Банка с пауками

Между нами повис некий звон. И тише он никак не становится. Кажется, он так никуда и не денется, сколько не прогоняй. На меня ласково и лукаво смотрит моя опрометчивость. Я сам бросился щучкой в неведомый омут. И, ударившись головой о камни, перестал уже окончательно что-либо понимать. Хотя мне было так хорошо. Когда-то. Недолго. Время идёт, я забываю то, что было. Забываю, ради чего всё это затеялось. И что такого особенного я получил. И стоило ли оно того, что есть сейчас. А сейчас беспомощные ноги цепенеют. Но я все равно пытаюсь ими идти, нести себя дальше, только бы не упасть в ближайший сугроб. Главное не сдать позиций раньше времени. Доковылять до чего-то. Пока не знаю, до чего. Пойму, когда доковыляю. Оборачиваясь назад, я вижу краем глаза, что где-то там, теперь уже далеко, в том приятном и ласковом месте, я оставил таки частичку своей души. Она так и не встала с места. Лежит среди зелёных колосьев. А её и не видно со стороны. И ей хорошо. Где-то там, откуда я давно ушёл, пусть и не хотел, ей по сей день хорошо. А я плачу по счетам за этот временный микро рай. Моя голова постепенно пустеет. Страх сжимает горло. Сил и желаний, стремлений и движений остается всё меньше. Я ухожу в некий режим энергосбережения. Я ухожу в тень. Я прячусь. Я сворачиваюсь в клубок. Я почти умираю, но опять не до конца, в чём, наверное, главная проблема. И всё это для того, чтобы только изредка оглядываться и сквозь туман пытаться разглядеть ушедшее. Тот маленький островок переоценённого или недооценённого счастья. Тот лоскуток жизни среди бессмысленного существования до и после. Печально только осознание собственной мелочности. Печально понимать эту ограниченность своего же разума. Который ничего лучшего уже не хочет. Ему бы только назад. Туда, где было хорошо. А не вперёд, искать новое, но другое "хорошо". Между нами повис этот блядский звон. И ему уже никак не помочь. Можно только смириться. И слышать. Слышать. До самого конца. Помнить мутно. Молчать. Пытаться не думать, но все равно думать. Бить себя по рукам и по губам. Корить себя. Пытаться заставить не слышать. Но слышать тем не менее. Ведь себя не перепрошить. И заново не переиграть. Такая глупая, банальная и бессмысленная тоска. Раньше я тосковал по тому, чего не было. И в этом был хотя бы шарм, пусть не было смысла. Теперь тоскую по тому, что случилось и прошло. Шарма больше нет, а смысл скуден и весьма посредственен. Всё как у всех. Прожил некоторый счастливый миг и теперь дрочу на усопшее воспоминание. Как самый скучный на свете человек. А ты... Не позволь мне снова сказать это вслух. Снова произнести изношенное признание, которое так часто ранее звучало из моих потрескавшихся и подгнивающих губ. Не позволь мне договорить. Оборви на полуслове. Не разрешай мне думать эту мешающую мысль. Эту назойливую, неправильную, ненужную мысль, которая испортила наше хрупкое нечто, гармонично распространяющееся по воздуху во временно общих и делимых на нас двоих помещениях. Эта мысль, короткая, незначительная, умещающаяся в паре слов, ломает наш нежный баланс. Порочит ту самобытную гармонию, что сформировалась без лишних намёков и противных недосказанностей. Я принял твой уклад, а значит нарушаю этой мыслью договор. Обескровленный труп моей дочери тянет с собою поток чернеющих с каждым днём вод. Моя дочь не должна была существовать. Но я её создал. Слепил из того, что было. Невольно, но посвятил всё же тебе. Но тебе эта ответственность ни к чему. И мне пришлось её убить. Я просто должен был её убить. Она не человек, так что не жалко. Но она моё творение, а потому нечто внутри всё-таки отзывается. Гадкими излишними эмоциями. Человеческим чувствованием. Я хотел бы чтобы наши общие ликования и сверкающие улыбки вылились в несколько более устойчивые радости. Но этого не случилось, не должно было. Это тот устав, который я обязался положить на себя. И всё, что мне остаётся, это довольствоваться малым. Без излишеств. И может быть, этого тоже должно хватать. Так я не стану избалованным. Так я не привыкну к истинному счастью. И буду ценить веками все его крупицы.

