Опиум

      Кастория всегда садилась далеко. Едва озвучивали тему, как её рука, скрытая перчаткой, тянулась к перу и сразу набрасывала мысли на лист, непременно ровными абзацами и мелким аккуратным почерком. Фаенон же сидел зачастую с пустой головой.       Ему часто не хватало какого-то толчка, вектора, развив который, он сумел бы подвести к чему-то личному и определённому. Его собственная свобода мысли была слишком необъятна — как ему казалось — и напоминала пустырь без всяких камней и кустов. Ухватиться было не за что.       Всё равно умудряясь заглянуть в чужой лист, Фаенон не находил для себя подсказок, ведь её мысли было сложно списывать — а порой они отличались от его мнения настолько, что от списывания он отказывался умышленно и даже презрительно, но, несмотря на любые различия, всегда относился к Кастории с теплом. И как к товарищу, и как к златиусу. Разумеется, замечал, как она уважает Аглаю наравне со всеми, а иногда даже больше других. Аглая ведь тоже много ей дала — в том числе и те крохи тепла, в которых та нуждалась. Аглая предложила Кастории выразить любовь к жизни через творчество, и ей пришлось по душе. Когда между лекциями появлялась свободная минутка, она рисовала эскизы игрушек, а потом прямо в руках большой иголкой много-много раз тыкала в комочек шерсти, и он начинал обретать форму.       Фаенону подумалось тоже заиметь себе хобби или ремесло. Вспомнилось, что какие-то у него уже были — там, уже как будто в прошлой жизни.       От дров отлетали щепки. Сладко пахло липой. Колоть приходилось нечасто, и рука к топору привыкать не хотела, на четырёх подушечках под каждым длинным пальцем и на ребре большого натëршись до сухих мозолей. Из взрослых кто-то иногда хвалил или благосклонно кивал, завидев издалека и проходя мимо низкой ограды. С топором постепенно выходило обращаться лучше. Поленья сыпались, разбитые надвое, потом каждое снова разламывалось пополам. От легких ударов дерево трескалось. Поддетая лезвием, аккуратно сходила влажная кора.       Тонкие и небольшие полешки, зачастую из гладкой, плотной, мокрой внутри от сока древесины он оставлял себе — всё равно непросушенными они не хотели гореть. Рубил их на кусочки поменьше и поудобнее, с ладонь, парочку забирал с собой, остальные скидывал горкой за дровницу. Торопился уйти, наспех умывшись, зубами повыдëргивав занозы, руки вытерев о рубаху.       К их дереву встреч Кирена приходила первой — иногда даже хотелось позавидовать, что работы ей вечно доставалось меньше. Потом на место зависти приходила какая-то сумрачная сытость в отношении участия, внимания к себе, которое она неизменно ему оказывала — он, будучи вечно голодным, ловил её узелок из ткани. Разворачивая, непременно находил внутри что-нибудь съедобное. Иногда сладкое. Иногда даже с мёдом — золотым, гладким, ровным, тягучим и неимоверно вкусным. С набитым ртом он делился новым. Жаловался на болящие то от косы, то от топора плечи. Она жалела и смеялась. Раскрывала свою книгу и учила по ней читать. Сев напротив, склонившись над листами лохматой светлой головой, он сперва мучился, читая, а потом восхищался тем, как Кирена умела легко делать это, даже если книга развёрнута к ней вверх тормашками. Потом и вовсе рот раскрыл от удивления, когда узнал, что она помнит её наизусть. Каждое слово. Самое большое и самое маленькое. Первое, последнее и все другие слова между ними.       