Star-fuckin’-boy

Риск — это опасность. Риск порождает сомнение, которое, в свою очередь, сеет страх, поглощающий без остатка. Опасность мерещится повсюду, и вероятность сдаться, не начав, растет в геометрической прогрессии.  Проиграешь — ты пытался. Услужливо уступишь сопернику — ты слабак, и место твое в позорном углу, щенок. Собственноручное лишение удовольствия такой же грех, как и прелюбодеяние, однако здесь, на трассе, написана своя Библия, и нарушение неписанных законов карается пожизненным позором и изгнанием навечно.  Но он, конечно же, не сдается. 

***

Детройт, штат Мичиган, США. 2:06 Небо, окутанное густыми темно-фиолетовыми тучами, переливается кроваво-красными оттенками из-за неонового света, отраженного кое-где побитыми стеклами еще недавно заброшенных высоток. Ночные улицы Детройта совмещают городские звуки, сливаясь в единый ритм, словно впервые за сутки город, став единым организмом, наконец задышал: гудение машин, отдаленные голоса снующих по переулкам людей и восхищенные возгласы собравшейся толпы каждую ночь вдыхают жизнь в бывший город-призрак. Каждый рык спорткара, каждый крик и стон впитывает в себя Детройт, упиваясь царящей атмосферой, свинцовыми тисками пригвождая к раскаленной от бесконечных гонок трассе. В воздухе, пропитанном запахом бензина и мокрого асфальта, летают искры нарастающего напряжения. Улица разрывается восторженными криками каждый раз, когда к стартовой линии подъезжает очередной блестящий в свете фар других автомобилей и неоновых вывесок спорткар, гулким рыком мотора заставляющий стоящих вокруг людей затаить дыхание и дрогнуть от предвкушения. Казалось, асфальт дрожит от рева металлического зверя, сотрясающего землю, бьется в такт вновь заработавшему сердцу Детройта.  Разрываемое в клочья грозовыми молниями небо воет, раскатами грома зазывая грузные тучи с востока, в то время как волна поднятых рук встречает очередной суперкар. Они точно дикие звери в клетке: неоновые фары, словно налитые кровью белки глаз, заливают улицу алым, темно-синим и ядовито-желтым светом, чьи огни сплетаются в безумном танце, образуя единую цепь ДНК. Это не машины — произведения искусства, визитные карточки, орудия убийств, ставшие пропусками, открывающими врата в пересекаемую шинами нирвану.  Все в железных конях подчеркивает индивидуальность каждого из участников: желтый автомобиль усеян извилистыми змеями черного цвета, поглощающего весь кузов, а серый спорткар потрясает своими аэродинамичными формами, отражающими на капоте ядовито-синюю подсветку порога стоящего впереди салатового Порше. Последним к линии финиша бесшумно подъезжает, словно проплывает, ярко-красный Альфа Ромео. Плавные изгибы оттенка беспробудной бездны, залитой кровью, собирают весь блеск горящих повсюду огней, а выходящий из спорткара парень — шлейф восхищенных вздохов приковавших к нему взгляды девушек. Его губы кривятся, когда глаза замечают уродский цвет автомобиля впереди, который портит весь вид, но тут же изгибаются в хищной улыбке, а язык проходится по обнажившимся зубам. Он купается в славе, упиваясь каждым визгом с самодельных трибун, смакуя на языке вкус своего успеха, и явно наслаждается этим. Подходящие к нему участники сегодняшней гонки не нарушают идиллию, не осмеливаясь помешать королю здешних дорог, и лишь один из них стоит в стороне, закуривая сигарету и со скучающим видом ожидая начала не гонки — битвы за право не просто быть лучшим, а просто быть, существовать бок о бок с величайшими гонщиками уличных дорог.  К владельцу новенького суперкара не спеша, бесшумной змеиной поступью подходит еще один парень, огибая машину и вставая непозволительно близко, не боясь вызвать гнев, потому что знает, что его не тронут. И от этой вседозволенности кроет не по-детски, до мурашек по всему телу и потягивающего чувства в низу живота.  — Кто это? — кивает в сторону незнакомца первый, пока подошедший вальяжно откидывается на крышу Альфа Ромео, но тот и бровью не шевелит, и парня ведет. Он откровенно пользуется своим положением и не скрывает превосходства, блеском отражающегося на дне радужки глаз.  — И тебе привет, Хисын, — хмыкает он, пальцами скользя по мерцающему разноцветными бликами гладкому металлу, оставляющему приятную покалывающую прохладу на кончиках пальцев. Но не успевает среагировать, как Хисын, наигранно закатив глаза, пантерой нападет на него, хватая за талию и прижимаясь своим пахом к его,  выдыхая в самые губы: — Не зазнавайся, Сонхун, — Хисын проводит языком по обрамленным надменной улыбкой губам, зубами оттягивая нижнюю, пока руки блуждают по чужому телу, жаждая захватить, сожрать, поглотить как можно больше бархатной кожи вместе с плотью, костями. Рык дикого зверя, зарождающийся в груди, рвется наружу, и никто из них не знает, Хисын ли это или же один из автомобилей, не терпящий пересечь финишную линию. Чужие горячие ладони без зазрения совести распахивают кожанку Сонхуна, одна рука окольцовывает талию, а ворот телесно-голубой рубашки наглейшим образом оттягивается цепкими пальцами, и губы Хисына обжигают кожу на шее, засасывают, вызывая судорожный вздох, поглощенный всеобщим криком, когда толпа замечает малиновый Порше с яркой подсветкой порогов.  К старту подтягивается все больше людей, их жадные до зрелища, созерцания скорого кровопролития глаза впиваются в глотки обоим парням, заставляя отстраниться друг от друга с недовольным цоканьем, пока темный взгляд в солнечных очках неотрывно следит за происходящим. Хисын поворачивает голову и, заметив выросшего рядом с ним Джейка, закатывает глаза, проводит ладонью по щеке Сонхуна, задевая пальцем манящую родинку, и отходит от своего парня, облизывая губы.    — Дело плохо, — Джейк старается перекричать бушующую в огромных колонках музыку, терпеливо дождавшись, когда Ли освободится, и кивает в сторону малинового Порше. Хисын хмыкает, скрещивая руки на груди, и наклоняется к напарнику, призывая продолжить. — Какого-то хрена Принц изъявил желание наблюдать за сегодняшней гонкой. И, как ты уже понял, сюда приехал и он. Хисын кивает, наконец понимая, кто этот незнакомец, стоящий у своего Макларена, послушным зверем гудящего у ног своего хозяина. Малолетка, грязь на подошвах сапогов Хисына —  Нишимура Рики. Черт, как же он раньше не догадался? Малолетний сученыш, внезапно взлетевший на гонках в Чикаго, засиял ярче заядлых гонщиков, с каждым заездом подбираясь ближе к гоночной столице — Детройту — силой пихая в глотку участников пыль со своих колес. Пацан не профан, но скользкий, мутный — одним словом, темная лошадка, заставляющая давно забытое чувство легкого мандража поселиться внутри.  — Как же иначе, — ухмыляется Хисын. — Цепной пес хвостиком бегает за принцессой.  Слухи, как змеи, окольцовывают и душат. Распространяются со скоростью света, а омерзительные желтые заголовки въедаются, выжигая глаза, а ведомая толпа ведется: подкинь сплетню, и она тут же сожрет ее. Вокруг королевской семьи сотни змей, а Принц, кажется, сам является гадюкой, под одеждой пряча пятнистую чешую, но глаза у суки лисьи, изучающие, вгрызающиеся во внутренности, старающиеся все выведать одним взглядом. Ни для кого не секрет, что Принц пропускает королевские приемы и торжественные ужины, отдавая предпочтение своей малиновой малышке, колесящей по всем известным трассам нелегальных гонок.  