Синим пламенем

— Эй, Леви! — дверь в комнату приоткрылась, и Аккерман предпочел бы оглохнуть, чем слышать этот голос. Бывший командир особого отряда разведкорпуса, а теперь изуродованный борьбой ветеран отвернул голову к стене. У него нет ни малейшего желания смотреть на пришедшего. — Не против, если я составлю тебе компанию? — Зик неловко почесывал затылок, переминаясь с ноги на ногу у входа. Он знал, что прием будет не самым радушным. Знал, что чувствует Леви по отношению к нему. Знал, что ничем хорошим эта встреча не закончится. Знал, но все равно пришел. Это его крест до конца жизни — смотреть на последствия своих ошибок. Смотреть и осознавать, что он собственными руками загубил не только жизнь Аккермана, но и свою собственную. — Спишь что-ли? Странно, обычно ты просыпаешься рано, — усмехнулся в своей привычно-снисходительной манере Йегер. Наверное, он слишком долго топтался на месте? Пора бы уже пройти внутрь. Комната Леви не пестрила роскошью: из мебели только старая кровать, шкаф, несколько полок и стол. В углу стояла пара костылей, рядом с кроватью — инвалидная коляска. На столе лекарства и стакан воды. В шкафу немногочисленная одежда. На полке аптечка. Даже две. Абсолютно безжизненная спальня, больше похожая на больничную палату. Впрочем, хозяин от нее мало чем отличался — такой же разбитый и уставший от жизни, как бледные стены этого тусклого помещения. Ответом на вопрос Зика стало молчание. Очень громкое молчание. Молчание, полное ненависти и презрения. Бывший звероподобный аккуратно, по-партизански подходил ближе к постели. В его руках тихо шуршал пакет. — Я принес тебе немного фруктов. Слышал, цитрусовые полезны для здоровья. Да и у вас на острове с сельхозом было туговато… — Убирайся. Предупреждение. Почти угроза. Сигнал об опасности. Добродушная улыбка на лице Йегера стала напряженнее. Пришлось сделать над собой усилие, чтобы не показать, как глубоко кольнуло в сердце одно-единственное слово. Он снова не рад его видеть. Снова не хочет подпускать к себе. Снова напоминает, что молить о прощении всегда было бессмысленно. — Убирайся, — повторил Аккерман с бóльшим напором. Он так и не посмотрел на гостя с момента его прихода. Да и зачем ему это? Мало удовольствия смотреть на эту мерзкую обезьянью рожу. Еще меньше — осознавать, что нельзя снова, как в той повозке, мучительно отрезать ему конечности и наносить самые глубокие увечья. Этот ублюдок отделался слишком легко. Он не заслуживает «второго шанса», который ему любезно предоставили всепрощающие уроды. Эта обезьяна не заслуживает жизни в принципе. Почему он имеет возможность ходить под мирным небом, а отдавший за это всего себя Эрвин… похоронен в братской могиле за морем. Леви даже не может его навестить… — Не будь так груб, — наигранно-беззаботно произнес Йегер, — Я ведь пришел с миром. Звероподобный опустил пакет на стол, передвинул стоящий рядом стул ближе к кровати. Присел, глядя на лежащего сверху вниз. И даже в таком положении Аккерман был невероятно красив. — Голоден? Наверняка да. Мне передали, что в последний раз ты ел вчера до заката, — но ответом стала лишь тишина. Зик тихо вздохнул, очерчивая взглядом острые углы напряженного лица Леви. — А бинты? Ни один не спадает? Все нормально? — молчание. — Может, болит что-то? Здесь есть обезбаливающие, я… — Не делай из меня немощного инвалида, — прорычал капитан. Перебинтованными руками он оперся о жесткий матрас, сел на постель и впервые за встречу поднял глаза на гостя. Его зрачки, как черная дыра, засасывали Зика в свои недры, прожигали ненавистными огнями, топили в своей безжизненной пустоте. — На службе поблажек не давали даже безруким и безногим. Не сюсюкайся со мной, как главный страдалец-пацифист. Кровь на твоих руках никогда не отмыть. Каждое слово, каждый звук вонзал в Зика сотни клинков. Он знал. Он все это прекрасно знал. Его грехи не искупить даже после смерти. Он был готов принять любое наказание… кроме невыносимого отвращения в глазах, которые так сильно любил. Нет, конечно, Йегер всегда понимал, что им не по пути. Война… слишком беспощадна для союза противоположностей. Особенно когда это столетний беспорядочный геноцид. Особенно когда на твоей совести смерть самого дорогого человека в чьей-то жизни. Звероподобный потянул руку — забывшись, хотел успокоить осторожным касанием. Но его ладонь грубо остановили звонким ударом. Даже прикованный к инвалидной коляске Аккерман сохранил остатки физической мощи. Воистину самый сильный человек, которого Зик когда-либо встречал. И обожженная болью кожа горела лишь восхищением. — Да, ты прав, — мужчина опустил голову. Сил улыбаться почти не осталось. — Ты абсолютно прав. Еще несколько минут они провели в напряженном молчании. Леви скрестил руки, вновь отвернувшись от нежеланного гостя. Йегер запоминал очертания его образа, бережно сохраняя в памяти каждый сантиметр изломанного тела. — Уходи, — тихо, почти шепотом произнес капитан. — Я ни за что не приму чувства того, кто растоптал тысячи чужих. По щеке Зика медленно покатилась слеза. Аккерман всегда умел бить в самые уязвимые места. И каждый удар все сильнее, все больнее отпечатывался в сознании, сжимал, выворачивал сердце и всего Зика наизнанку. Он заслужил. Заслужил из раза в раз слушать, как его любовь горит синим пламенем. Пламенем дьявола Парадиза, над которым поиздевалась собственная судьба. Йегер предпочел бы мучительно умереть от его рук, чем жить, осознавая, что, несмотря на фактическую близость, их разделяет огромная пропасть. Звероподобный приподнял очки, неловко вытирая влагу с лица. — Да, я помню… прости, — нервный смешок. — Тогда, если тебе ничего не нужно, я… пойду? Ответом послужил молчаливый отворот головы. Уходящий силуэт Зика не проводили даже взглядом. В этой безжизненной комнате мучительно умирала последняя надежда на счастливый конец.