***

И всё-таки, как бы я не старался, я уже не мог полноценно стать собой, тем собой, каким я был до. Всё, кажется, уже встало на места. Всё давно упорядочено после такой отвратительно встряски, которая навела полный хаос и многое испортила. И всё теперь хорошо. Но животного голода уже не унять. Этого почти неудержимого желания, которое углями тлеет где-то на дне души и всё никак не погаснет само, а пробуешь дуть — только сильнее печёт. От него не избавиться. И эта едва ли терпимая ломка по тому, что более недоступно, теперь никуда не уйдет. Она будет приходить в гости то чаще, то реже. Но никогда не распрощается. Она будет настигать в случайные моменты. В те, когда до боли хочется чужого тела рядом. В те, когда сквозняка вокруг слишком много, как и воздуха. В те, когда скучно или одиноко. А одиноко теперь всегда. Можно танцевать и кричать, касаясь кого-нибудь другого, можно слиться со светом и запахом чужих духов, можно раствориться в алкоголе, можно отбросить любые мысли вместе со стыдом. Но там, на самом дне, всегда будут напоминать о себе эти угли. Которые ждут и жаждут встретиться в толпе с тем, кого никогда здесь не будет. Ноги, вычерчивая кривые траектории на полу, будут ждать старых зубов и укусов. Шея, едва удерживая голову, которой так хочется мотать во все стороны, будет ждать засосов и мокрого языка. Уши, что теперь слышат только музыку, будут ждать чужих стонов. А тело и душа никогда не перестанут надеяться и верить. Что когда-нибудь ещё испытают это снова. С тем, кого так долго хотят и не получают. Но сколько бы алкоголя не было выпито, пальцы так и не посмеют набрать это, лишенное любого уважения к себе и гордости, сообщение. Хотя иногда так хочется. "Давай снова потрахаемся и сделаем вид, что этого не было. Пожалуйста."

***

Странное чувство ползло калечной собакой по грудной клетке, подступая неизбежно к горлу, чтобы укусить и перекрыть воздух. То ли тошноты, то ли микросудороги, то ли просто банальной дрожи. — Тебе не холодно? Нет, холодно не было ни капли. Горели нитки, тлел кончик сигареты. Этого было вполне достаточно, чтобы не замерзнуть. Хотя, откровенно, и без этого всего было бы тоже вполне комфортно. Вообще странно. Наверху сохнет бельё. Где-то там далеко и недосягаемо — самый дорогой человек лежит под капельницей. А здесь — стоять и слушать о чужом сексе. И в наушник набатом стучит "Я ненавижу тебя". — Если не хочешь или тебе неприятно, я могу тебя не грузить. Но разве помог отказ? Нет, не помог. И эта наполненная тоскливым смешками лекция продолжала литься в одно ухо, не имея возможности вылиться верез другое, потому что там "Я ненавижу тебя". — Как сам? Ответ — пожимание плечами. Более глубокий и неозвученный: "Не хочу ничего рассказывать". А после захлопнувшейся двери — уже привычный всему обществу и всем известный со средней, а то и с младшей школы фаллический жест. И на любую физическую боль стало плевать. Спасибо за сигареты.