А еще всем прекрасно известны намерения малолетки, возомнившей себя королем мира только потому, что гонки, на которых он пересек финишную черту первым, не обошлись без присутствия уважаемого Принца.  Посреди нескончаемого потопа басов, сотрясающих землю, гула моторов и жужжащих разговоров болельщиков раздается пронзительный звук, оповещающий о начале. Музыку заглушают, и ведущий представляет каждого из участников сегодняшней гонки. Хисын едва сдерживает победную ухмылку, когда его имя выкрикивают десятки, если не сотни, фанатов, вселяя в него уверенность в своей безоговорочной победе, а взгляд блуждающих по другим участникам глаз мерцает, пестрит своим превосходством, не скрывая разливающееся лавой удовольствие от происходящего.  Лицо Рики, чей автомобиль замыкает восьмерку участвующих в сегодняшнем заезде спорткаров, не выражает никаких эмоций, а сам он не реагирует на провокацию, отмахиваясь от чужого бахвальства, и запрыгивает в Макларен, устраивая руку на кожаном руле. Он сосредотачивается на глухо рычащем звере, готовом броситься в схватку с гиенами по первому приказу своего хозяина. Весь мир останавливается, гаснет, сужаясь до салона автомобиля, где остальное превращается в темное нечто, и никто не смеет нарушить эти секунды единения.  Парень не вздрагивает, когда в стекло автомобиля стучат, проверяя участника на готовность, не обращает внимания на ухмыляющиеся рожи зазнавшихся гонщиков. Все это пыль, которую они пускают ему в глаза, и самодовольство — никчемная попытка скрыть страх перед всеми. Он давно перестал реагировать на дешевую провокацию, это не более, чем треп отчаянно пытающихся скрыть дрожь в своих коленях. Как же жалко.  Табло на баннере у стартовой линии загорается красным, и Рики снимает очки, кладя вторую руку на рычаг переключения передач. До начала всего пара секунд, сладкое чувство предвкушения оседает на губах, и эфемерная дрожь волнами прокатывает по телу. Он чувствует взгляд лисы. Пространство впереди окрашивается в зеленый, и автомобили срываются с мест ровно в тот момент, когда Рики поворачивает голову в сторону стоящего за трибунами Принца. Он выругивается, и Макларен стартует, почти сразу разгоняясь до скорости света. Чертова лиса почти мгновенно заполнила его сознание, отвлекая от самого важного, и упивалась своей властью над ним, вызывая бурю злости и желания. Суку хочется приручить, чтобы не смела вить из него веревки и, завидев его, устремляла свои невозможно хитрые глаза в пол. Хочется сломать, слыша хруст костей, чтоб до боли, граничащей с удовольствием. До дрожащих пальцев, до прикусанных в кровь губ. Лису хочется себе до ломоты в теле.  — Блядский Ким Сону, — рычит парень, вжимая педаль газа в пол, и черный автомобиль, повинуясь, за долю секунды нагоняет тот самый салатовый Порше. Улицы вместе с наблюдающими за полем боя людьми молниеносно сменяются одна за другой, и парень не видит ничего, кроме красных огней несущихся впереди спорткаров. Макларен бесшумной тенью скользит между другими машинами, огибая одну за другой, и замыкает четверку, когда впереди остается три мчащих меж домов автомобиля. Кровь бурлит в жилах до выступающих на руках и шее венах, адреналин бьет в голову, а мысли о скором триумфе заполняют разум, опьяняя сознание. Обогнать, разорвать в клочья, уничтожить, распотрошить, стереть в порошок — не победа нужна каждому из них. Поставить самодовольных ублюдков на место, затмить остальных криками своего имени с трибун, втоптать в грязь так же, как и они когда-то его самого. Заполучить Принца. Ким Сону не принц, не человек, не лиса — змей-искуситель, чей яд по венам льется. Укусишь — умрешь, подставишь шею — умрешь. Его яд смертельной болезнью распространяется по телу, въедается в кожу до красных язвенных пятен, и нет противоядия. Яд просачивается внутрь, оставаясь навсегда, подчиняя воле своего хозяина, и чем ближе он к Сону, тем сильнее ощущает его.  — Сука, — брюнет крутит рулем, с бешеной скоростью переключает передачи, пока Макларен и оставшиеся спорткары, выехав за пределы города, несутся, словно мустанги в прериях, вдоль распростертых светящейся лентой по трассе фонарей. Атмосфера накаляется до предела, когда элитный автомобиль, рванув вперед, смещает с полосы один из них и становится третьим.  Все то время, что длится гонка, парень не дышит. Двигатель Макларен стал его сердцем, а колеса — ногами. Они слились, сделавшись единым организмом и образовав идеальный симбиоз. Тому, кто не чувствует, не изучает свой автомобиль, нет места в гоночном мире, а почетное звание гонщика уличных дорог так и останется влажной мечтой, потому они все и плетутся в хвосте, не в силах победить, и сдаются, так и не поборовшись за право быть лучшим. Рики усмехается своим мыслям, не отвлекаясь от дороги.  До финиша остается пять километров, когда приглушенный свет фар Макларена освещает задний бампер злобно рычащего Альфа Ромео. Оба суперкара выруливают на изогнутую двухполосную дорогу, в конце которой заветная черно-белая линия. Два льва, вспарывающие друг другу животы острыми клыками за ценный трофей — признание. И никто из них не собирается уступать. Рики впервые в жизни ощущает настолько острую потребность в победе. Ему нужно прийти к финишу не ради славы, признания, уважения и удовлетворения собственного эго. Там, у трибун, стоит лиса. И лиса наблюдает. Рики с силой цепляется за кожаный руль, будто он его добыча, и мчит вслед за резко рванувшим Альфа Ромео, капотом рассекая столб выхлопного газа. Макларен пантерой настигает красную металлическую антилопу, и Рики едва не прикрывает глаза от наслаждения, слыша звук разрываемый когтями плоти, но не отказывает себе в удовольствии взглянуть на бьющуюся в агонии жертву, выравнивая свой автомобиль с суперкаром. Два зверя мчат бок о бок на последней передаче, асфальт под шинами плавится, а адреналин бьет в кровь, в животное превращая. Их взгляды сталкиваются в кровавой схватке, один другого темнее: белки глаз наливаются красным, а на дне зрачков плещется необузданная ярость, когда Рики ведет своего послушного зверя вперед, вжимая педаль газа в пол.  — Глотай пыль, сволочь. Макларен рычит, утверждая свое превосходство, ставя на колени теперь уже бывшего вожака, слыша сладостный для ушей нового предводителя стон. Альфа Ромео остается где-то позади, кровавым пятном тускнея во тьме, там и оставаясь — в тени навсегда затмившего его юнца. Сладкий вкус победы оседает на языке Рики, но он не позволяет себе отвлечься на бесцеремонно вторгающуюся в его тело истому, рыча и вцепляясь в руль до вмятин, а его ручной зверь поддается, рассекает накаленный воздух, не подводя своего хозяина, приближается к городу.  Детройт встречает их визгами, а яркие огни разноцветным серпантином взрываются в воздухе, рассыпаясь по капотам летящих по кварталам машин. Городская пыль взмывает вверх, оседая на и без того мутных стеклах стоящих под гнетом времени домов и попадая в глаза, но обезумевшую толпу это не заботит. Яростно хлопающие фанаты разражаются дикими, нечеловеческими криками, когда Макларен, пролетая мимо них, пересекает финишную линию. Звук раскаленных от скорости тормозящих шин эхом отражается в сознании Рики, когда его спорткар тонет в дыму от тормозящих колодок, остановившись в паре метров от самодельных трибун. Мимо проносится Альфа Ромео, поглощенный восторженными воплями, посвященными не ему, и устремляется в тьму — новое убежище опозоренного вождя — а за ним не спеша скользит, не едет, красно-синий Мустанг — автомобиль Сонхуна. И только тогда Рики позволяет себе выдохнуть и унять сотрясающее стуками внутренности сердце. Онемевшие пальцы мертвой хваткой вцепились в кожаную обивку руля, а по телу волнами бегут мурашки, вызывая дрожь. Парень дрожит, ощущая, как адреналин тупыми, глухими толчками выбрасывается в тело, ползучими гадами вживаясь в конечности и давя на черепную коробку.  