. Это было своего рода ответным жестом за чай и объяснения. По крайней мере, так он пытался выглядеть, чтобы не признавать: возьми мой запах. Прижми его к шее, к животу, куда угодно, чтобы тебе было легче. Минхо посмотрел на шарф, потом на Хенджина. Он медленно протянул руку и взял его. От ткани действительно тянуло крепким кофе и его феромонами. Оборачивая шарф вокруг шеи, Минхо почувствовал, как волна успокаивающего запаха накрывает его. — Спасибо, — выдохнул он. Минхо смотрел на него снизу вверх, чувствуя, как вещь, пропитанная цитрусовым запахом с нотами собственного личи, становится одновременно невыносимо тесной, душащей и бесконечно дорогой, единственно нужным предметом в мире. Он кивнул, не в силах выговорить обычное «спокойной ночи». Все, что было между ними сейчас, эти признания, невысказанные картины другого будущего, и грустная правда не укладывались в рамки обычных вежливых фраз. Хенджин задержался у стола на секунду, будто что-то вспоминая. Его взгляд, тяжелый и задумчивый, скользнул по исписанному Минхо листу с идеальными объяснениями задач, по пустому термосу, из которого он пил. Потом его глаза встретились со взглядом Ли, и в них мелькнуло что-то решительное, почти отчаянное. Медленно, почти не глядя, он протянул руку через стол и взял со стола черную гелевую ручку Минхо, ту самую, которой тот только что выводил формулы и рисовал графики. — Залог, — хрипло, отрывисто сказал он, зажимая ручку в руке. — Чтобы ты пришел за ней. И, не дожидаясь ответа, не глядя больше на ошеломленного Минхо, он резко развернулся и вышел из ниши. Ли не знал что им двигало, когда он вскочил на ноги и сделал шаг следом. — Хенджин. Альфа остановился и его спина снова стала каменной от напряжения. Он не обернулся, лишь едва заметно кивнул, дав возможность говорить. — Если… пришли мне фото задачи, если не сможешь ее понять. Хван вздрогнул как от удара плетью, глубоко вдохнув и медленно выдохнув. А после, не сказав ни слова, пошел дальше, чтобы остановиться только в другом конце коридора. — Я постараюсь. Шагнув обратно в нишу, Минхо сел на стул и невидящим взглядом уставился на учебник, оставшийся открытым на том дурацком графике. Омега не сразу осознал почему лицо вдруг стало мокрым. Коснувшись ладонью щеки, парень стер соленую влагу и прикусил нижнюю губу, прикрывая глаза. Что он испытывал к нему? Страх? Боль? Ненависть? Или он любил его?