Потом ей хотелось рассказать что-то, не существующее на страницах — выдумать историю. Быть может, вдвоём, если ему захочется, и он охотно принимал участие, рассказывая свои юношеские сны — про рыбалку на летающих рыб, про кота из облаков, спрыгнувшего с неба и побежавшего по полю, про больших чудовищ из-под земли… Кирена говорила про свои сны. Про символы в небе, к каждому из которых привязан свой человек. Про волшебный блеск звезд. Про небесные руки, гладящие кота из облаков, а потом указывающие вниз, на особенных людей. Перебирающие колосья, прижимающие их гладкой волной к земле. Отыскавшие в траве под деревом их двоих, сверху крошечных, как муравьи.       На этом сны не кончались. Кирена, спрятав хитрую улыбку, говорила, что дальше самое интересное. Красивым ногтем ткнув в землю, рука перевернётся ладонью вверх, поманит за собой, и Фаенон заберëтся в неё, схватится за большой палец, чтоб не упасть, и с высоты, сверху, посмотрит, как необъятное поле детства где-то на горизонте всё же кончается. Кирена будет махать ему снизу, прячась под их деревом встреч, а солнце с луной никогда не сядут, остановившись над полем ровно друг против друга. — А что дальше? — Дальше? Дальше там новая земля. Я там ещё не была, так что жду, что ты расскажешь мне, — подмигнула она. — Я? — Если хочешь, конечно, ты можешь отправиться туда… Тебя там ждут. — Ждут? — удивился он. — Я же там никого не знаю. — Это не важно. Там ждут всех с доброй душой и большим сердцем. — А ты? Пойдёшь со мной? — Я подожду здесь, — улыбнулась она. — Для меня в твоей легенде другое место. — Легенде? — Ты же не думаешь, что рождён колоть дрова? — хихикнула она, и он смутился. — Нет, если бы я написала книгу, ты был бы в ней главным героем. — Сделай меня сильным, — пробубнил он. — И повыше. — Обязательно. — И плащ хочу. Длинный.       Она засмеялась, пряча ресницы под чёлкой. — Вот видишь, ты уже сам пишешь свою историю. — У меня нет фантазии, — откинулся в траву, сложив под головой локти. Потом покосился на неё, смущённый. — У девчонок с ней получше. — Вот и нет. Облачный котёнок мне понравился, — хихикнула она. — Это не выдумка. Я видел его. Он ещё розовый был, как закат. Как твои волосы, вот.       Кирена прищурилась по-доброму. Её огромные голубые глаза заблестели упавшим в них светом. — Эй, — обратилась она к нему по настоящему имени, — и моя история не выдумка. Я знаю, что в тех краях тебя и правда ждут. Потому что… ты особенный. У тебя… солнце на шее.       Фаенон нахмурился. Пальцы отвернули рубаху до ключицы. Он состроил угрюмое лицо после безуспешной попытки увидеть свою шею. — Ну и что?.. — А ты видел ещё кого-то с ним?       Он покачал головой и уставился в небо. — Вот и я о чём. Это символ для особенных людей. Для будущих героев. Для тех, кому ничего не жалко, чтоб спасти всех нас. — От чего? — Да мало ли от чего, — надулась она. — Много проблем в мире. От урагана, например. Или от наводнения.       Он ухмыльнулся, навоображав себе сражение с ветром. Таким сильным, что облачного котёнка непременно бы сдуло, если его не заслонить.       А ураган…       Фаенон сглотнул, мимолетно вспомнив, что было дальше.

