Нескончаемые танцы

Любая их встреча, любое их взаимодействие всегда было лишь частью бесконечного, нескончаемого танца. Он начался ещё в тот момент, когда великая сила, предназначенная для первого, была беспощадно разорвана и отдана в чужие руки. Танец этот начался ещё тогда, хотя взял длительный вынужденный перерыв, но и этот антракт не мог длиться вечно. Танец этот был рваным, невозможным, ужасающим и громоздким. Один из танцоров привык к размеренным вальсам, к ровному ритму и выученным до последней мелочи правилам, другой же так долго сидел в тишине заточения, что забыл все движения. У музыки не было ритма, вся она была построена на неустойчивых ступенях, и никакое из режущих ухо трезвучий так и не увидело даже одним глазом столь желанной тоники. Высота звука то взлетала к самым звёздам, то врывалась в землю и пропадала в неизвестных глубинах. К мелодии примешивались завывания, вскрики, разрывающие воздух удары и металлический скрежет. Этот танец начался ужасно давно, так давно, что первое его движение уже никто не помнит. Эта смесь драки, избиения, короткой ласки и нескончаемого отчаяния вперемешку с разочарованием прекратится лишь тогда, когда её уже будет некому исполнить. Движения столь странны и невообразимы, что если танцоры, исполняющие его, пройдут в один момент друг сквозь друга, то это никого не удивит. Этот танец продолжится, даже если рухнет потолок, если провалится сцена, если в зале не останется ни одного зрителя. Музыка, сопровождающая этот танец, всегда была живой: разбивались друг об друга тарелки, задыхался трубач, шеи скрипачей изнывали от длительного напряжения, трубы органа лопались от извергаемых из них звуков. В этом оркестре, который не могла бы никогда вместить ни одна оркестровая яма, были все инструменты, малейшая их разновидность, и все они играли одновременно; пальцы дирижёра дрожали, из глаз лились слёзы, и уши ничего не слышали, кроме дьявольского, неподвластного никакому контролю гула. Танец этот мог бы исправиться, приобрести некоторую гармонию, некоторый порядок, но ни один из его исполнителей не желал идти на уступки. Второй из них следовал чётким правилам, выдерживал ритм и передвигался исключительно по заученной наизусть траектории, первый же дико хохотал и наступал всем, кому мог дотянуться, на ноги, выпускал когти и срывал голову со своих плеч; он исполнял неповторимые фуэте, исчисляемые десятками, после чего снова возвращаясь к дёрганым, пугающим движениям. Первый из танцоров не переставая смеялся, кричал, ругался, злословил и рычал. Второй большую часть времени хранил молчание, ужасаясь и пытаясь с отвращением отшатнуться. Один из них в бешеном порыве хватал другого с такой силой, что, казалось, хотел оторвать ему что-нибудь. Другой же больше боязливо, чем аккуратно, прикасался к чужим пальцам, пытаясь следовать хоть сбитому и уродливому, но немного привычному ему ритму; он терпит отдавленные ноги, терпит исцарапанные ладони, его лицо начинает опухать от слёз, но он терпит. Почему он терпит? Почему не прекратит это безобразие? Раз он не может покорить, то остаётся покориться; если он не может устоять, то остаётся уступить. Да, прекрасные мысли о всепобеждающей, прекрасной и абсолютной правде волнуют его голову, и он следует им, он уверен в них. Ведь добро всегда побеждает зло, ведь хорошее неизбежно возносится, выигрывая битву! Но от этой уверенности не исчезают натёртые непрекращающимся движением мозоли и не утихает отвратительный гул лопающихся струн и срывающихся на верхних нотах голосов; хорошее, доброе, правильное и добросовестное не сияют ярко, затмеваются. Вера не спасает его, правда не торжествует и не одерживает победу; в этой дикой пляске нет места справедливости и достоинству, лишь разбрызганные грязными, яркими красками раздор и сумасшествие цветут. Сопротивление бесполезно, неповиновение бессмысленно; счастье в том виде, в котором он его жаждет, невозможно, пока