Он не обращает внимания на людей, в секунду обступивших Макларен, как только остальные спорткары пронеслись мимо, останавливаясь поодаль, хотя желание выйти и сломать руки каждому, кто в приступе радости хлопает по дорогому автомобилю, бьет ключом, вспыхивая факелом на подкорке сознания, но Рики краем глаза замечает уезжающий с парковки розовый Порше.  Лиса.  — Гонка супер, да? — к Макларену подбегает латиноамериканец, пробираясь через разморенную алкоголем толпу, и останавливается рядом с вылезшим из машины Рики, который недовольным взглядом пробегает по опирающимся об автомобиль людям и с трудом давит в себе приступ ярости, ощущая покалывание на кончиках пальцев. — Черт, парень, любители крупномасштабных гонок с удовольствием отвалят приличные бабки за тебя на большой арене, — не останавливается незнакомец, пихая его локтем. Рики, наконец, обращает внимание на обнаглевшего, что вторгся в чужое личное пространство, и одаривает его презрением, на какое только способен. А сейчас он очень, очень зол. До кровяных следов на ладонях и побелевших костяшек, а все из-за Сону.   Блядского Ким Сону, чью строптивость он до сих пор не приструнил. Вопли, запах алкоголя и жженой резины лавиной обрушиваются на Рики, давя на виски до боли, и его окутывает необъятных размеров ярость, грозящая прорвать плотину спокойствия. Кончики пальцев дрожат, как у заядлого наркомана, а сам он как никогда ощущает острое желание закинуться дозой до потери сознания, только вот его личный наркотик исчез, оставив после себя следы на асфальте. Парень порывается ударить что-нибудь или кого-нибудь, но, из последних сил сдерживая себя, залезает в Макларен и буксирует на месте, повышая обороты двигателя. Пронзающий воздух визжащий звук шин и поднявшийся от трения об асфальт густой дым действуют на толпу, словно сигнал, и все как по команде отступают, не отрывая глаз от любезно подаренного Маклареном бернаута, и тот стартует, оставляя после себя следы шин на асфальте, устремляясь в темноту ночи.  На шоссе практически нет машин, да и розовый спорткар не заметить трудно: автомобиль неоновой змеей петляет между другими, очевидно, никуда не торопясь. Выжидает. Хочет быть загнанной, чтобы в последний момент вонзить в кожу змеиные клыки, впрыскивая смертельную дозу яда. Рики скалится, пообещав себе, заодно и змее, что не сдастся, лучше собственноручно петлю на шее затянет, нежели чем подчинится. Макларен горящими глазами хищника, что видит добычу, до которой рукой подать, освещает кузов Порше, едет почти впритык, резкими движениями то приближаясь, то отстраняясь; дразнит, показывает, к чьим ногам упасть.  Змея не сдается, шипит, равняясь с движущейся в правой полосе машиной, тем самым блокируя Макларену путь, заставляя плестись сзади, вызывает ответный рык и злобно смеется. Эта спонтанная гонка повышает градусы в теле, и Рики челюсти сжимает до скрежета зубов, в порошок их стирая, мечтает впиться ими в вену на шее, убивая любую возможность беспрепятственно вдохнуть. Сону его выводит из себя, становясь его частью, Рики хочется вырвать из себя эту часть, оставляя дыру в груди. Он крутит руль вправо, и спорткар выезжает на обочину, огибает два автомобиля и встает прямо перед возмущенно рычащим Порше.  — Даже не пытайся, — хмыкает Рики, но Порше вдруг перестраивается, чтобы свернуть с трассы, и скрывается из виду. Парень в бешенстве ударяет о руль, и зверь в его руках воет, мчит прямо во тьму, его пожирающую, разворачивается посреди автострады, летит по встречке, проезжая мимо гудящих автомобилей, но Рики так плевать. Он не видит перед собой ничего, кроме лисьих глаз, бессовестно ковыряющих душу, нагло поселяясь там, в самом сердце. Сону давно глубоко внутри, и от него не избавиться никак, настолько он въелся в кожу. Личный наркотик Рики, который, оказывается, заядлый наркоман.  Макларен сворачивает туда же, где исчезла розовая гадюка: ни одного фонаря, а дорога избита временем и незаконными заездами. Урчащий спорткар замедляется, а глаза пытаются выцепить ядовитый розовый в беспроглядной темноте. Где-то вдалеке на деревьях играет тусклый городской свет, являя взору полуголые ветки, тени которых уродливыми зигзагами ползут по забытой дороге. Звенящую в ушах тишину обрывает газующий Порше, выруливший прямо перед Маклареном, и вновь скрывается во тьме, но в этот раз Рики не упустит его.  Лиса ведет в свое логово, саму себя обрекая на погибель. Ночные тени гуляют по лесным коридорам, и лишь единственный фонарь на заброшенной заправочной станции слабо освещает пару мест на пустой парковке рядом с набережной, когда два железных мустанга останавливаются друг напротив друга, ослепляя фарами капоты. Рики заглушает мотор машины и выходит, не отрывая взгляда от лисы, что гадюкой стала, приготовясь к смертельному прыжку. Дикий оскал моментально отражает ухмылку на чужом лице — Рики готов напасть в ответ. Сону не спеша приближается к Макларену, в глазах черти пляшут, а движения легкие, плавные, будто запутать, очаровать хотят, и Рики чуть ли не рычит, с трудом подавляя почти животное желание впиться зубами в его шею, отрывая кусок за куском.  — Классная тачка, — сладкий голос по коже табуном мурашек проходится, когда Сону подходит вплотную, поднимается на носочки, чтобы достать до уха Рики, опаляя своим дыханием ледяную от ночного воздуха кожу. — Интересно, кто тебе ее подарил? Парень не выдерживает, хватает лису за талию и, меняя их местами, с силой прижимает к двери Макларена, ударяя его о машину, но Сону не сопротивляется, позволяя Рики так себя вести. Со строптивыми суками по-другому и нельзя: нужно грубо, неистово, с вспыхнувшем пламенем в глазах, чтоб внутрь пробиралось и кровь кипятило. Рики наклоняет голову вбок, ныряет в карамельный омут полуприкрытых глаз, полный смертельных ловушек. Блядский смоки на веках и приоткрытые губы, растянутые в усмешке, одну за другой срывают цепи, заставляя внутреннее чудовище выть и скрести органы, желающее сожрать лису без остатка, обглодать все кости. Рики наклоняется, шумно вдыхает манящий запах, проводит носом по бархатной коже шеи, и зубы его чешутся. Он ощущает льющуюся по яремной вене кровь, чувствует ее на языке, и дикое, необузданное желание ослепляет, вспышками взрываясь перед глазами. — Вероятно, — Сону вздрагивает от глубокого низкого голоса, силясь не закрыть глаза от наслаждения, — тот, кого я втрахивал в капот вчерашней ночью.  