Куколь

      Ноги юного принца, не зная усталости, легко несли его вверх по мраморным ступеням, что извивались, словно застывшие волны, от величественного холла к высоким арочным вратам. Позолоченные перила мягко сияли в солнечных лучах, а тяжёлые шёлковые гардины трепетали в лёгком сквозняке, напоминая знамёна славных побед. Стены, покрытые изысканными фресками, хранили в себе дыхание столетий, а мозаичные полы под ногами таили причудливые узоры давно минувших эпох.       Принц, едва касаясь ступеней, словно тень скользнул на балкон. Перед ним раскинулся сад, изящно врезанный в изумрудную чашу долины. Лазурные цветники, стройные кипарисы, мраморные статуи в полусвете под сенью платанов… И далее, за садом, простиралось бескрайнее поле — светлое, тихое, как летний сон.       — Ваше Высочество! А как же учёба?! — с беспокойством раздался голос наставника из глубины дворца.       Но принц уже не слушал. Взмахнув головой, откидывая назад пряди золотистых волос, он ловко перемахнул через балконную ограду и помчался к стойлам. Ветер играл полами его расшитого золотом камзола — некогда безупречного, но теперь запятнанного дорожной пылью и землёй. Приталенный наряд, отделанный тончайшим кружевом, подчёркивал его юношескую стать, а некогда сверкающие сапоги были исполосованы травой.       — Да кому она нужна, эта учёба! — с дерзкой усмешкой бросил он, взлетая в седло белоснежного жеребца — столь же вольного и гордого, как он сам.       — Вперёд, Зефир!       Конь встал на дыбы, словно отвечая на зов, и сорвался с места, унося всадника прочь, туда, где нет границ и правил.       — Да как же… как же… — обречённо прошептал гувернёр, оступившись и рухнув в охапку душистого сена.

***

      — А потом... просто взял и ускакал на коне! — восклицал гувернёр, сбивчиво, размахивая руками, так что из его седой бороды и взъерошенных волос вылетали соломинки. Его вид, жалкий и одновременно комичный, был достойным персонажа старой пьесы: ревущий, запылённый, с глазами, полными праведного гнева.       Юный принц стоял в центре парадного кабинета, где воздух казался слишком густым от запаха лаванды, древесины и напряжённого молчания. Он не поднимал глаз, будто витиеватый восточный ковёр под его ногами мог подсказать ему нужные слова.       На кресле с высокой резной спинкой, словно на троне, восседала императрица. Её чёрное платье — строгое, безупречно сшитое, украшенное тонким кружевом и мелким жемчугом — подчёркивало хрупкую, но властную фигуру. Лицо — острое, словно выточенное из фарфора, и взгляд — две льдинки, потемневшие от времени.       Она молча, не мигая, смотрела на сына. А гувернёр всё ещё пылал, будто стоял на поле брани, извергая упрёки и жалобы со страстью загнанного драматурга.       Наконец, женщина подняла руку.       — Довольно, сэр Куффнер. Я вас услышала, — её голос был спокойным, но в нём звучала несгибаемая власть. — Вы свободны.       Гувернёр тотчас же умолк, вытянулся, поправил пиджак, и, слегка поклонившись, направился к выходу. Но проходя мимо принца, тот усмехнулся — не дерзко, но с оттенком непокорной искры в глазах. Сэр Куффнер еле заметно отшатнулся, будто почувствовал жар этой юношеской бури.       Принц фыркнул и глянул в окно, но весёлость тут же угасла. Императрица резко поднялась. Платье её хрустнуло, как треснувший лёд.       — Ты понимаешь, насколько это позорно, недопустимо? — холодно произнесла она, и её голос был, как чернила, готовые пролиться на белоснежный мрамор. — Украина, ты уже начинаешь выводить меня из себя.       — Простите, матушка… — начал он, кланяясь в знак почтения, но голос его звенел натянуто, как струна перед разрывом.       Она не шелохнулась. Сколько лет он мечтал, что в этих глазах когда-нибудь появится тепло? Что под монаршей маской всё ещё жива мать? Сколько раз тщетно искал в ней не трон, а обнимавшие в детстве руки?       С тех пор как не стало отца, мать словно вычеркнула из себя человеческое. Осталась лишь корона и приказ. И он отвечал ей так же — сталью за сталь.       — Нет, довольно, — произнесла она ровно, глядя в него, словно сквозь стекло. — Я приняла решение о твоём замужестве.       Он вздрогнул. В этом слове было больше удара, чем в любой пощёчине. Он ожидал чего угодно — наказания, новой бесконечной лекции о долге и чести, запрета на выход из дворца — но вот этого…       — Замужестве? — еле выдохнул он, глядя на неё, не веря.       — Да. Этот союз необходим. После смерти твоей сестры Амелии место на северном троне должно занять ты. Наследный принц великой державы будет твоим супругом.       Он выдохнул короткий, нервный смешок. Вот так? Без обсуждения, без выбора? Его — живого человека — передвигают, как фигуру на шахматной доске?       — Но… канадцы… — он замялся, в груди бушевало. — Они же холодны. Как айсберги в океане. Императрица скривила губы в тени усмешки.       — Это не имеет значения. Ты отправишься и исполнишь долг. Кулаки сжались. Он знал — спорить бесполезно. Она решала — и земля меняла курс.       Вийти заумуж? На чужом, отстранённом правителе? Пусть даже на наследнике великой державы. Но без любви? Без шанса на неё?       Он чувствовал, как в груди что-то разрывается — не из страха, не из обиды, но из жажды свободы, настоящего, своего выбора.