существует этот невозможный дуэт, пока они смотрят друг другу в глаза и вслушиваются в голоса друг друга. Разочарование неизбежно, принятие бесспорно, и счастье, запятнанное ложью, счастье, которого он так страшится, неотвратимо. Но он до последнего рисует шагами квадрат и позволяет наступать себе на ноги. Весь его начищенный парадный костюм, надетый специально для этого выступления, изорван, искалечен, извращён. Белое уже давно не чистое и даже не сероватое. Его правда совсем не абсолютна и не неоспорима. Его сердце соприкасается с лестью, в его сердце проникает обман. И эта ложь становится его правдой, ведь на этой сцене, в свете разбитых прожекторов и под полыхающим ярким пламенем полуопущенным занавесом, нет места ничему другому. И, можно сказать, приняв это, он не так несчастлив, как ему казалось раньше. Чтобы нормализовать, привести в порядок этот танец, один должен идти на уступки, смиренно склонять голову. И если истинный порядок не может воцариться, то остаётся лишь отдать всю власть упорядоченному безумию. Остаётся дёргаться, кричать и спотыкаться вместе, в такт друг другу. Остаётся с довольной улыбкой драться, впиваясь друг в друга пальцами, ронять, злорадствовать и безудержно наслаждаться этим безобразием вместе. Нет другого выхода, нет другого пути, кроме понимания, принятия. Нет другой судьбы, кроме испорченной. Упадок, декаданс – единственная дорога, единственное решение. И речь не только про танец. За свою долгую жизнь первый из них успел убедиться, что всё приходит в запустенье, всякая благодать и все достижения канут в небытие, гордость превратится в лицемерие, от справедливости останется одно насилие, доброта сменится расчётливостью, знания утонут в красивых обёртках и исчезнут за красотой и простотой глупой выдумки. И разве стоит ждать так долго, если знаешь итог? Даже при самом бережном, при самом ласковом обращении всё испортится; время и отрицательные качества личности всё испортят. Так есть ли смысл бесполезно тратить время, есть ли смысл давать драгоценное время тем, кто его не заслуживает? Не лучше ли, взяв будущее в свои руки, принять судьбу и наслаждаться её неизбежностью? Если нам уготованы страдания и муки, то нужно перевернуть тот мир другой стороной так, чтобы зелёное стало красным и вода потекла вверх; тогда само счастье станет другим, исполненным жестокого веселья. Тогда печаль превратится в радость, и ложь станет новой правдой, тогда жертва сбежит с разукрашенного подноса на столе беспощадной судьбы и сама загонит мучителей в клетку. Разве это не то, чего следует желать? Эти желания, эти цели мерзки всем тем, кто ещё верит в благосклонность провидения; они отвратительны тем, кто не готов перевернуть мир, поменяв небо и землю местами; они пугают слабых. Но это проблема слабых. Все эти пугливые визги, всё это осуждение, каждый разгневанный взор – всё это не его проблемы, не причины его переживаний; они не занимают его мыслей и не проникают в душу. Всё это не трогает его! Он один великолепен со своим выжигающим глаза сиянием, один он умён и не испорчен всеобщим умственным упадком. Разве есть кто-нибудь мудрее его? Никого нет. И его решения всегда верны, действия обдуманны и великолепны. Его не касается чужое невежество; все остальные по сравнению с ним не лучше хлебных крошек. Как же он прекрасен, как же одинок в своём напыщенном придуманном великолепии! Никто не способен понять его гениальности, но ему никто и не нужен. Века он был в заточении, веками отвыкал от компании. Теперь ему никто не нужен, никогда больше не нужен. И после всего танец всё продолжается. Но уже другой – всё ещё сумасшедший, всё ещё гадкий, всё ещё непонятный простым зрителям. Но теперь в нём, хотя нет ничего правильного, есть некоторый смысл. Второй из них наконец сдался, оставил свои попытки привести всё к гармонии и сам с неистовой силой срывает голову с чужих плеч и смеётся дико. Сам ставит