***

      В ушах стучала кровь.       Услышав, что Похититель Пламени выбрался из Врат Янус и направляется в Охему, Фаенон замер. Сапоги развернулись посреди дороги — почти дойдя до трибун, он ринулся обратно, в нетерпении лавируя в медленно текучей реке людей, устремляющихся к ораторской сцене. Аглая должна быть с минуты на минуту. Звон её каблуков он расслышал среди топота сотни чужих ног.       За спинами шептались и до, но, увидев их вместе, посторонние намеренно взяли от них дистанцию, внахлёст перекрыв куполом сплетен.       Аглая, и без того суровая и чинная, едва выслушав подбежавшего к ней Фаенона, направилась прямиком к Ликургу, и чем дольше разговаривала с ним, тем больше предстоящее собравшимся казалось подкупом или странным заговором. Возможно, даже спектаклем, разыгранным на виду. Ожидание затянулось. Начало откладывалось. Никто не опоздал, но гнетущее напряжение дрожало в воздухе, как дрожит над пламенем прозрачная рябь. — Ты выступишь вместо меня, — негромко сказала она, вернувшись. — Что?! — изумился Фаенон. — Я? — Не волнуйся, — отвела она его поодаль, — ничего страшного. Ты волен сам выбрать, что скажешь. Ты же знаешь, мне не важно, чем всё кончится. Важны лишь наши горящие сердца. — Но почему?       Она ответила, что начало задерживают именно из-за них — сняв себя с дебатов, она попросила замену, пожелав сосредоточиться мыслями на обороне и Похитителе Пламени. Ликург только развёл руками, признав её право пригласить, кого пожелает. — Боюсь, без речи лидера мы обречены, — раскис Фаенон. — Глупости, — скрестила она на груди руки. — Считай это неплохим ходом заполучить поддержку. Покажи Охеме, что златиусы выстоят и без меня… Да и твои лидерские качества придутся по душе тем, кто давно устал слушать мой голос. — Готов ли я? — Спроси себя сам, — отвернулась она. — Я бы не стала предлагать тебя, если б сомневалась. — Однажды ты такое уже говорила, — понимающе улыбнулся он. — «Если б я боялась испортить ткань, я бы ничего не сшила». — Рада, что ты помнишь и трактуешь верно. Нам дали лишний час подготовиться. Воспользуйся, я пока отойду, но вернусь к началу. Ты услышал? — спросила она, обернувшись. — Ничего не бойся. Говори от сердца, как говоришь всегда.       Он кивнул, проводил её взглядом. Потом устал чувствовать спиной чужие глаза. Встал и зашагал к саду, достоверно зная, кто ещё сделает так же.

***

— Опережая вопросы: нет, я не дам тебе никаких наставлений.       Фаенон остановился, опять испытав смятение. — Что? — возмутился Анаксагор ответному молчанию. — Не отнимай моё время. — Вы сейчас такой же заложник ожидания, — обиделся Фаенон. — Можно, я спрошу у вас кое-что? — Нет, нельзя. — Вы правда… Разрушите все труды Аглаи, если будет шанс?       Анаксагор бесшумно вздохнул. — Тебе честно или вежливо? — Не могу поверить, что вы поступите так с ней, — негромко уронил Фаенон. — Вы ведь тоже златиус. — Ничего особенного. Всего-то золотая кровь, — пожал тот в ответ плечом, — да, Фаенон?       Хорошим слухом Анакса подметил, как тяжело ему дался нервный глоток. Потом за спиной что-то пошуршало, негромко бряцнуло… Он всё ещё не захотел обернуться, но по движению тени под ногой заметил, как Фаенон сгорбился своего роста и схватился за голову. Прозвенели по камням пряжки его плаща.       Приступ боли стянул виски.       Анаксагор развернулся, приблизился, сдержанный, но обеспокоенный. — Присядь, — скомандовал кивком на бортик фонтана, и Фаенон, подчинившись, сел. Пальцы опустил в прохладную воду.              Внезапно снизошло небывалое спокойствие. Почему?.. Элементарно, почему.       Думалось, ощутит внутри хоть малое превосходство, на самую крошечную толику отдающее тем самым злорадством от конкурентной, жестокой ревности хоть на миг оказаться перед соперником крепче и сильнее. Разум внутри болезненно искал подтверждения, что иррациональное, противоестественное, всякой логике чуждое теплое чувство к Аглае в чужую слабость вцепится, как в последнюю соломинку. Вспомнилось, как тяжëл был подъем к Кефалу, как ломит до сих пор суставы, как иссушает внутри глубокая сила преждевременной старости… Он ждал острой, жестокой зависти — к молодому, рослому, сильному. Крепко сложенному, но изящества юности не утратившему. Он думал, возненавидит Фаенона и никогда тому не простит всех утраченных возможностей собственного тела, и с первым промахом позлорадствует и поглумится, но…       Нет.       Рука понимающе опустилась на плечо. Сочувствие — ещё одно подтверждение теории. Кажется, Фаенон знал или помнил что-то из глубокого прошлого. Возможно даже столь глубокого, что корнями уходило в прошлое поколение Титанов. Спрятанные за слоями времени, но до сих пор болезненные воспоминания — один из ключей к разгадке. — Отдохни, — вынул из плаща лист и обмахнул, нагоняя ветер, — голова болит?       Фаенон вытер запястьем мокрый лоб, кивнул и благодарно застыл, пытаясь не грязнуть в воспоминаниях всё глубже.       Перед глазами в ладони лились золотые капли.