***

      — В этот раз ты влип по-крупному, — усмехнулся старший принц, лениво закинув руки за спину и с удовольствием наблюдая, как младший брат хмуро шагал вперед по каменному коридору, звучно отдающему каждый шаг.       — О, спасибо за поддержку, как всегда на высоте, — отозвался Украина, не скрывая фырканья, но и не поворачивая головы.       — Ну не будь таким обиженным, — продолжил УПА с почти мальчишеским весельем в голосе. — Всё равно было ясно: недолго ты парить будешь. Не отдала бы тебя матушка в заручини, так отправила бы в монастырь — молиться за державу и просить мудрости.       — Смешно, — буркнул младший, закатив глаза. — Очень смешно. Прямо коронный комик при дворе.       Братья шагали плечо к плечу по направлению к конюшням. Солнце клалось последними бликами на витражи галереи, окрашивая стены отблесками золота и алого. Принц УПА, высокий, крепкий, в военном мундире с лентами и медалями, двигался расслабленно, словно каждый камень под ногами знал его шаг. Украина, напротив, был сдержан, собран, будто держал в себе бурю.       УПА — герой. Фельдмаршал. Гордость армии, любимица императрицы и народа. Он служил с честью, выигрывал битвы, украшал балконы дворца триумфами. А Украина...       Украина не умел воевать по приказу. Он спорил. Оспаривал. Говорил вслух то, что другие боялись подумать. Он не считал покорённые земли трофеем. Он видел в этом трагедию.       — Научился бы хоть капле дисциплины, — заметил УПА, качая головой. — Может, тогда она была бы не такой суровой.       — О, да-да, конечно, — саркастично усмехнулся Украина, распахивая тяжёлую деревянную дверь в стойло. — Иди уже, нечего господину полководцу делать среди соломы и запаха навоза.       — Эх ты, — вздохнул брат, и в его голосе впервые прозвучала искренность. — Дурак ты. Но — настоящий. В отца, весь до последней искры. Ему тоже не сиделось на месте. Всё мечтал о чем-то другом, высоком… Только вот Империя таких не жалеет. Береги себя, брат.       Он хлопнул его по плечу — не грубо, но с крепкой, мужской теплотой — и вышел, оставив за собой запах кожи, стали и минувших побед.       Украина остался в тишине.       Пахло сеном, конским потом и старым деревом. Стойла дышали мерно, как грудь великанов. И в одном из них — Зефир, его любимый вороной жеребец, спокойно поворачивал голову, словно ждал.       Принц подошёл и прижался лбом к широкой тёплой шее.       — Ох, Зефир, друг мой... — выдохнул он, проводя ладонью по шелковистой гриве. — Что мне теперь делать? Как быть?       Он взял щётку и медленно, машинально начал вычищать бок жеребца. Каждое движение — словно молитва. Как будто в этом ритуале он искал опору, которую не мог найти в словах, в людях, даже в себе.       — Боюсь, тебя я больше не увижу… — голос его стал тише, почти шёпотом. — Ни степи, ни ветер вольный… ни синь бескрайних полей.       Он опустился прямо на сухое сено, не заботясь, что на нём парадный костюм. Обхватил колени руками, запрокинул голову к закопчённым балкам крыши.

