Банка с пауками

Психоз. Слишком громкое слово для моих непримечательных впаданий в так называемое состояние потока. Я не жаловал преувеличений. Всё происходящее происходило лишь потому, что я давал себе на то внутренее позволение. И мои бесы все вместе подписывали соглашение. Запуск схождения с ума. — У него восемь ног... Он не отбрасывает тени... Кони! Ложки! Хвать, брать, копать, рукоять, лепетать, стонать, кусать, кровать... Блядь! — орал я невменяемо, а зубы блестели в полумраке. Кажется, по щеке текла слюна. Я выгнулся дугой на кровати. Меня будто толкнули в бочину, я покатился и, сделав пол оборота телом, грохнулся на пол. Поток блестел ярче моих зубов или слюней. Более того, он был ярче солнца. Я будто смотрел на солнце через лупу в попытке найти темное пятно, похожее на котёнка. Котенка не было. Была смерть. Или смерти уже не было? Да какая к черту смерть! На двери было выцарапанно "Ты умрёшь" косыми печатными буквами. Но я собирался доказать, что это не правда. Я не умру. А если и умру, об этом никто не узнает. Как хозяева не знают, что с их двадцатилетней кошкой, которая вдруг сбежала из дома и больше не вернулась. Детям говорят, что её кто-то забрал. А взрослые сами своим словам не верят. Кусают губы и скорбят в молчании. Догадываются. Но точно ведь не знают! Поток мне нравился. Мне не нужно было ничего контролировать и думать. И отключался я быстро. А когда спал, не думал. За это я и ценил поток. Он снимал с меня оковы, дарованные разумностью. Ведь от рождения я был обречён мыслить связно. И полностью отключить это свойство природы не мог. Но когда поток меня забирал, я ощущал себя счастливым. Проваливаясь в сон, я видел красные кудри. Я не думал о них. Я правда их видел. Ощущал их текстуру и запах. Тот, что не мог почувствовать ранее. Поток был ко мне благодушен. Он даровал то, чем я не мог насладиться, ограниченный условиями и правилами. — Я скучал, — мой третий апостол. Он улыбался мне и тянулся к лицу руками. А я... моментально забыл, откуда я. И хорошо, что забыл. Это позволяло без искажений воспринять концентрат приторного наслаждения моментом. Будто бы он первый после рождения. И до него ничего не было.

***

И в целом всё было нормально. Слёз не было. Страха тоже. Почти никаких чувств, кроме желания. Какого-то маниакального, клинического, концентрированного и до невозможного обречённого. Музыка продолжала литься по комнате, но едва ли была воспринимаема. Меня носило из угла в угол так, будто ноги пытались до идеальной точности измерить все параметры комнаты. Мог бы — полез бы на потолок. Честное слово. Руку странно пекло и жарило. Такое мягкое и теплое чувство. Сустав локтя ныл, а кожа щипала немного. Но в целом, всё было в порядке. Я носился с этой рукой во все стороны так, будто под рукавом было спрятано нечто сокровенное, такое важное, требующее бережной ответственности и спекулятивной внимательности. Нечто вроде кусочка золота или алмаза. Сама по себе рука висела как-то неестественно и атрофированно. В целом тело функционировало и шевелилось легко. А эта чертова рука была до безобразного неподвижна. И мертва. Но она была самой тёплой частью тела. Всё остальное так мерзло, что мурашки почти что вжились в кожу, став ее нормальной текстурной характеристикой. Бесконечное уледенение. И пустота. Изнутри ничего не грело. Смех лился под глупую музыку. Я танцевал и говорил сам с собой. Но всё это было так глупо и невозможно бессмысленно. Как если бы вы тонули с огромной пробоиной в лодке, но продолжали мурлыкать себе под нос мелодию из "Титаника" и смеяться. С другой стороны, смех и слезы были для меня единственными способами справиться. Более того. Способами просто быть. Плакать не хотелось уже. Ох, это иногда так надоедает. Особенно мужчинам. Им перманентная слабость не приходится по вкусу. И с каждым разом слезы становятся какими-то... менее ценными что ли. Из рукава что-то будто бы выползало холодной темной змеёй. Оно искало для себя путь, а от того двигалось медленно. Но вместе с этой темной сущностью, как ни странно, не уходило ничего. Ну, а чему уходить, в прочем? Если изнутри я до мерзкого пустой давным-давно. Пальцы не хотели шевелиться. Больно не было совсем. Но движения будто заставляли эту сущность уходить быстрее. А я этого не хотел. В конце концов, с ней было теплее. Я будто усвоил новое правило сортировки на хорошее и плохое, и теперь мне срочно нужно пересортировать всю свою жизнь Поток меня выплюнет рано или поздно. Пожуёт и выплюнет. Но я буду помнить то, как хорошо мне было у него во рту и на зубах. Я буду помнить, как кости крошились и я лишался каркаса. Потом будет тяжело привыкнуть к чувству, что опора на месте. Но это было прекрасно. О, моё ночное рандеву... Мое завтра не наступит завтра. Моему завтра нужно созреть. Я лишь жду и стараюсь его не спугнуть. Однажды случится что я проснусь в своём утопичном завтра. А пока я лишь ищу мосты.

***

Я увидел себя. Сквозь пелену слёз, вызванных злокачественным образованием среди моих нейронных связей. Разум тлел. А он, то есть я, сначала долго стучал в двери, запертые на щеколду. А я, то есть тоже я, перестал плакать. Сидел тихо, мрачно и отчасти натянуто. Он ругнулся моим голосом. Я одними губами прошептал, вторя ему в одночасье, это простое ругательство. Глаза округлились. Я утер нос рукавом и совсем притих. — Шуточки шутим, — ворчливо и раздраженно прозвучало за дверью. Я заметил, что шарфа не было на крючке. Как и моей куртки. Как и моей сумки. На мне их тоже не было. Раздались удаляющиеся от комнаты шаги и подозрительно знакомый лязг. Мой лязг. Я сощурился. Но сказать ничего не мог. И думать ничего не мог. Я думал о том, кто вздумал залезть в мою комнату и запереться. И злился. Но ведь я уже был в комнате... Значит, об этом думал он. Он, который я. Что? Потом я увидел себя. Он выбил щеколду плечом и распахнул двери. Мне стало больно. Но спине всё ещё было как-то тепло и твердо. И то ли я стоял в дверях, то ли сидел под батареей, я так и не понял. Я понял лишь одно. Я не мог себе представить чтобы мне самому хватило сил выбить двери с разбега. Другому мне хватило не только силы. Хватило и смелости смотреть на меня с жалостью, с презрением. Я смотрел волком. Как в зеркало. Как пьяный. Как умалишённый. Музыка играла то ли в моей голове, то ли откуда-то снаружи. В комнате качнулся разом весь воздух. Повеяло холодом. А моей спине всё ещё было тепло. А плечу всё ещё больно. А слёзы катились по щекам. И этот лязг. — Я стучался. Четырежды, — мой, но такой чужой голос снова качнул воздух. Он ткнул в меня указательным пальцем и выгнул бровь укоризненно, подчеркивая последнее слово не только интонацией, но и мимикой. — Дождался, — я улыбнулся так широко, что челюсть хрустнула. И красные от слёз щёки приобрели эти идотские ямочки. Я знал это. Я видел это с другой стороны. Потому что он видел.