***

      От ножа слегка болела кисть, но лежал он в руке удобнее топора. Липовые стружки ложились одна к одной, потом прижатие большого пальца их срезало, и маленькое обструганное поленце становилось сначала угловатым и неказистым, а потом постепенно сглаживалось, стачивалось под ножом. Он вырезал фигурку котёнка, но срезал слишком много с ушей, и теперь котёнок стал напоминать сову с большими глазами и тонкой шеей. Нож погрузился в дерево и выцепил его на себя, оставив небольшую канавку. Не очень симметричная, но всё равно милая маленькая фигурка. — Ого, — заглянула ему в руки Кирена, — такая славная. — Она ещё не готова. Читай дальше.       Кирена вернулась к чтению, но остановилась, услышав недовольный возглас. Облизнув порезанный палец, Фаенон засунул его в рот. Нож воткнул в землю. — Дай посмотрю, — покачала она головой, потянув за локоть. — Заживёт. Тут у тропинки подорожник, сейчас принесу.       Она зашуршала травой, утонув в ней по плечи. Где-то вдали присела возле полевой тропы.       Фаенон посмотрел на свои пальцы, как тогда. Сейчас — чистые. Тогда — с разводом золота. Удивлённый, что Кирена ничего не сказала — чужая кровь была красной, и других таких же, как он, он никогда не встречал, сумрачно ощущая себя изгоем, пряча от других свою.       В сознании пронеслась мысль, что вообще-то золотую кровь он видел ещё раз…       Откашлялся, но мысль не ушла.       Когда чёрное течение пришло, став тем самым наводнением, кровь у всех действительно была красная. Это не то. Не тогда.       Но с ураганом…       Ветер швырял сорванные листья в лицо. Гроза ревела, сгибая траву. Темная над рыжим полем. Серая, но с проблеском неба похожая на чернила.       Вдвоём они прятались под своим деревом встреч. Вдали торчал из земли меч, который он воткнул туда, стараясь уберечь от случайной молнии дерево. Кирена прятала книгу под юбкой, лишь бы не залило водой. Разбирала пальцами спутанные волосы. Держала его плечи.       Он закрыл её от шторма, прижав к стволу. Закрыл глаза, когда, напуганная, она положила голову на плечо, и её мокрые волосы закапали на ключицу. У неё быстро билось сердце, его оставалось совершенно спокойным. — Боишься? — хмуро спросил. — С тобой нет. — Врëшь, — шмыгнул он носом, но рукой к себе прижал, заметив, что от коры на её коже остались мокрая труха и грязные следы. — Скоро кончится.       Солнце и впрямь вышло, точно повинуясь ему, разорвало чернила на небе. Бросило луч на мятые колосья, и те, почувствовав, что ветер с ними наигрался, начали сбрасывать воду и медленно расправляться. Дождь кончился. Последний гром отгремел где-то далеко-далеко — там, куда Кирена указала. Там, где его ждали.       Дальше воспоминания смазались, но вдруг проступили так отчётливо, как никогда прежде. У неё шея пахла чем-то горьким. Полынью или осокой? Нет, не ими. Той смешной толстой травой, кусты которой похожи на болотные кочки. Ветивер. Кирена в ответ сказала, что он пахнет камышом и речным песком. Потом верхнего луча солнца на шее почти случайно коснулись её губы.       Тёмный, странный водоворот из запахов и прикосновений сразу бросил в краску. Фаенон вспомнил и это.       Её тонкое мокрое платье светилось телом. Отяжелевшая от воды накидка висела на ветке и задорно капала вниз. Она смущалась раздеваться дальше.       Он, уже сидя на земле полуголым, строгал сову дальше. — Простынешь же. Я не смотрю.       Соврал. Всё же подсмотрел, тоже почти случайно. Даже по сравнению с белой тканью бледная. С волос мелко капает на спину. Смутившись, поспешно отвернулся. Она села с другой стороны дерева, руками прикрывая грудь.       Потом, спустя время, поднялся, потрогав свою рубаху — почти высохла. Смутившись, стянул с ветки и решил предложить её ей. Кирена обернулась, сидя на земле и обхватив себя руками, и он понял, что ей холодно.       