подножки, сам цепляется в чужие плечи, стараясь опрокинуть, сам думать забыл о правилах и играет нечестно, в своё удовольствие и лишь для своей выгоды. И это приводит в восторг, это взрывается радостным криком в воздухе, и музыка играет торжественный похоронный марш, лишь в этот момент выравниваясь и приобретая выразительность; лишь сейчас она может быть даже отчасти понятна и осмыслима. В ней нет ничего хорошего, но в ней есть понимание, в ней есть принятие и признание, в ней есть даже свыше того, что должно быть. Но разве можно заметить эту небольшую несостыковку, когда ты охвачен безудержным весельем, когда удовольствие захлёстывает тебя от того, что тебя слушают и играют по твоим правилам? Разве можно вспомнить об этом? Зачем? Этот танец воистину прекрасен настолько, насколько только может подходить под это описание. Ведь правда не вечна, ложь губительна, но понимание, но искреннее чувство, пусть даже ненависть и отвращение, прекрасны. И этот танец теперь наполнен искренностью, искренней неприязнью, искренним осуждением за идеи, которые понимают, и это главное слово. И это понимание огромно: они оба знают, чего хочет другой, и оба делают совершенно обратное без особой цели, лишь бы навредить, лишь бы не угодить настолько, насколько возможно. И они настолько хороши, что, кажется, танец достиг высшей точки своего развития, достиг кульминации и пробудет таким до самого своего окончания; что этот странный, уже не кажущийся невозможным, но всё-таки несуразный дуэт так и продолжит дёргаться в такт друг другу, движимый понятным только им одним наваждением. Но невозможно оставить что-то неизменным надолго – среда вносит свои коррективы. И зрители, недовольные сюжетом, врываются на сцену, вырывают из рук дирижёра его инструмент, сами командуют оркестру, который, конечно, не слушает их, но впечатление от этого безобразия не лучшее. И танец, кажется, не меняется, оставаясь таким же искренним и ужасным, но чувствуется смятение. Хотя незаметно это маленькое изменение в радостном безобразии всего происходящего, снова хрипит музыка и от усталости замертво падают певцы, снова от зелёных обоев разносятся ядовитые пары и гримёры берут в руки ядовитые белила. Но уже нет того принятия, того не доверия, но неподдельного осмысления друг друга, нет. Пропало это «самое главное», ведь в голове возродились затоптанные ростки надежды. Если есть шанс преодолеть эту муку, если есть шанс пройти это испытание и привести сияющую правду к пьедесталу… возможно, что все способы хороши, тем более с тем, кто не гнушается и самых низких ухищрений. Разве существует добро без зла? Разве может без лжи существовать правда? Что плохого в окольных, скрытых в зарослях хитросплетённого обмана, обещающих торжество путях? Разве не стоит всеобщее благо одного совершенно заслуженного и справедливого обмана? Необходимого обмана? Не только ради себя, но ради него, против вынужденного одиночества, против навязанного жесткой судьбой несчастья, ради всех. Иногда абсолютная правда должна быть не чистой и сверкающей; иногда она серая, спорная, с хитростью и начинкой из преувеличений и недоговорок. Таков этот мир – с этим пришлось смериться, истоптать ноги в кровь, выплакать глаза и сорвать голос, но смириться и наслаждаться жестокой судьбой, взяв её в свои руки. Ответственный учитель передал внимательному ученику все знания, но не претендует ли недавний воспитанник на то, чтобы самому раздавать советы? И не слишком ли он самоуверен, размышляя о недавно достигнутой «мудрости»? Он умён, он благодетелен, и его сердце всегда открыто для других; он прав в своих намерениях – он так думает. И он понимает всё, что видит: в чужом ехидном пении он слышит отклик печали, в чужих глазах видит пропасть одиночества, в чужих резких выпадах и в чужом надрывающемся хохоте для него совершенно ясны горечь и тоска. И его окутывает жалость, безумная жалость к чужому несчастью. Хороший