***

      Шикарный императорский флот покачивался на глянцевой глади залива, точно утренние лилии на воде. Мачты высились к небу, украшенные флагами с гербами, алыми и золотыми, а якоря тяжело спали в глубинах. Прибрежная гавань, вымощенная белым камнем, блестела от недавнего дождя — не то слёзы неба, не то предчувствие.       Вдоль причала, словно в парадной гравюре, выстроились отряды кавалерии и жандармерии в форменных мундирах с отливом в сапфир и серебро. Грозные, безупречно выбритые, они стояли, будто вросшие в землю, но каждый украдкой следил за движением у почётной кареты.       Каретный экипаж, словно драгоценная шкатулка, сиял позолотой и геральдическими знаками Империи. Когда дверца со скрипом открылась, слуга в бархатных перчатках почтительно подал руку.       Однако второй принц даже не взглянул на неё.       Он сдвинул брови, презрительно повёл плечом и, к удивлению всех, вышел с противоположной стороны, оставив помощника в нелепом поклоне в пустоту. Смена привычного ритуала вызвала рябь в каменном лице генерала-инспектора. Тот мгновенно метнул взгляд вверх, к балкону дворца.       Высоко над ними, как над всей землёй, стояла Императрица. Чёрное платье с высоким воротником и сотней крошечных жемчужин переливалось в лучах солнца. Её взгляд, брошенный на сына, был холоден, как обледенелое небо. Презрение — едва заметный изгиб губ. Осуждение — острый блеск в глазах.       Но Украина этого не видел. Или делал вид, что не видел.       На самом деле, он собирался сбежать. Ночью. На полном серьёзе.       Он уже успел оседлать Зефира, прокрался по потайному ходу в старой библиотеке, где пахло плесенью и старой бумагой… Но его перехватили. Охрана, как будто заранее знала, ловко перекрыла путь. Не били, нет. Они были безмолвны, точны, как механизм. И мальчишку-Принца — хрупкого, но яростного — вернули под покровы имперской воли.       С самого утра он принадлежал не себе.       Его мыли, оттирали, натирали благовониями, будто готовили к жертвенному алтарю. Даже прислали старую акушерку. На случай, как выразилась камеристка, с кислой миной. Мало ли — "своевольный принц", "вечно на коне", "неизвестно где шляется и с кем".       Украине пришлось отбиваться. Сначала словом. Потом — подушкой. А потом он просто покраснел до ушей и терпел. Акушерка, с хитрым прищуром и лёгкой ухмылкой, констатировала, что "цветочек чистый, как лилии в полях", и удалилась, оставив после себя запах лаванды и неловкость, висящую в воздухе.       Затем — бесконечные слои одежды. Корсет, сюртук с золотым шитьём, узорчатая рубашка с кружевом, бархатные сапоги. Волосы тщательно уложены, будто он не человек, а картина. Парфюм — резкий, сладковатый, чужой.       Когда он, наконец, спустился к карете, он был безупречен.       Он был тем, кем его хотела видеть Империя: аристократичным, надменным, благородным до кончиков пальцев.       Но внутри него гремел степной ветер. Гордый, вольный, непокорный.       И он знал: вся эта позолота, эти шелка, — не доспехи, а цепи.       Императорский порт начал медленно растворяться в мареве горизонта, а корабль, величественный и молчаливый, как сама судьба, вальсировал на волнах, унося второго принца прочь от дома, от вольной земли, от всех запахов, звуков и даже от собственного отражения.       Он не обернулся сразу. Сначала шёл неторопливо, мягко ступая по трапу, словно по льду, который вот-вот может треснуть. Пальцы сжимали тонкую ткань мантии, губы были крепко сжаты. Каждый его шаг — как шаг на чужбину, как шаг в вечность, где он уже не он, а лишь… функция, печать, подпись на брачном договоре.       Наверху, на балконе дворца, всё ещё стояла мать.       Но она не махнула ему рукой, не подала даже намёка на прощание. Словно бы не было у неё сына. Лишь капризный должник, наконец, отправившийся туда, где больше не сможет её позорить.       Когда он ступил на палубу и оглянулся, она уже уходила. Прямо. Чётко. Без малейшего колебания в шаге. Мантия её черного платья скользнула по мраморному полу, как занавес последнего акта.       Украина остался один. Ветер трепал полы его сюртука. Солёный воздух жёг глаза — или это были слёзы, он и сам уже не понимал.       Он в последний раз взглянул на берег, где, среди суеты и лошадей, так и не мелькнула грива его любимого Зефира.       — Ты хоть коня бы разрешила мне взять… — горько прошептал он в пустоту, в шум волн.       Он ведь просил. Почти умолял. Но Императрица только бросила ледяное:       — Хватит с тебя дикости. Может, там хоть станешь нормальным.       "Нормальным". Он почти рассмеялся от этой нелепости. Какая же страшная ирония — быть изгнанным за свою суть, за свою вольницу, за степной нрав, что бежит быстрее мысли и не признаёт уз.       Он вздохнул. Опустился на скамью у кормы, положил ладонь на поручень. Солнце отражалось в воде, создавая призрачные дорожки — будто мир предлагал ему тысячу других путей, кроме того, по которому его заставили идти.       И вдруг, не в силах больше носить эту обёртку приличия, он сорвал с себя мундир. Бросил на палубу, как ненужный панцирь. Волосы, так аккуратно уложенные служанками, он расплёл прямо руками, позволяя ветру рассыпать их по плечам. Они, как струи чёрного мёда, засверкали в лучах солнца.       Он вновь стал собой — лукавым, дерзким, упрямым. Сыном вольных полей и пламенных песен.       И с этой искрой в глазах он усмехнулся — дерзко, почти вызывающе. Ветер трепал его рубашку, будто готовил к дуэли, а не к браку.       — Посмотрим, — прошептал он, глядя на северный горизонт. — Посмотрим, как этот канадец захочет меня.