Крупная дрожь пробирает все тело, лиса ластится, подставляя шею, ручной притворяется, а Рики с ума сходит, добровольно падает в карамельную бездну, скребется по стенам и выхода не находит. Он впивается в чужие губы невозможные, суку, что сказать что-то собиралась, затыкает, кусает неистово, всю ярость передавая. Сону змеей улыбается, позволяя ему в свой рот залезть, языком по зубам провести. Ладони скользят по крепкой груди, что вздымается часто, и Ким пальцами ощущает бурлящую в венах кровь, такую же горячую, что и его собственная, и он сдерживает чуть не вырвавшийся из уст стон. Этот парень с ума его сведет, если не уже. А сдвиг по фазе у Сону давно, иначе почему при одном только его виде у него колени подгибаются, а в паху разливается тепло? Его хочется целовать и целовать, скользить руками по рельефному телу, запоминая каждый изгиб, а ноги дрожат от желания раздвинуться, чтобы быть заполненным.  Сону давно смирился с мыслью о том, что этот паршивец, бессовестно лапами своими роющий себе пристанище в его сердце, ему нужен. Они в венах друг у друга, связаны на вечность, и никто из них этому не сопротивляется. Но просто так Сону не дастся. Лиса есть лиса. С усмешкой на губах он отталкивает от себя парня, с вкусным чмоком отрывая от своих губ, и щурит глаза. Рики понимает: Сону играет с ним, вызывает на бой, победитель в котором заранее известен. Рики тонет, а Сону не пытается его спасти, собственноручно топит, увлекая в свою нору, свой собственный ад, в котором им и место. — Видимо, в твоих мечтах, — лиса выскальзывает из его рук, забирая с собой тепло, и медленно ложится спиной на капот Макларена. Белоснежные пряди волос рассыпаются по ледяному металлу, который приятно холодит кожу, вибрациями пуская стаи мурашек, что не от холода вовсе. — Но ты можешь попробовать претворить их в жизнь.  Рики скалится, облизывая губы, смотрит исподлобья на разложившегося на его ручном звере парня. Лиса добровольно далась в его руки, запирая саму себя в клетке, подала себя на ужин хищнику. Как опрометчиво, но Рики лишь ухмыляется, ни капли не жалея свою добычу. В любом случае, у него не было выбора изначально. Сону поднимает руки вверх, задирая сетчатую кофту и оголяя плоский живот, отворачивается, полностью открывшись перед Рики, а тот замирает, завидуя лунному свету, что ласкает чужую кожу, ледяными пальцами по ребрам скользит. Луна в любовницы Сону набивается, но Нишимура не тот, кто уступает, покорно попятившись назад; если нужно — против мира попрет, законы природы нарушит, но обзаведется лисой, сам приручит и на цепь возле себя посадит.  Рики в два шага подскакивает к зазнавшемуся Принцу, хватает за его бедра хрупкие, наклоняясь и вдыхая чужой запах, пропитываясь им от и до, с каждым вдохом заполняя легкие. Сону пахнет чем-то сладким — еще одна маскировка пай-мальчика, но каждый из них знает правду: он по щелчку пальцев встанет перед Рики на колени и жалеть их не будет, стирая костяшки в кровь. Сону дышит загнанно, выпуская изо рта клубы пара, инстинктивно раздвигает ноги свои блядские, но Рики рычит, удерживая его на месте, хватает за светлые волосы и прижимает к капоту урчащего Макларена. — Не двигайся, сука, — сквозь стиснутые зубы шипит парень, железной хваткой блокируя любые движения. Сону замирает, словно статуя — шедевр, выкованный своим создателем, самим Богом. Боится пошевелиться, нарваться на гнев Всевышнего, лишь бедрами покачивает, готовый быть распятым на этом самом капоте, и Рики зависает. Ладонь, что размером шире лисьей талии, ложится на живот, подушечками пальцев очерчивая молочную кожу, слишком чистую, непорочную для такой змеюки, что в самое сердце пробралась, перед этим вокруг горла обвиваясь и душа, шипя и не даваясь в руки.  Между телами разгорается пламя, разгоняющее ледяные осколки морозной ночи, и Рики понимает: они в своем котле варятся, предназначенном для обоих, а Сону улыбается ехидно, будто изначально знал, куда они попадут. Рука перемещается на тонкую шею, подрагивая. На подкорке сознания — сжать посильнее. Хватит одного движения, чтобы перекрыть кислород, и Сону чувствует это, под касания подставляясь, заставляет осознать собственную уязвимость, никчемность, слабость перед ним, потому что знает: Рики сам упадет перед ним на колени, передавая поводок от своего ошейника, самолично надетого на шею, прямо в его руки. Рики захлебывается в своем бешенстве, грубым движением переворачивая Принца, и вжимается пахом к чужим ягодицам, чтоб, сука, задохнулся в стонах от одного лишь ощущения его стояка. Сону поворачивает голову назад, сильнее выпячивая задницу. Он горит: пламя окутывает его всего, что о лед в чужих глазах разбивается, распадаясь на искрящиеся угольки, пеплом оседающие на капоте.  — Поздравляю с победой, — срывается с блядски опухших от животного поцелуя губ, пока Рики толкается бедрами, совершая фрикции, измывается над нуждающейся лисой, в то время как у самого стоит до тянущей внизу боли и белых пятен перед глазами.  Нишимура знает: Сону говорит не о гонке. Принц еще полгода назад с ним игру затеял, когда они впервые встретились в Южной Калифорнии во время дебютного заезда Рики. Первая гонка, разрывающие трассу крики бешеных зрителей, новенькие спорткары и жадные кусачие поцелуи с Принцем — все было впервые для Рики в ту ночь, что навечно отпечаталась в его сознании.  — Выиграй в Детройте — шептал тогда Сону, когда тот кусал его шею, пока Принц змеей извивался на его коленях в Тойоте Супре, первой машине брюнета, — и получишь меня.  И на следующий день у порога квартиры Рики ждал его верный черный мустанг, который по сей день рассекает дороги, гоняя под двести пятьдесят, и который послушным питомцем преподнес самого Принца прямо в руки хозяина.  Сону наблюдал: все пять месяцев, что Рики с колен поднимался, колеся по всей стране, завоевывая то, что по праву принадлежит ему, безмолвным зрителем следовал за ним, поджидая, словно Смерть, у финиша. Он был уверен, что Рики, разрываемый главенствующими в гоночном мире псами, не справится, сдастся, заскулив от напора со всех сторон, медленного перекрывающего доступ к кислороду. Но этот сукин сын оказался живучим, и Сону не заметил, как после каждого заезда оказывался под парнем, а его поцелуи-укусы, красными цветами на коже напоминавшие о себе, стали воздухом, наркотиком или что там еще из того, без чего невозможно существовать. Спор, который он сам же придумал, стал вызовом самому себе, и Сону до последнего отказывался признавать поражение, пока его кости не затрещали от недостатка Рики в крови, а кожа заледенела из-за отсутствия гуляющих по телу горячих ладоней. Все естество требовало брюнета, туманило рассудок, и Сону не помнил себя от оргазма, прошибавшего тело, каждую ночь от представления Рики в себе.  