учитель передал бесценный опыт, скинул с башни мечтаний и благородных амбиций в глубокое болото настоящих жизненных трудностей. И тот, с кем так долго длился этот танец, заслуживает, он нуждается в жалости. Так считает второй из блистающих на сцене танцоров, с наслаждением предсказывая свою победу и всеобщее счастье, хотя в начале каждого данного ему урока, в конце каждого абзаца звучали слова о том, что идиллия недостижима, старания бессмысленны и надежда беспощадна. И умилённый, растроганный пониманием своих идей, своих намерений, его партнёр по истаптыванию сцены в щепки не замечает наглого и гордого замысла. Он занят собственным, столь долгожданным счастьем; оставшиеся крупицы доверия играют в нём радостную песню, наполненную счастливым волчьим воем и запахом засыхающих, но всё ещё благоухающих соцветий. И в напряжённый момент, когда он решается на столь сложный и невообразимый прыжок, который поразил бы неблагодарную публику своим великолепием, он жаждет, чтобы его снова поняли без слов и, возможно, нагло попытались над ним посмеяться, обыграть его; но он не ожидает предательства, он не ожидает, что его в самый блестящий, в самый завораживающий момент бессовестно обманут, разрушая все планы. Его обманут, умнейшего, великолепнейшего, наилучшайшего… ОБМАНУТ! Его, мастера лжи и хитростей, великое бедствие, того, чьё одно существование пробуждает лишь безудержную ненависть, ОБХИТРЯТ! Надуют, так унизят, с такой мерзкой доброй ухмылочкой. И танец, бушующий яркими страстями и красками, покажется с самого начала спланированным. Когда оркестр загремит нежную симфонию, когда окажется покрыта мягкими коврами сцена, когда тот, кто недавно истерически кричал, путаясь в собственных ногах и потом, абсолютно точно делая вид, абсолютно точно заранее планируя это унижение, смиренно склонял голову, признавая его правоту… когда этот мерзавец, объятый нежным белым сиянием, подобным тому, что исходило от самой создательницы, заперевшей его в той проклятой клетке… когда этот глупец, всё ещё не желающий отказаться от неведения, топящий себя в озере недалёкости, посмеет заикнуться с жалостью, с добротой в голосе о понимании, гневу не будет предела и края. Под торжественную музыку разъярённый танцор спрыгнет в оркестровую яму, переламывая на своём пути грифы скрипок и выдирая клавиши из клавесинов; он выстрелит из арфы, как из лука, и разобьёт прожектора; он разорвёт кожу барабанов и, отобрав флейту, разобьёт ею витражное окно, сбегая. Когда это случится, когда это произойдёт, танец вновь остановится ненадолго, опять начнётся антракт, актёры будут готовиться к последнему, завершающему акту. Когда это случится, первый из них не простит, не сможет, не поверит. И когда после длительного перерыва танец возродится, тогда начнётся столь невообразимая пляска, и она продлится до конца, до конца одного из них. Ведь нет другого пути, кроме упадка, кроме декаданса. Доверие всегда прячет в себе проигрыш, всегда прячет в себе риск. И любое тёплое чувство ведёт к страданиям. Поэтому мир должен быть перевёрнут, поэтому пора начать пасти волков вместо овец и держать змей вместо кошек. Поэтому пришло время перемен. Этот танец начался тем, что великую силу, предназначенную первому из них, безжалостно разорвали на куски и преподнесли в дар ужасному глупцу. Этот танец закончится лишь тогда, когда всё украденное будет возвращено. Да и так ли всё просто, стоит спросить? Почему даже после окончания танца, когда услужливые музыканты внемлят любому желанию единственного оставшегося с ними, когда он – временный владыка столь великой силы… почему он отказывается от привычных вальсов? Почему в тишине одиночества, за опустившимся занавесом, он всё проходит по старым их следам, напевая понятный только им двоим мотив безумия и безнадёжности? Почему, даже одержав победу, он всё ещё так несчастен? И почему, смотря на себя и не видя рядом другого, он так печален?