***

      Плавание продолжалось долго — гораздо дольше, чем он ожидал. Хотя ни штормов, ни качки почти не было, дорога тянулась изнурительно, как затянутая тишина после ссоры.       Украинец проводил долгие часы на палубе. Единственной отрадой за эти дни был для него сам Атлантический океан — необъятный, безмолвный, будто он один понимал юношу. Вопреки запретам и возгласам жандармов, он не раз склонялся через борт, чтобы коснуться прохладной воды, ощущая её живое дыхание. А накануне прибытия даже искупался, бросив все правила и благоразумие за борт — в прямом и переносном смысле. Слуги, конечно, были в ужасе, но юноша чувствовал себя хоть на миг свободным.       С каждым днём погода становилась всё холоднее. Кожа покрывалась мурашками, а лёгкие чихи сменялись всё более глубоким вздохом тоски. Он уже скучал по дому. По теплу. По аромату лип и пшеницы, по влажным, сладким ветрам родных степей.       И вот — земля. Чужая, северная. Он сошёл с корабля на твердый берег и ощутил, как холод мгновенно пробрался под кожу. Всё здесь казалось чужим: воздух, лишённый запахов трав; небо — ослепительно голубое, но с каким-то холодным оттенком; земля — сдержанная, молчаливая.       Украинец поднял голову. Перед ним простирался город. Совсем другой, не как дома. Высотные здания из стекла и металла, с прямыми углами и строгими линиями, будто из будущего. Тут не было золотых куполов, кованых балконов или древнего камня, впитавшего века. Здесь царили стеклянные фасады, зеркальные стены, прямые аллеи и ровные, практичные улицы. Сталь, свет и лед.       Но, несмотря на эту холодную красоту, он чувствовал, как чужая земля пытается по-своему сказать: я приму тебя, если ты осмелишься быть собой.       Карета двинулась к дворцу. Принц молча смотрел в окно, наблюдая, как сменяются пейзажи: строгие парки, ровные аллеи, уличные музыканты в шарфах, небоскрёбы, пронзающие облака, как копья.       Украинца встретили не у самого порта, как он ожидал, а уже у стен дворца — и, откровенно говоря, это было наилучшим решением. Чем дальше карета уходила от города, тем живее становился пейзаж.       Сердце славянина понемногу оттаивало от холода и раздражения. Гигантские стеклянные башни сменились густыми кленовыми лесами, утопающими в багряных и золотых тонах. За деревьями мерцали озёра — холодные, чистые, как драгоценности, и безмолвные, будто хранили древнюю тайну. Природа Канады говорила не словами, а дыханием вечности. Она принимала его молча — не как завоевателя, а как гостя.       И вот, наконец, взору открылся дворец.       Он был словно вырезан изо льда и света. Холодный, огромный, утопающий в дымке рассветного инея, он вздымался над лесом, как мраморный колосс, сверкающий в лучах северного солнца.       Архитектура сочетала в себе парадность рококо с его сложными лепными украшениями, изогнутыми фронтонами и резными балконами, и строгость неоклассицизма: белые колонны, арки, античные скульптуры, украшающие террасы и крыши.        Повсюду были ангелы, вакханки, кентавры, философы, богини в развевающихся одеяниях, будто не камень, а сама история застыла в танце.       Это здание не грело. Оно не было добрым или уютным, как некоторые замки его родины. Оно возвышалось с холодным достоинством, как и его владелец, должно быть.       Карета въехала в главный парадный двор. Колёса заскрипели по брусчатке, посыпанной инеем. В воздухе стояла ледяная свежесть, но не пронизывающая, а чистая, как первый вдох после дождя.       Украинец медленно ступил на землю. Его сапоги чётко зазвучали по камню, и в этот миг он почувствовал на себе десятки взглядов. Слуги выстроились в ряд. Жандармы стояли по стойке смирно, высокие, в черно-синих мундирах с меховыми воротниками. Горничные — в строгих серо-белых формах, словно снежные тени. Всё здесь говорило о сдержанности, контроле и внутренней мощи.       И именно в этот момент он увидел Императрицу — Францию. Мать будущего супруга.       Украинец даже не сдержал лёгкого удивления — едва заметно приоткрыл рот. Такая женщина и вправду могла править целыми нациями. Высокая, худая, но не хрупкая — в ней читалась грация пантеры и спокойствие лунного света. Волосы, белоснежные, как горный снег, мягкими волнами спадали по спине и плечам, сияя в лучах солнца.       Её платье было богато украшено, но изысканно — цвета ледяной розы, с серебряной вышивкой, напоминающей морозные узоры на стекле. На лице — ни капли косметики, лишь природная строгость и благородная усталость. Глаза — серые, как утренний туман над озером, и в них была не жестокость, а нечто большее — сдержанность, опыт, презрение к слабости.       Она встретила взгляд Украины спокойно, даже оценивающе.       — Приветствуем Вас на земле Короны, пусть и суровой, но благородной. — прозвучал холодный, чеканный голос императрицы Франции. Её слова не были теплыми, но в них звучала гордость и железная достоинственная выучка.       Украинец не ответил сразу. Он стоял, чуть склонив голову, осматривая незнакомые лица, холодную роскошь и скованные позы.       "Скромной… Странно же вы эту скромность представляете… Здесь все ледянее моего сердца после помолвки," — с иронией отметил про себя славянин.       Повисла тишина, плотная, как туман. Ожидание витало в воздухе — от него ждали знака уважения, жеста, слова, хоть чего-то.       — Смотрю, манеры у восточных принцев столь же непокорны, сколь и их нрав. — сдержанно подняв бровь, произнесла Франция, сложив руки, как будто собиралась читать молитву, но в её позе читался вызов.       Украинец очнулся от краткого внутреннего замешательства, поспешно выпрямился и чуть склонился в официальном, пусть и не идеально отрепетированном поклоне.       — Признателен за столь торжественный приём, Ваше Величество, — произнёс он, стараясь говорить чётко и размеренно, как его учили.       Императрица не выразила одобрения — даже не замедлила шаг. Она лишь легко вскинула подбородок и, обернувшись через плечо, молвила:       — Следуйте. Здесь не принято заставлять Время ждать. Даже если Вы прибыли из эпохи песен и степей.       Украинец чуть приподнял брови. Ну что ж... Если она думала, что холод способен его напугать, значит, она ещё не знала, из чего сделан он сам.       