Гонку в Детройте ждали оба, осознавая: еще немного, и они сломаются, неспособные жить друг без друга, вместе шагнув в порочный круг. А сейчас Сону плавится в его руках, губу разжевав до крови, лишь бы не вырвался предательский стон, означающий капитуляцию, и Рики, агрессивнее вжимаясь в хрупкие бедра, лишь подтверждал чужие догадки о своем поражении. — Хочешь его, да? — брюнет сильнее вбивается в округлые ягодицы сквозь одежду, наклоняется, прикусывая мочку уха, а Сону вздрагивает, превозмогая порыв потереться бедрами о Макларен, и скулит, когда рука Рики проскальзывает между нагревшимся металлом и его животом, залезая в кожаные штаны. Зубы его обнажаются в оскале, когда Рики ладонью ощущает, что лиса, как сука, течет даже без проникновения, специально выпячивая задницу, пытаясь как можно теснее прижаться к его паху, так сильно желает его член, безмолвно отвечая на его вопрос. Рики самого ломит, разрывает на куски от чужого возбуждения, что наэлектризовывает воздух. Двинешься — по телу разряд в двести двадцать вольт пронесется, вызывая жгучие покалывания. Еще никогда так сильно не хотелось кого-то, как эту гадюку несносную, обнаглевшую донельзя, с мастерством профессиональной бляди выгибающуюся под ним, открывающую рот, словно призывая к действиям. И Рики принимает вызов, когда Сону в голос стонет, окончательно снося ему крышу. Он переворачивает несопротивляющегося Принца на спину, который, молниеносно реагируя, обвивает своими длинными ногами его торс, а руками цепляется за крепкие плечи, тянется к губам, но Рики одним взглядом потемневших глаз останавливает его и, подхватывая за бедра, открывает дверь застоявшегося без движения железного мустанга, садится на водительское прямо с парнем на руках. Сону присасывается к его шее, слепым котенком тычется губами, почти теряя сознание от скорости, с какой мчит Макларен, когда Рики вжимает педаль газа в пол со всей силы, оставляя за собой дымовую завесу.  Тонкая полоска темно-оранжевого цвета сплошной линией огибает горизонт, но не разгоняет темноту, заботливо укрывающую от лишних глаз летящий по трассе спорткар. Брюнет глухо рычит, а его горло сдавливает стоящая в салоне духота от рваных вдохов. Из-за чертовой лисы самообладание, как песок сквозь пальцы, ускользает с каждым ее прикосновением, укусом, засосом, рассыпанными по шее и ключицам, и Рики с треском разрываемой кожи вцепляется в руль, как за спасательный круг, иначе, чувствует, вместо руля вопьется в тело, своими формами дурманящее рассудок. Брюнет силится не зажмурить глаза, когда Сону, переместившись на пассажирское, припадает губами к ширинке, вылизывая член сквозь джинсу, старательно проходясь языком по его очертаниям и вырывая глухие рыки-полустоны сверху. Смеет улыбаться невинно, смотря снизу вверх, изводит, выгибаясь под Рики, а тот едва держится, как бы, с силой сжав в кулаке  светлые пряди, не уткнуть его голову к своей ширинке, чтобы старался, как заправская шлюха, усерднее, потому что член еще заслужить нужно.  Сону не помнит, как упал на жесткую кровать, как оказался прижатым к скрипящему матрасу чужим массивным телом, как начал задыхаться от нехватки воздуха, питаться лишь горячим дыханием, что опаляет его кожу, оставляя ожоги. Треск разрываемой одежды режет сознание, и холод, гуляющий в комнате, набрасывается на оголенные плечи, грудь и живот. Рики остервенело вгрызается в чистейшую, без единой царапины, без следов, кожу, с ума сходя от мысли о том, что лиса хвостом перед другими не виляла, берегла себя, припасая для одного-единственного человека. Сону — послушный зверенок, только воображает, будто он здесь главный. На деле же готовый по одному зову прибежать к хозяину, лечь на спину, задрав конечности, и ждать ласки; скулить, если нужно, призывно ноги раздвигая, как и сейчас, когда Рики, опустившись губами до низа живота, останавливается и подтягивается к его лицу.  — Пожалуйста… — Сону не просит - молит - бедрами подаваясь вверх, отчаянно цепляясь за мощные плечи. Рики подносит руку к его губам, большим пальцем скользя по изгибам, мечтая пустить кровь, чтоб по подбородку и тонкой шее вниз стекала, и слизывать, не упуская ни одной капли. Затем накрывает ладонью, заставляя замолчать.  — Заткнись, — почти ласково произносит брюнет, а в глазах ледяная буря, сталкивающаяся с разгоревшимся пожаром во взгляде напротив. Они не целуются, не касаются друг друга, стараясь захватить как можно больше, — борются за право влезть внутрь, расковырять душу, чтоб навсегда там остаться, присвоить себе. Сону почти не сопротивляется: он изначально был обречен, да и биться ему не хочется. Он уже потерял рассудок, полностью отдаваясь своим желаниям, что сдерживать более не представляется возможным.  Громкий стон слетает с приоткрытых губ и отражается от картонных стен, прорезая тишину, до этого сотрясаемую лишь тяжелыми вздохами, когда Рики стягивает штаны вместе с бельем с Принца, оставляя его полностью обнаженным перед ним. Сону тянется руками к парню, силясь подняться, чтобы снять эту чертову кожанку с него и насладиться, наконец, его мускулистым телом, но брюнет скидывает непрошенные ладони с себя, отстраняясь, и оглядывает фигуру распростертой на кровати лисы, не делая с ее возбуждением абсолютно ничего. Одним своим бездействием утверждая свое главенствующее положение. Он — хозяин, и только по его воле лиса получит удовольствие. И Сону, колени расставляя, полностью открываясь, признает, наконец, свое поражение.  Его стаскивают с кровати, как игрушку, поддерживают за талию, потому что собственные дрожащие ноги не держат, и грубо ставят перед грязным запотевшим зеркалом у шкафа. Рики заводит его руки за спину, скрепляя в замок, тянет до тянущей боли в мышцах, а сам прижимается сзади, встряхивая Принца, чтоб на свое отражение позорное в зеркале смотрел. Сону задыхается от унижения, от прожигающего его душу взгляда черных глаз, что смотрят на него в отражении и упиваются представшим зрелищем, и лишь возбуждается сильнее.  — Посмотри на себя, — горячий шепот впитывается в кожу, проходится по каждому позвонку, а рука на затылке крепко удерживает Сону от того, чтобы запрокинуть голову назад. Пусть наблюдает за собственным триумфальным падением, не смея сводить глаз со своего обнаженного тела. — Наследник корейского престола, всеобщий любимчик. Полюбуйся, сука: твоей гибкости позавидует любая проститутка на трассе, — Сону пытается повернуть голову в сторону Рики, но грубая хватка пресекает любую попытку шевельнуться. Он едва не хнычет от боли и удовольствия, смешанным коктейлем впрыскиваемых внутривенно. — Ты мог быть примером подражания миллионов, но выбрал быть моей личной шлюхой. А сейчас тебя трясет от одной лишь мысли о том, как я буду трахать самого Принца прямо здесь, в дешевом мотеле в богом забытом месте.  Сону скулит и плачет, закатывая глаза, мечтает поскорее ощутить желаемую наполненность. Рики прав: он стал чертовой блядью, у которой в голове перед брюнетом только базовые потребности. Принц теперь — подстилка, а моральные принципы, превратившиеся в пустой звук, воздух, давно забыты.  Горящая в местах укусов кожа начинает остывать, голодая по чужим прикосновениям, и он снова опускается на дно, выгибаясь и прижимаясь к чужому стояку, — сейчас так плевать.  Рики вновь кидает его на кровать, зачесывая волосы назад. Собственное возбуждение бьет по вискам, инстинкты вовсю вопят напасть, поглотить, чтоб внутри остался навечно, чтоб стать единым целым. Он смотрит на Сону, обнаженной змеей распростертому на хрустящих простынях, на его заплаканное лицо и понимает, что только здесь ему и место — абсолютно голым, лежащим перед ним, Рики, скулящим раненым зверем и молящим о большем. Брюнет хмыкает, нависая над манящим телом молочного цвета, и склоняет голову вбок. Теперь его очередь упиваться чужой покорностью. Рики медленно водит пальцем по уже искусанным до крови губам, ловит алые бусинки, размазывая по ним, и слизывает языком, наслаждаясь долгожданным вкусом. Сону едва подрагивает под ним, не смея двигаться, боясь даже дышать рядом с ним — своим хозяином. Рики его покорность все тормоза срывает. Открывшийся вид на доселе скрытые от его взора бедра, ляжки, которые для его зубов предназначены, разрывает цепи одну за другой. Рики чувствует себя бешеной зверюгой, чей ужин давно подан — склонить голову и вкусить, зубы оскалив, потому что все это для него одного.   