Опиум

— А дальше? — возмущается Первопроходец, яростно листая книгу с пустыми листами. — А дальше я ещё не придумала, — показывает Мемо ему язык.       Странный, уже ставший неожиданным звук. Вибрация?.. Фотокамень гудит. Тьфу, уже забылось, как надо — у нормальных людей по всей галактике он вообще-то называется «телефон». — Погоди закрывать, — проверяют пальцы чат. — Фаенон пишет! Тоже спрашивает про конец. — Что б такого выдумать?.. — кусает Мемо кончик пера. — Не оставлять же так. Что бы написал он? — Он? Да легко придумать. Что-нибудь пафосное. И весёлое. Что-нибудь про большие мечи и сражения с чудовищами. И про друзей. И точно про хороший конец. Ему бы не понравился плохой. — Ты его хорошо знаешь, — щурится Мемо недоверчиво и ревниво. — Я просто много манги читал. — Это что такое? — Истории в картинках. Очень популярные. — А! У нас тоже такое есть. На стенах.       Сзади как раз пафосная, чуть покоцанная фреска. Фаенон, конечно, в своём неизменном плаще. Золотая поталь. — Это не то, — смеётся Первопроходец. — Точнее, не совсем то.       Страница, шурша, переворачивается на чистую. — Конец точно будет хороший? — лапка опускается на бумагу, не разрешив наспех чиркнуть пером. — Конечно. Когда в историях героев столько слёз, нельзя без награды в виде счастья. Все это знают. — Жаль, что в жизни не так, — почему-то стихает Мемо. — Но у нас книга, а не жизнь. И самая романтическая история, какой ещё не видел свет. — Точно! — Скажи, что ты имела в виду? «Романтическая»… То есть, вы… Э-э-э… — Нет-нет, я не буду про такое рассказывать, даже если мы друзья, — замотала она ушами, краснея. — Как тебе не стыдно спрашивать о таком милую девушку! — Тут вообще-то много про Фаенона было… интересного. Во всех смыслах. — Сразу видно, что ты только мангу свою читал! «Романтическая» — не только про это. Про романтизм — про небывалый боевой дух! — уж чего-чего, а этого у Фаенона не отнимешь. Такой он… Непокорившийся. Будоражащий воображение! Вот. Это должно вдохновить. Победа духа над невзгодами. Вот про что романтизм. Фаенон, мне кажется, полностью подходит. — Да уж. Если я покажу его Герте, она упрячет его в свой музей как золотой эталон упрямства. — Герта! Ты уже говорил про неё! Это та умная тётенька снаружи? — Да, только она не «тётенька». Она — настоящий гений. — Как профессор Анакса? — Ещё лучше. Так что… Пусть её гениальность и разруливает! У меня уже мозги кипят, если честно. — Тогда заканчивай. Нарисуй, что захочешь.       Первопроходец охотно взял перо и застыл, поднеся его к бумаге. — Так я же не умею рисовать. Я рисую как Трибби: мило, но непритязательно. Для романтического эпоса недостаточно. — А у меня лапки! — Ладно, — пробормотал он, смеясь, — не кипишуй. Ща сделаем!       Перо опустилось на бумагу и поцарапало её туда-сюда, вместо рисунка выводя буквы.       «Пришла Герта и всё разрулила. Конец.» — Готово! Фух, утомился.       Заурчал живот. — Да ты прям как Фаенон, — ничуть не удивилась Мемо, едва просушив чернила и захлопнув книгу. — Два слова написал и в столовую. — Чтоб вырасти крутым, надо много есть, ничего такого. — Ты же не думаешь… — покосилась она на… — Ой!       Первопроходец уже откусил от золотого яблока и с удовольствием прожевал. — Вот тебе и бейсбол, — обиделась она. — Вкусное хотя бы? — Ещё какое! — Дай укусить!..       Схватившись лапками, она отгрызла себе кусочек. — И правда вкусно.       Вот и всё, да? Лежит себе под деревом в Охеме брошенный золотой огрызок, а жучки и осы, прилетающие на его сладкий яблочный запах, даже не задумаются, откуда он тут взялся и что из себя представлял.       Истории, наверное, где-то надо заканчивать, а фрукты — есть, пока не испортятся.       Фаенон тоже помнил, как кидался в Кирену огрызками. Как сначала давал ей фору, а потом она приноровилась и уделала его в меткости, попав ровно между бровей. Как Аглая, положив в руку яблоко и заслонив им сферу на спине Кефала, объясняла, что самые тяжелые вещи на подъëм будут не тяжелее самых простых, если правильно приценишься и будешь к ним готов. Он её не особо слушал. Он смотрел, как светится её оливковая кожа, на ладони бледная и с тонким голубым узором вен, а с тыльной стороны загорелая и блестящая.       Он утомился. Она присела рядом, и голова сама легла к ней на плечо. Как же на солнце хочется спать.       Где он проснётся? Здесь, под деревом? Посреди поля? На школьной скамье? На площади Кефала под дырявым тентом? На лежаке у бассейна? В спальне Аглаи?       ...На качелях? И как только Кирена не валилась с них?..       А может, в купе Звёздного Экспресса?       В ладони маленький синий камешек, похожий на звёздочку. Оронис рассказывает сказку, но не разобрать ни слова. Мнестия накрывает его одеялом из золотых ниточек. Потом, задумавшись, распускает петли и пряжу, меняет золотой на теплый белый — такой цвет куда меньше напоминает кровь и пафос пророчеств. Цвет молочной шерсти, уютный и самый простой. — Спи, — целует Аглая в лоб, — я буду здесь.       Геройский плащ, прежде тяжёлый, невероятно легчает. Теперь он точно мягкие облака. Настоящие объятия Мнестии — вот они. Одежды. Греющие заботой о теле, о статусе, о восприятии другими. Аглая называла одежду барьером и щитом — нося её, Фаенон совершенно сросся с теми идеалами, что на ней вышиты, и совершенно забыл, что это ещë и память. Его — о ней. Других — о нëм.       Теперь память одевает плечи и развевается сзади прозрачным шлейфом. Белый плащ — вечные объятия Аглаи. Его одеяло для крепкого сна.       Колокольчик качается на ветке. Кирена, дотянувшись рукой, тормозит его язычок. Будить пока рано. Пусть поспит ещё немного.