Покои, выделенные украинцу, действительно соответствовали его новому статусу — будущего жениха северного монарха. Это были не просто апартаменты, а целое крыло дворца, оформленное в лучших традициях арктической роскоши: мраморные полы с серебристым отливом, гобелены из тончайшего сукна, приглушённые синие и жемчужные тона обивки, тёплый свет фарфоровых ламп, искусно спрятанных за резными панелями. Мебель — исключительно резная, антикварная, с позолотой и вкраплениями клена.       Центральное место занимала массивная кровать с балдахином, украшенным вышивкой северных птиц и кедровых ветвей. В углу потрескивал камин, выложенный белым камнем, а в нишах стояли бюсты древнегреческих богов и героев, будто намекая на то, каким должен быть муж Империи — благородным, сдержанным, сильным.       Но всё это блекло перед балконом.       Украинец, не раздумывая, поспешил к высоким двустворчатым дверям, украшенным ледяным узором. Распахнул их, и в тот же миг в комнату ворвался аромат хвои, ледяной бриз и хрустящий мороз, как дыхание бескрайних просторов.       Под ногами — холодный камень, под перилами — застывшие сосульки, а перед глазами — величественный вид. Внизу раскинулись заледеневшие поля, будто покрытые серебром, и чёрные линии дорог, что вели в столицу, где дымили трубы заводов. Вдали, на горизонте, блестел стальной океан, спокойный, глубокий, непреклонный, как и всё здесь.       Украинец опёрся на перила.       Мороз щипал кожу, но ему было всё равно. Мысли были совсем не о холоде.       Кто же он — этот северный император? Человек, что теперь по воле корон станет его мужем? Он взошёл на трон недавно. Говорили, молодой. Говорили — справедливый, холодный умом, но не лишённый страсти. Хотя страсть его была обращена к другой...       Амелия.       Средняя сестра Украины. Тихая, благородная, всегда готовая умереть за интересы Империи. С самых ранних лет обручённая с Канадой. Они действительно любили друг друга, если верить дворцовой молве. Она была хрупкой, болезненной, будто из фарфора. Сухотка забрала её внезапно, оставив холодную постель и разбитое сердце.       А теперь… вместо неё — он. Украина.       Не та, что кланяется, не та, что шепчет. Он — свободный, непокорный, своевольный. И он знал, что его появление здесь — как заноза в теле северной династии. Император, если и имел сердце, должен был его зарыть под льдом. А теперь на его пороге стоял славянин, не желающий ни венца, ни власти.       Украина лишь хотел свободы.       И, если представится случай — он сбежит. Плевать на свадьбу, на союз, на интриги. Он родился в степях, где человек волен быть самим собой. И он вернётся. О, да, он обязательно вернётся...       Из задумчивости украинца вырвало пронзительное ржание лошадей. Он не поверил своему счастью — кони! Здесь! В этой ледяной державе! Сердце забилось как у мальчишки, сбежавшего с уроков.       Не теряя ни секунды, он сдёрнул с себя неудобный корсет, стянул верхнюю одежду и, переполненный восторгом, бросился к лестнице. Как настоящий шалопай, он с шумом прокатился по полированным перилам, едва не сбив по пути одну из служанок.       Но едва он дотопал до двери, сзади раздался ледяной, обжигающий голос:       — Что это только что было? Он замер, будто его окатили ушатом ледяной воды. Медленно развернулся — и тут же столкнулся с ледяным взглядом Франции.       — Украина, — её голос мог бы остановить весеннее половодье. — Такое поведение недопустимо. Мы в Империи не терпим дикости, шума и демонстративного раздевания в коридорах дворца. Вы не на своей базарной площади. Здесь ценят сдержанность, манеры и достоинство.       — Простите… Ваше Величество… — буркнул он, опуская пшеничную голову, будто мальчишка, застигнутый на месте шалости.       Слуги притихли, как мыши под лавкой. Даже охрана у дверей от неожиданности моргнула в унисон. Француженка, выдержав театральную паузу, смерила его холодным взглядом с головы до ног — и, не сказав больше ни слова, величественно удалилась, её шлейф прошёл по мрамору, как ледяная комета.       Украинец с шумом выдохнул и, слегка пошатываясь, вышел из дворца. На улице, к счастью, светило солнце. Яркое, как весной у него на родине. Он поднял лицо, вытянулся в полную длину и вдохнул — о, этот запах! Снег, смола, ветер и свобода.       А потом — снова ржание. Он дернулся, как жеребёнок, и побежал в сторону конюшен, почти танцуя от нетерпения. Но не добежал — запнулся об что-то живое и, вскинув руки, начал падать.       — Уйой! — вскрикнул он.       Но сильные руки ловко подхватили его, спасая от встречного поцелуя с булыжником.       — Ох… — только и успел выдохнуть украинец, поднимая глаза.       Перед ним стоял мужчина. И какой! Белоснежные кудри, как будто он головой в снег нырнул и так и остался. Волосы касались плеч, даже брови были белыми, словно их вырезали из инея. Жёсткие скулы, прищуренные губы — но глаза... тёплые. Пронзительно весенние. Такие, в которых можно было утонуть или хотя бы поплавать минутку.       Украинец растерянно хихикнул:       — Простите за… моё стремительное приземление. Не ожидал препятствий.       Незнакомец приподнял бровь и фыркнул:       — Аккуратнее надо быть, растяпа. Тут тебе не степь.       И… отпустил. Внезапно. Настолько внезапно, что украинец снова чуть не плюхнулся на землю.       — Эй! Это я растяпа?! — вспыхнул он, подпрыгнув. — Да ты сам как ледяной столб стоял посреди дороги! Где твои глаза, герой?       — Ты как вообще смеешь со мной так разговаривать, слуга? — с искренним ужасом и обидой спросил тот, отступив на шаг. — Ты хоть знаешь, кто я?       — А ты знаешь, кто я?! — воскликнул украинец, глаза сверкали как весенние ручьи. — Я тебе не швейцар у дверей, ясно? Бестолочь надушенная!       Мужчина нахмурился… но вдруг его губы дрогнули. Он чуть склонил голову набок, изучая украинца с подозрительным весельем.       — Ну что ж… дерзкий, грубый, и абсолютно неосведомлённый. Ты явно не отсюда.       Он сделал шаг назад, глаза его уже смеялись, но голос всё ещё оставался снисходительно-ледяным:       — В следующий раз — постарайся не падать. Не все будут тебя ловить.       И ушёл. Украинец стоял в полном ступоре, прижимая к себе рубаху и шумно выдыхая.       — Кто ж ты, чорт забирай, такой?.. — пробормотал он, с явным интересом глядя ему вслед.       Хотя какая разница, кто этот придурок? Лошади!