***

Я тебя всё ещё ненавижу, если что. Но это уже гораздо более притупившееся чувство. Несколько похоже на сколотый зуб, что когда-то резал язык до крови, а сейчас уже просто царапает или натирает. Однажды придет время и совсем перестанет докучать. Но пока что. Я тебя ещё ненавижу. Густо, тягуче, тяжело. Но не надрывно, не страшно, не больно. Ты — лампочка над моей головой, раскачивающаяся на длинном проводе. Мигающая и заставляющая тени гибко выплясывать по стенам. Создающая иллюзию солнца. Но едва ли греющая хоть немного. Каждая твоя искра — холодная короткая вспышка в моих глазах, затухающая и застывающая как восхитительное зрелище. Но не более того. Больше — ничего. Настоящего тепла с тобой нет. Ненависть к тебе — большая и клейкая масса, что застывает на открытом воздухе. Главное не трогать и не перемешивать, иначе не сработает. Но можно раскатать по столу в тонкий пласт, подождать и получить хрупкий блин. А можно слепить из неё мерзопакостного чертёнка, а потом с высыханием отломать и расколоть ему голову. А можно... В прочем, это не важно. Можно придумать многое, но на самом деле сделать можно только одно. И я пока не знаю, что именно делать, потому просто жду и смотрю на эту массу. И трогаю её. Чтоб не застыла раньше, чем я решу. Плевки кровью, желчью и густой слюной однажды закончатся. Останутся только беглые взгляды без мысли и сухой смех. Я выздоровею. Но пока — постель, горячий кофе и сигарета в зубах. А там уж разберёмся кому чего положено и где уложено. Там посмотрим. Однажды мы снова встретимся. Я знаю это, хотя, может быть, и не хотел такого. Просто мы не можем вот так взять и исчезнуть из жизни друг друга. Нас все равно сведет вместе какое-нибудь событие. Но это не значит, что мы заговорим друг с другом так же, как раньше. Как минимум потому, что будем совсем другими людьми. А как максимум — наше взаимодействие не будет таким же чистым, как первое. Оно будет пропущено через призму прошлых взаимоотношений. Я буду сидеть где-то в траве, сложив ноги кое-как. Раньше они не болели, но тогда точно будут. Вокруг будут кружить знакомые и незнакомые лица. Знакомых, конечно, будет больше, чем раньше. Будет литься бессмысленная болтовня. И я уже не стану застенчиво и скромно молчать. Мой голос станет грубее, шутки развязнее, а поведение в целом — увереннее. Ты пройдешь мимо, может быть, попросив сигарету. Наверное, это будет последним поводом, по которому ты сможешь ко мне обратиться. Ведь другие себя уже исчерпали, а новых появиться не может. И даже когда я протяну тебе эту сигарету, между нами всё ещё останется зиять эта пропасть, навязчиво намекая, что ближе нам уже никогда не быть. Я снова почувствую злость. Отчаянную, наполненную усталостью. Это испортит мне настроение на короткий отрезок времени. Но бысто забудется. Должно. Не знаю, что будешь чувствовать ты. Но почему-то надеюсь, что тебе будет хуже, чем мне. Просто потому что раньше я отдувался за двоих.

***

Когда это снова случилось, мне казалось, что я уже давно готов. Только вот готовность эта была иллюзией в моей голове. Которая потом нехило так стукнулась о случай и шмякнулась дохлой птицей, попавшей по чистой несчастливой случайности в турбину самолета. Моё лицо исказилось, испытывающее все известные и неизвестные чувства. Я поднял глаза к небу, беспомощно и тихо завыв. Ну за что мне это опять?.. Он заметил. И это было самое удручающее. Я пытался сбежать, хотя далеко всё-равно не получилось бы. Ревел. Когда слёзы кончились — сидел молча, поджав колени, хлюпая носом и внутри тихонько подгнивая. Потом — истерически смеялся. Дальше было только пиво и весёлое забвение. Не слишком весёлое чтобы говорить, что мне стало однозначно хорошо. Но достаточно весёлое чтобы притупить это бессмысленное блядское внутреннее угнетение, которое мне хотелось уже наконец отрезать, как иссохшую пуповину. Когда ему в лицо швырнули жменей конфет, я, к счастью, не подумал о том, что мне его жаль. Но и не засмеялся от увиденного. Я только вспомнил о том, как мне однажды так же прилетело конфетами по лицу. Лет в десять, наверное. А потом снова прилетело, уже в восемнадцать. Чутка тошнило от того, что я всё ещё ставил себя на его место. Зачем-то. В этом не было смысла, ведь я всё равно не стал от того понимать его лучше. И тем не менее всё, что с ним случалось, я мысленно примерял на себя. Мне было лучше, когда я знал его лишь поверхностно. Когда не копался и не тормошил его нутро, пытаясь оттуда что-то интересное вытащить. Когда я видел его чистым и новым, не искаженным сквозь призму прошлого опыта. Когда мы были ещё чужими друг другу. Мне было лучше, когда я был сам по себе.