Брюнет почти ложится на дергающегося от нетерпения Сону, расставляя руки и колени по обеим сторонам от него, и его губы останавливаются в опасной близости от чужих. Собственный член болезненно пульсирует от напряжения, требуя разрядки, но Рики не шевелится, мучая лису, а заодно и себя. Они вместе тонут — вместе будут и удовольствие получать. Сону подчиняется, безвольной куклой расстилается под ним, тянется к желанным губам и хнычет, когда Рики, ухмыляясь, не дает ему того, что он хочет, и роняет голову на подушку.  — И самое интересное… Нишимура давно помешался на его бедрах, талии размером с собственную ладонь, на этих глазах, все в свою черную бездну завлекающих, на бровях заломанных, но чтобы так глубоко, так неистово жаждать его себе — никогда.  — Тебе это чертовски нравится, — заключает брюнет, шепча прямо в губы, и не отстраняется, когда Сону делает очередной выпад и вгрызается, наконец, в его губы, тут же даря рваный стон, передавая жизненную энергию. Звериный поцелуй башню срывает, поволокой застилая глаза, опьяняет сладостным вкусом так, что хочется еще и еще. И в этот раз Рики не откажется от своего. Его пальцы нетерпеливо оглаживают мягкую, как шелк, кожу, ладони по-хозяйски ложатся на бедра и подтягивают к себе, а легкие горят от недостатка воздуха, но никто из них не отстраняется друг от друга. Принц заменяет ему все недостающее в организме, разгоняет кровь по венам, позволяя функционировать, и заполняет стонами каждую клеточку тела, а Сону, игнорируя жажду вдохнуть, целует и целует, не останавливаясь. Отныне Рики — его воздух.  Грубый шлепок по ягодице на миг отрезвляет, но через секунду становится еще жарче, будто Сону в самом Аду, перед дьяволом прогибается, склоняя голову. Он разворачивается и прикусывает губу, сдерживая отчаянно рвущийся наружу стон, когда слышит звук расстегиваемой ширинки. Лиса послушно встает на четвереньки, виляя бедрами, распаляя зверя позади себя, и скулит. Сильный удар тяжелой ладони по нежной коже не холодит, а жжет, ползучими тварями разгоняя адреналин. Еще немного, и он потеряет сознание, упав в постель; Рики стальной хваткой держит за бедра, расстегнув дырявые джинсы и почувствовав долгожданное облегчение.  — Свою сладкую королевскую задницу для меня берег? — брюнет, отвлекшись на секунду, достает тюбик смазки невесть откуда и кидает на простыни рядом, а сам облизывает палец и приставляет его к сжавшейся дырочке, раздвигая ягодицы. Сону дугой выгибается, проглатывает скулеж, и Рики удивляется его нетерпеливости. Как же эта сука, невозмутимая с виду, голодна до члена, кто бы мог подумать. Брюнет ухмыляется и насильно останавливает двигающиеся бедра. — Тише, тише, — глубоким, пробирающим до мурашек голосом говорит Рики, а у самого сонная артерия бешено пульсирует от участившегося сердцебиения. Даже если Сону не сдержал обещание, даже если у него были другие — все равно. Рики убеждает самого себя, что ему плевать, вопреки своим мыслям ощущая, как волнение разъедает его органы, оставляя сквозящую дыру в груди, пока Сону молчит, замерев. — Скажи.  — Все самое лучшее звездному мальчику, верно? — отвечает лисица спустя мгновение, губы свои блядские растягивая в ухмылке, а потом тонет в собственном стоне, когда Рики резко вводит сразу два пальца внутрь, растягивая тугие стенки, потому что кто-то уже давно заигрался. Сону не в том положении, чтобы напоминать о возрасте, а еще он охренеть как зазнался, позволяя себе такое, будучи на четвереньках перед брюнетом. Нишимура нависает сверху, прижимаясь грудью к подрагивающей спине, постепенно ускоряя движения пальцами и вырывая сладкие звуки с чужого рта. Кожанка холодит разгоряченную кожу, остужая пыл, но не сбавляя желание, и Сону насаживается на пальцы, подстраиваясь под темп.  — Хочешь, чтобы я звал тебя хеном? — Рики прикусывает мочку уха, добавляя третий палец, отчего Принц всхлипывает. Тело тут же реагирует на его слова: на головке выступают капли предэякулята, стекая вниз и пачкая смятые простыни. Сону нажал на нужный рычаг, достав свой последний козырь, и сам попал в ловушку. К черту Нишимуру, к черту его длинные пальцы, что по простате бьют нещадно, взрывая звезды перед глазами. К черту его речи, что по телу от слова к слову проводят разряд возбуждения, зная, куда бить, чтобы довести до исступления. Он растоптал, разбил, разрушил Принца, бесцеремонно, не спрашивая, вытащил наружу Ким Сону, до искр перед глазами мечтающего оседлать его, и никто из них не жалеет об этом.  Сону хнычет, не в силах вымолвить и слова. Рики и не требует: его стоны и есть ответ. Его взгляд пожирает части тела одну за другой, пальцы левой руки пересчитывают позвонки, не смея царапать чистую кожу, потому что она создана лишь для укусов и засосов. Лиса воет жалобно, на член просится, и Рики, наконец, внимает ее мольбам. В конце концов, хорошие питомцы всегда получают награду за послушание. Не смея мучить их более, Рики, вытащив мокрые пальцы и вызвав стон разочарования от ярко ощутимой пустоты, приспускает свои джинсы, но не снимает до конца — чтоб Сону не зазнавался, потому что большего, чем трахнуть его в одежде, он не достоин — и щедро выливает смазку на свой каменный член, размазывая по всей длине, потому что какого-то хрена заботится о лисице, несмотря на все мольбы взять его сразу и погрубее — черта с два.  В глазах темнеет, а слух оглушает исступленный крик, когда Рики сантиметр за сантиметром входит в блондина, не торопится, впечатывая свои пальцы в его бедра, чтоб не смел двигаться, а самого колотит, как в передозе, и лишь известная одному богу сила удерживает его оттого, чтобы не начать вбиваться в тело под ним со всей необузданностью, с каждым толчком вырывая стоны, которые Рики с удовольствием сжирает и не давится.  — Быстрее, пожалуйста, — шепчет Сону, совершая очередную попытку насадиться на ствол, что так мучительно медленно двигается в нем, но Рики, конечно же, пресекает их все на корню, полностью останавливаясь и чуть ли не жмурясь от лишающего рассудка чувства узости. Брюнет не движется какое-то время, следя за тем, как локти Принца разъезжаются, а сам он послушным зверьком роняет голову вниз, утыкаясь лбом в подушку. Рики урчит, гладя его по шелковым прядям, одним своим жестом одобряя, показывая: все правильно. Правая рука тянется к животу Сону, практически без усилий подтягивая к себе так, что тот встает на колени, все так же выгибая поясницу. Горячая ладонь скользит по такой же горячей коже груди, пальцами задевая чувствительные соски, отчего тот дергается, хныча и руками цепляясь за все подряд в беспамятстве. Еще пара таких мучительных ласк, и Сону потеряет сознание от перевозбуждения.  — Нет, хен. Мы будем делать это медленно. Первый плавный толчок до упора выбивает воздух из легких, заставляя Сону сжаться на члене, выгибаясь сильнее, а Рики — прорычать от дополнительной стимуляции. Им обоим. Так. Чертовски. Мало. — Вот так, — второй толчок более несдержанный, почти убивший все воздержание, застилает пелену в глазах. Их сердца стучат в унисон, неистово бьются о грудные клетки, а желание становится ощутимым физически. — Один, — шепчет он, совершая третий, снова тягучий, — за другим, — четвертый, рваный. Рики, как и говорил, трахает Сону медленно, лениво, будто это не он сейчас взорвется от жара чужого тела, к которому прижимается, мечтая сорвать с себя всю одежду, чтобы кожа к коже — как и должно быть. Язык его собственнически гуляет по шее, смакуя сладостный вкус кожи, вылизывает пульсирующую вену, пока Сону открывает и закрывает губы в немом стоне. Рука Принца тянется назад, пальцы вплетаются в черные волосы, теряясь среди мокрых от пота прядей, притягивают ближе к себе, будто Сону мечтает быть сожранным, по своей воле сдаваясь, потому что терпеть становится невыносимо.  Единственное окно запотевает, выделяя конденсат и не давая едва забрезжившему рассвету ворваться в их очаг. Дышать становится еще тяжелее, когда Рики, подхватив Сону за бедра, насаживает его на себя до конца, изменив угол проникновения, отчего блондин закатывает глаза, все еще мечтая о грубых толчках. Принц физически ощущает каждую выступающую венку вгоняемого в его тело члена, и ему плохо от нехватки стимуляции — слишком мало, медленно, недостаточно для того, чтобы испытать оргазм. Рики в очередной раз замирает, часто дыша, и Сону беспрекословно повинуется, останавливаясь вместе с ним.  — Послушный лисенок, —  почти нежно улыбается Рики, пряча свою дьявольскую ухмылку, что скрыта от взора наивной лисы. Ослепленная своим желанием, она преданнее любой дрессированной собаки. От вида входящего в Принца ствола кружит голову, и Рики, к его облегчению, не выдерживает. Не выходя из Сону, он укладывает его на успевшую остыть простынь и распахивает кожанку, оставаясь в майке. Ладони Принца мгновенно задирают ненужную ткань, оглаживают стальные грудные мышцы, скользят по твердым кубикам пресса и возвращаются обратно. Рики ложится сверху, не касаясь раскаленного их страстью парня, позволяя ему насладиться своим поджарым телом.  Секунда —  и без того крошечная комната сужается до размеров кровати, которая скрипит с каждым движением его бедер, ударяясь о стену и грозя пробить там дыру.  Рики остервенело вбивается в нуждающееся тело до срывающих голос криков, пронзающих тишину туманного утра, успевшего подкрасться к будоражащей все существо ночи. Сону, словно утопающий, хватается за оголенные плечи, притягиваясь ближе и царапая ногтями спину, а Рики ловит своими губами чужие, целуя жадно, испивая его до самого конца. Они делят дыхание, стоны, возбуждение на двоих, идя ко дну вместе и стремительно взлетая — тоже. И так будет всегда, особенно после того, как Нишимура, который раньше жил гонками, нашел новый смысл. Это не просто страсть, не просто секс. Их связь намного сильнее, глубже — они навеки повязаны, и Рики еще одним толчком, долбя по простате и вызывая очередную порцию удовольствия, доказывает это. И Сону не словами — шире ноги свои невозможно соблазнительные раздвигая — подтверждает, держась за его шею и щедро одаряя брюнета хриплыми стонами. Они вот-вот задохнутся вот так, вместе, пока Сону сам подмахивает бедрами, доводя обоих до точки невозврата, сгорая заживо в их симбиозе, выход откуда сам заколотил, закрыв проход навсегда, а Рики любезно цепями его сердце обвил, навесив свинцовый замок, а ключ в порошок стер.  Что-то внутри Сону ломается, когда он с именем Нишимуры на губах содрогается в бурном оргазме, кончая на свой живот вот так, даже не касаясь себя, и сжимает его член до летающих в воздухе белых искр. Рики рычит, с новой силой вгрызаясь в блестящие губы перед собой, не целуя — пожирая — потому что поцелуев с лисой всегда будет мало. Теперь это наркотик для Рики номер один, от нехватки которого ломает не по-детски, а жажда растет в геометрической прогрессии каждую секунду. От этой зависимости не избавиться, лишь вкалывать и вкалывать очередную дозу, пока не самоуничтожишься от удовольствия, прошибающего организм от и до. Член пульсирует, вновь и вновь терзая обмякшее тело, и Рики, ускоряясь, чувствует подступающий оргазм, неустанно отбирая у Сону необходимый воздух, заставляя кричать прямо ему в губы.  — Давай же, — лиса насквозь видит своего хозяина, нутром чувствует бешеное желание, волнами исходящее от его тела, и помогает ему, в очередной раз сжимаясь вокруг него. Сону хочет этого так же сильно, нуждается в тепле внутри наравне с кислородом, на который они оба наплевали уже давно. — Внутрь. Единственный приказ из уст лисицы, который Рики готов выполнить с удовольствием. Он, не помня себя от дикого вожделения, делает еще несколько глубоких толчков и кончает в него, сжимая чужие бедра до синяков. Сону безвольно содрогается, ощущая наполняющее с последними толчками горячее семя, и устало откидывает голову на подушку, потянув Рики за себя и сплетаясь с ним в ленивом поцелуе. Они не могут оторваться друг от друга даже после оргазма, жажда их не отпускает и не отпустит, никогда не восполнится. Будь воля Рики — он бы спрятал лису в своем логове, собственную нору вырыл, лишь бы мир его не видел, потому что она — для него. Этой ночью он своими руками прицепил ошейник с собственными инициалами на чужой шее, потуже затягивая, чтобы напоминанием себе, а заодно и всем остальным служило каждый день, что Сону всецело принадлежит ему, Нишимуре Рики.  Так было, есть и будет. 

***

Кромка солнечного света беспристрастно оголяет прячущийся в тьме мир, заливая кровавым близстоящие деревья, ветхое здание мотеля и черный Макларен. Рики опирается на перила у входа в их комнату, которую с трудом можно назвать номером, и смотрит вдаль, скучающе бродя взглядом по засохшим кустарникам. Утренний холодный ветер ласкает его обнаженный торс, который еще пару часов назад горел вместе с лисой, мирно спящей внутри, а туман окутывает безлюдную местность, кружа над остывшим за ночь асфальтом. Вчера о нем знал Детройт, сегодня — весь мир. Днём у него не было ничего, а ночью появились слава, триумф, уважение. Принц.  Рики беззвучно усмехается своим мыслям, вдыхая ядовитый дым вместе с почти морозным воздухом. Ночью он глаз не сомкнул, мягко, почти эфемерно, чтобы не разбудить, проводя по оставленным им же следам, красно-синими звездами мерцающими на теле лисы в первых вспышках света. Рики касаниями запоминал каждый изгиб, любовно проводил взглядом по родинкам, неровностям, отпечатывая одну за другой глубоко в душе. Он задыхался там, в комнате, чувствуя острую зависимость смотреть, трогать, целовать, трахать, поэтому сбежал на улицу, дабы избавиться от навязчивых мыслей, поработивших его сознание, но все без толку — отрицать свою нужду бесполезно, потому что сам же поработил, цепями обмотал и к себе прицепил, любезно погладив по головке.  Нишимура делает последнюю затяжку, вдыхая дым глубоко, чтоб пропитал каждую клеточку тела, выветривая лисий вкус и запах, и тушит окурок о перила, гася в себе желание вернуться внутрь и любоваться Сону примерно оставшуюся вечность. Как же просто, оказывается, ломается человек. Помани его пальцем, укажи на свою ширинку, и он тут же примчится, добровольно ложась перед тобой. И ты ломаешься вместе с ним. Рики хотел приручить лису и не заметил, как сам добровольно сдался, угодив в хитро расставленные повсюду сети. С первого дня он, загипнотизированный убийственным взглядом медузы Горгоны, был обречен. Затянув ошейник на шее лисы, Рики поводок от нее к себе привязал, связав так, что не оторвать, не отрезать, не освободиться. Пусть только попробует — Рики голыми руками его к себе пригвоздит, чтоб даже двинуться не смог без разрешения, потому что брюнету без него больше никак.  