***

      Весь день украинец был как на седьмом небе. Лошади! Сколько их тут было — целый табун свободы! Никто не смел перечить его решимости, и он, как дитя в лавке пряников, выбрал самого упрямого, самого неукротимого, самого... роскошного.       — Это Буцефал, — с долей тревоги, но и с видимой гордостью сообщил конюх. — Дикий, с норовом, настоящий демон на четырёх копытах. Но… прекрасный, спору нет.       Украинец влюбился с первого взгляда. Жеребец был чёрным как полночь, гладкий, словно отполированный смолой, с гривой, что развевалась, как знамя бунта. Глаза — умные, проницательные, будто он уже знал, с кем имеет дело.       — Ой, какой ты красавец… — прошептал славянин, протягивая руку. — Дай к тебе доберусь - не бойся, любовью оглушу.       Конюх тяжело вздохнул и отошёл на безопасное расстояние. Украинец не слушал никого. Он пытался взобраться на Буцефала раз десять, не меньше. Его скидывали, чуть не затоптали, один раз он приземлился в кучу соломы, кувыркнувшись, как котёнок в ведре. Но он всё равно поднимался.       — Ух, какой ты упёртый! — говорил он весело, сдувая с лица пряди, пока снова сидел на земле, а Буцефал с видом победителя фыркал и тряс гривой, будто смеялся.       Когда солнце клонилось к горизонту, Независимый был уставший как после жатвы, но довольный. Щёки пылали, руки чесались, весь был в сене, но зато — с душой, полной восторга.       Он вернулся во дворец, едва переставляя ноги.       — Ваше Высочество! — налетели на него три горничные и один, кажется, камердинер. — Где же вы пропадали?! Мы везде вас искали! Сегодня же ужин с Его Величеством!       Украинец заморгал:       — А… можна завтра? — промямлил он, потянувшись. — Я спать хочу, як вовк після полювання…       Он хотел уже пойти к себе, но заметил, что служанки смотрят на него, будто он только что прилетел на метеорите и говорит по-бараньи.       Ах, точно. Он ведь теперь… будущий супруг. Тело — уже не совсем его.       — Хорошу, иду, иду, — пробурчал он с обречённой покорностью, позволяя себя тащить в покои.       Там его обмыли, как важную рыбу перед подачей. А затем принесли наряд — более свободный, почти прозрачный, лёгкий, как дыхание тумана. Он взглянул на себя в зеркало и хмыкнул.       — Это… точно для ужина, а не для балета?       Слуги вежливо промолчали. Лишь одна горничная тихо хихикнула и сразу покраснела.       Украинец вздохнул, закатил глаза и поправил ткань на плече. Ну что ж… Если ужинать, так ужинать. Но он всё равно мечтал: завтра, завтра он снова побежит к Буцефалу. Может, на этот раз проедет хотя бы круг, прежде чем вылетит из седла.       А кто там тот парень с белыми кудрями?.. Ерунда. Он уже забыл. Почти.       Волосы цвета спелой пшеницы мягко спадали на шею, кончики щекотали ключицы. Лёгкие веснушки, едва уловимые, словно золотая пыль, украшали его щёки и ушки. Молодость, искренность, задор – всё в нём было живым, свободным, необузданным.       Едва он шагнул в освещённый золотистым светом зал, как его взгляд приковал длинный стол, ломящийся от яств.       Украинец, вдыхая божественный аромат жареного мяса, тёплого хлеба и пряных соусов, не удержался — тут же схватил кусок и с аппетитом принялся жевать, забыв обо всём. Голова ещё кружилась от усталости, руки дрожали от пережитых эмоций, а желудок требовал своего.       Плевать, где он. Главное — еда!       Но не успел он прожевать и половину, как позади раздался чей-то бархатный, но явно насмешливый голос:       — Вас манерам разве не учили?       Украинец замер, кусок застрял у него в горле. Он подавился, громко закашлялся и развернулся…       — Э, ты тот самый хам! — выкрикнул он, узнав мужчину, в которого врезался днём.       Перед ним стоял высокий, ну просто огромный блондин — под два метра, не меньше. Волосы цвета свежего снега падали на плечи, а глаза… Эти глаза! Тёплые, весенние, но с опасным огоньком.       — Чего ты тут забыл?! — возмутился украинец, вскинув подбородок.       Незнакомец прищурился, уголок его губ дрогнул в едва заметной ухмылке.       — Это ты чего тут забыл? — спокойно, но с явным вызовом ответил он. — Это мой дворец, мой зал, моя держава.       Украинец несколько секунд переваривал сказанное, его синие глаза расширились, а затем он шумно втянул воздух.       — Ой, только не говори,что ты—       Блондин слегка склонил голову набок, будто ожидая.       — Ты Император?! — выпалил славянин.       На несколько мгновений повисла тишина.       Украинец сглотнул. Потом осторожно опустил в руку вилку. Потом не менее осторожно поставил обратно бокал. Потом так же осторожно… отодвинулся от стола.       Император, наблюдая за этим представлением, вскинул бровь и сложил руки на груди.       — Что, аппетит пропал?       — Ага, щас… — пробормотал украинец, но всё же отступил ещё на шаг.       — Боишься?       — Не-а, — соврал он, стараясь сохранять лицо.       Император прищурился.       — В таком случае, садись. Ешь.       Украинец сглотнул снова. Да уж… Отлично он себя проявил при первой встрече. Просто блестяще.       Но раз так, надо хотя бы сделать вид, что ничего не случилось.       Он быстро выпрямился, кашлянул в кулак и… с самым нахальным видом, какой только мог изобразить, потянулся за следующим куском.       Император молча сел напротив, скрестив руки.       Украинец только сейчас понял, что вечер будет очень долгим…       Ужин проходил в звенящей тишине. Треск дров в камине нарушал её редкими щелчками, отбрасывая мягкие отблески на мрамор и золото зала. Над головой светили хрустальные люстры, а на столе блистали серебряные приборы. Но всё это великолепие лишь усиливало неловкость, стянутую узлом где-то под рёбрами украинца.       Он ёрзал на стуле, поглядывая исподлобья на сидящего напротив мужчину, который был слишком спокоен, слишком красив… и слишком холоден.       Украинец кашлянул, прочищая горло:       — Ем… ты… в-ваше Величество… — начал он неуверенно, запинаясь. — Я… хотел бы перепросить за своё поведение. Просто… я переволновался. Новое место, всё чужое…       Канада лишь чуть повёл бровью и, элегантно промокнув уголки губ льняной салфеткой, небрежно отмахнулся:       — Не утруждайся. Всё равно ты не сможешь заменить свою сестру.       Украинец вздрогнул, как от пощёчины. Его рука сжалась на скатерти, глаза вспыхнули.       — Я вам тут не замена. — выплюнул он, хмурясь. — И я, между прочим, не в восторге от этой… помолвки. Я — человек, а не подарок в обёртке.       Император склонил голову, сцепив пальцы замком. Он разглядывал украинца с внимательностью, в которой сквозила насмешка… и что-то ещё. Может, интерес?       — Что ж… хоть в чём-то мы сходимся. — наконец произнёс он, криво усмехнувшись. — Признаюсь, сперва я принял тебя за слугу. Ты слишком… мягкий. Слишком… светлый. Ничего общего с Амелией. Она была огнём. Ты же — весенний ветер. Порой раздражающий.       У украинца дёрнулся глаз.       — Хам.       — Благодарю, — сухо кивнул Император, как будто это был комплимент.       Повисла пауза. Затем Канада слегка откинулся назад, глядя в пламя.       — Но если уж Империя требует, — проговорил он усталым голосом, — мы поженимся. Формально. Без чувств. Без встреч. Ты поживёшь тут пару лет, пока не пройдут нужные процедуры. Мне ты нужен… для баланса. Перекрытия. Символа. Не более. А там — свободен.       Украинец уставился на него, как на сумасшедшего.       — Баланс?.. Ты мне жениться предлагаешь ради какого-то политического удобства? — украинец почти задохнулся от возмущения, приподнимаясь в кресле.       — Очень поэтично сказано, — кивнул Канада с лёгкой усмешкой, откинувшись назад. — Только без "предлагаешь". У тебя, увы, нет выбора.       Славянин хмуро уставился в тарелку, словно пытался пронзить вилкой всю политическую систему.       — А ты что, и правда считаешь, что мной можно вот так раз — и воспользоваться? Как серебряной ложкой на чужом пиру? Я вообще-то принц. У меня, между прочим, тоже родословная, и даже весьма впечатляющая!       Канада не моргнул. Он лишь лениво откинулся на спинку кресла и поднёс к губам бокал воды, будто запивая твоё возмущение.       — Прости, — спокойно сказал он, — я просто подумал, что тебе это подойдёт. Ты ведь даже глазом не моргнул при упоминании свадьбы. Ни намёка на романтику, драму или, не дай бог, сердечный приступ. Думал, тебе всё равно.       Он поставил бокал, сложив руки в замок на столе:       — Я тоже не в восторге. Но таковы реалии: женимся, год-два мирно живём под одной крышей, спасаем мир — и разбегаемся. Прецеденты в королевских домах есть. Ты свободен, я свободен, союз заключён. Все счастливы. Ну, почти.       Украинец шумно отодвинул стул и встал.       — Счастливы? — переспросил он с горькой усмешкой. — Да вы, похоже, тут все давно с ума посходили на своей политике. Всё у вас — империя, война, долг. А человек? Душа? Мечты?       Он махнул рукой:       — Меня, как в мешке, притащили в ваши снежные катакомбы, а теперь ещё и женить вздумали — да на тебе! Спасибо, но с меня хватит. Возвращаться не буду. И вообще, дикари вы! Извини, но даже кони в этом дворце — и те вежливее!       Он уже уходил, но на пороге всё же остановился и оглянулся:       — Если вдруг будешь меня искать — я в конюшне. В сене. С кем-то, кто хотя бы не зовёт меня "политическим решением".       Дверь с мягким хлопком прикрылась. Канада остался сидеть в одиночестве, тихо моргая.       — …Это он сейчас лошадей предпочтительнее меня назвал? — пробормотал он и опустил глаза на тарелку. — Великолепно.