Потом понял, что действительно запомнит всё, что дальше случится.       Сперва смущало. Лицом она уткнулась в полосу на груди, как будто только что не прижималась точно так же к дереву. Руку вдруг ощутил сбоку. Тонкие обнимающие пальцы. Приятная, жгучая по рëбрам щекотка.       Следующие воспоминания сразу утонули в трясине. Захлебнулись неожиданной близостью.       Она потянулась выше, привстав на мысках. Его худые, неуверенные, но крепкие руки со спины черпнули больше тела, пользуясь дозволением, сползли на поясницу. Краски в лице было много — на вкус и на запах как смородина, она утянула его в поцелуй, навсегда привязав к себе. Отняла рассудок, сделала его послушным, как послушно бывает ей перо, выводящее закорючки-буквы. Написала на губах свою принадлежность и заставила прочесть.       Он молчал, даже когда их огромные голубые глаза смотрели друг в друга и пытались отыскать только что ушедшее из них ребячество.       Дети не задумываются над вкусом чужой кожи.       Облизнувшись и не встретив отказов, потянула за шею вниз, к себе. Холодные соски царапнули по его горячей груди, и, совершенно ничего не зная о женщинах, он понял, что обычно не так. Обычно женщины мягкие и тёплые, и держать их дальше от колючего холода — прямая обязанность мужчин. Очевидно, пора бы принять её и исполнить.       Тихая, безмерно нежная — палец утонул в изломе бедра, забрасывая на себя. Почему-то не наивная, но и не серьёзная до конца — точно это какая-то шалость, которой прежде не было в их жизнях. Доверчивая. Уверенная, хоть и не полностью. Влюблённая.       В мозгу что-то щёлкнуло. Реальность обрушилась на плечи.       Фаенон поморщился от бьющей по вискам боли.       «Помню. Я помню, прости. Мы…»       Откашлял из горла ком, как будто он мешал думать. Вспомнил её первый нервный стон.       «Мы же… Мы были вместе? Да? Были же…»       Неприглядной картинкой вспомнилась золотая кровь. Так вот как он узнал, что она тоже… Сначала подумал, что своя, но Кирена удержала его, уверив, что всё хорошо, что больше не больно, и он залился краской, мазнув об свою ногу размытым золотом.       Рука хлопнула по лбу. Злой, смущённый, Фаенон зажмурился.       «Почему ты вспомнил именно это? Из всего… именно это? Да хотя бы как разбила коленку. Неужели ты увидел её кровь только тогда?»       «Да. Я берег её от боли. Это действительно был первый раз. Во всех смыслах. Наш… первый раз.»       Дерево смотрело на них осуждающе, точно памятник детству они забросали, завесили мокрой одеждой, лишь бы не видеть и не помнить. Им было всё равно, как и должно быть, если вы молоды и влюблены, так ещё и везучи, раз взаимно искренне продолжились друг в друге.       Сумрачно он дошёл до понимания, какие хрупкие между людьми бывают связи. Какими сильными становятся. Как легко рушатся. Как просто забываются, хотя так много значат.       «Я правда… любил. Обещаю, что вспомню больше.»

***

— …а что до твоего вопроса… Наивно спрашивать, что я выберу. Предпочитаю непредвзятость. Переубеди — и я поступлю по-другому. — Я понял, — пробормотал Фаенон, приходя в себя. — Спасибо, профессор. — А если хотел узнать, правильно ли поступает Золотой Ткач, доверив судьбу мира именно тебе… Полагаю, она уже послала тебя с такими расспросами далеко и надолго, — мрачно покосился Анакса одним своим глазом.       Фаенон усмехнулся, смущённый и благодарный. — Встретимся на дебатах. Удачи. — Кефал желает стойкости, а не удачи, — отвернулся Анакса в сад.       Фаенон уже ушёл, а на его место возле фонтана сел жук с большими синими крылышками. Тоже, впрочем, так себе компания.       Последние минуты блаженного одиночества. Пора возвращаться к сцене.