К черту Ким Сону, к черту его ноги, так привычно, будто был создан для этого, обхватыващие талию Рики, к черту губы, вырывающие стоны, что по позвоночнику волной мурашек проходят, спускаясь и ударяя прямо в пах. К черту его всего и полностью, но это подождет. Их общий секрет поглотила ночь, протыкаемая первыми лучами восходящего солнца и растворившаяся так же незаметно и быстро, как и сигаретный дым в воздухе.  Урчащий звук мотора сотрясает привычное здесь безмолвие, не спрашивая, уничтожая царящий покой, врываясь в убежище лисы и ее хозяина. Красный Альфа Ромео, сливаясь с алым полотном на горизонте, изголодавшимся коршуном стремительно приближается к мотелю, заезжая на пустынную парковку и останавливаясь рядом с Маклареном. Рики не сводит прищуренного взгляда с выходящего из машины Хисына, который с силой хлопает входной дверью, и наклоняет голову вбок. Ноздри Ли бешено вздуваются, он хрустит костяшками пальцев и разминает шею, пронзая ледяным взглядом Рики, а тот его агрессию на подсознательном уровне чувствует.  — Мы не закончили, сосунок, — хмыкает Хисын, останавливаясь в паре метров от брюнета. Невозмутимость его с каждой секундой рвется под натиском наступающей ярости, когда Нишимура достает из пачки еще одну сигарету и равнодушно затягивается, обхватывая губами фильтр, будто вовсе не замечает подошедшего к нему парня. А Рики входит во вкус, легко играя на чужих нервах.  — Старый вожак требует реванша? — раз тронувшая губы усмешка не покидает его все то время, что он смотрит на волка побитого, зубы скалит, показывает превосходство, упиваясь заслуженной властью. Хисын поджимает губу, пропустив колкость, с достоинством проглатывает все унижения: — Ставлю его, — Ли кивает в сторону своего верного коня, отблескивающим бордовым в тени выглянувшего солнца. Рики присвистывает, не выпуская изо рта сигарету. Легендарный спорткар, принесший десяток побед своему хозяину, в обмен на доказательство самому себе, что не все потеряно. Как трогательно. Жаль, что Рики все еще плевать, но, признаться, с каждой вспышкой агрессии Хисына становится все интереснее: кровь закипает от нарастающего азарта, и одержать победу становится делом принципа.  — Смело, — брюнет выдыхает дым прямо в лицо Хисыну, подошедшему на расстояние вытянутой руки. Щупает почву. Испытывает на прочность. Рики не двигается с места, не отводя взгляда с глаз напротив, пожирающих все живое. — И что ты хочешь от меня? Напряжение между ними искрами разлетается в воздухе, молниями стреляя друг в друга: Рики смотрит на него сверху вниз нехотя, будто тот большего не достоин, и Хисын, всем телом напрягаясь, дергается, делая выпад, но замирает в паре сантиметров от его лица. Он чувствует, как захлебывается в собственном гневе, и Рики одним взглядом давит на глотку, не позволяя сделать вдох. Оба понимают: эта гонка будет последней, решающей, в которой финиширует только один, с позором прогнав второго со своей трассы.  Дверь за брюнетом бесшумно открывается, впуская свет в комнату, и из нее так же тихо выходит лиса, закутанная в одеяло. Ключицы ее оголенные тут же притягивают взгляд шакала, и Рики титаническим усилием воли пригвождает себя к асфальту, до скрежета стискивая зубы, а кулаки сжимая до кровавых отметин на тыльных сторонах ладоней. Лису хочется укрыть, спрятать, затолкать в темноту подальше, чтоб только звезды освещали ее притягательное тело, чтоб только Рики мог смотреть и касаться. Сону отныне неприкосновенен, и контрастом выделяющиеся на его белоснежной коже засосы вкупе с укусами ярче слов показывают его принадлежность к брюнету.  — Его, — хищно улыбается Хисын, указывая на замершего Сону. — Я хочу его.  Рики вторит его оскалу, в две глубоких затяжки приканчивая сигарету до обжигающего пальцы окурка, бросает его в сторону и глотает дым, насквозь пропитываясь ядом. Внутри бушует шторм, снося все самообладание к чертям собачьим, а кости ломит до хруста от клокочущего внутри гнева.  — Идет. Рики не просто унизит Хисына, одержав очередную победу, — он глотку ему перегрызет, чтоб тот скулил от боли, и заставит смотреть на то, как он в ошметках былой славы барахтается, подавиться ими. Нишимура сделает так, чтобы Хисын забыл дорогу в гоночный мир, до дрожи боясь не только соревноваться, но и руль в руках держать, потому что посмел позариться не на просто чужое — законно принадлежащее ему, Рики.  Он его собственноручно сломает, разобьет, оставив позади Макларена пыль, насильно в горло запихивая, а затем прихватит именитый Альфа Ромео, втрахивая лисицу в кроваво-красный капот на глазах опозоренного.  — Потом померяетесь членами, зайки, — доносится в стороне, и оба поворачивают головы: между Маклареном и Альфа Ромео —  только что подъехавший Мустанг, отливающий танцующими красно-синими солнечными зайчиками по асфальту. Вышедший из машины Сонхун стоит, скрестив руки и опираясь бедром о боковину, и закатывает глаза. — Пять утра, черт возьми.  Хисын сжимает челюсти, играя желваками на лице, прожигает очередную дыру в том, которого, будь его воля, в порошок бы стер прямо здесь. Ничего, он сравняет юнца с асфальтом, забрав его суку себе, наиграется вдоволь, унизя так же, как и его этой ночью, которая такие грехи не прощает. Клеймо позора, распылив радиацию в организме, навечно будет жечь органы, напоминая о величайшем провале. Хисын ни за что не допустит такого. В тень, не забрав Нишимуру с собой, не уйдет, не спрячется, поджав хвост, как трус последний. Не заезд — кровавое побоище их ждет, судьей которого станет судьба.  — Это было горячо, — доносится сзади страстный шепот, и Рики отмирает с первым поцелуем, оставленным на лопатке. Теплые ладони очерчивают напряженный пресс, опускаясь к кромке джинс. Губы выцеловывают рельефную спину, а пальцы цепляются за ширинку, неторопливо тянут вниз. Рики делает глубокий вдох, ощутив, как кровь приливает к члену, дернувшемуся от ласки. — Настолько, что я хочу тебе отсосать.  Брюнет с рыком разворачивается к хитро прищурившейся лисе, черными зрачками утыкаясь в блестящие от слюны губы, и представляет, как красиво Сону будет брать в рот. Рики сглатывает, когда тот медленно опускается на колени, не сводя глаз с него. Возбуждение прошивает все его тело насквозь, болезненно отдаваясь в паху. Ему этот взгляд с поволокой из-под черных ресниц теперь в самых мокрых снах будет сниться, до пульсирующего стояка по утрам. Рики, будто в тумане, тянет руку к Сону, гладя укрощенного зверька по макушке, опускается ниже, очерчивая скулу, а тот, послушный, приникает ближе, чуть ли не урчит от касаний.  Сону знает: Рики ни за что не проиграет, не отдаст его никому — не после этой ночи, что навеки их связала, навесив свинцовые цепи друг на друга, привязав к одному камню, что утягивает их обоих на дно. А потому мурчит в его руках, любезно дарящих ледяные прикосновения, греет собственным теплом, что в пожар разгорелся, стоило ветру разогнать угольки. Рики смотрит на него, как на самую красивую статуэтку в мире, гладит по щеке фарфоровой, чтобы в следующую секунду разбить пощечиной, оставляя розовый след, а другой рукой, вплетая пальцы в белоснежные волосы, с силой прижимает к стояку в штанах.  — Вперед, лисенок.