***

      Утро выдалось на редкость ленивым и солнечным. Украинец нежился в мягкой, до неприличия уютной постели, пока тёплый свет осторожно пробирался сквозь занавески, будто сам не был уверен, можно ли тревожить столь прекрасный момент.       На подносе у кровати уже ждал завтрак. Правда, выглядел он не как гастрономическая мечта принца, а как наказание от строгой гувернантки: тарелка простой каши и стакан молока. Ни круассанов, ни пирожных, ни даже скромного кусочка варенья.       Украина нахмурился.       — Это… эм… Можно хотя бы джем? Малиновый? Или, на худой конец, вишнёвый? — с надеждой посмотрел он на служанку.       Та смутилась, сделала книксен и прошептала:       — Простите, Ваше Высочество… Ее Величество распорядился, чтобы вы придерживались диеты. "Фигура не должна страдать", — так она выразилась.       Украинец посмотрел на кашу, как на личного врага, и брезгливо отодвинул поднос.       — Ну, прекрасно. Даже завтрак теперь политическое заявление, — пробурчал он себе под нос.       Он зевнул, откинулся обратно на подушки и, вопреки кашной тирании, ощутил некое облегчение. Лёгкость. Вольную, как у ветра за окном.       "Ну и хорошо. Пусть думает, что мы просто играем в семью. Мне же лучше, — лениво вспоминал он вечерний разговор с Канадой. — Отдохну в его дворце, а потом… Потом сбегу. С рюкзаком, в шортах, в Океанию. На острова. Буду есть ананасы и плавать с дельфинами. Без политики. Без холодных блондинов."       Он улыбнулся своим мечтам и прикрыл глаза, раскинув руки в подушках. В это же самое мгновение, будто почувствовав зов, в конюшне нетерпеливо фыркнул Буцефал. Он уже знал: сегодня его снова будет мучить восточный принц с золотыми волосами и мечтами о тропиках.

***

      — Эй! Ну хватит уже меня отпихивать, вредина ты копытная! — крикнул украинец, тщетно пытаясь удержаться за уздечку, пока конь, кажется, в сотый раз за утро, с презрением фыркнул и отплясал в сторону.       — Ух, какой! — фыркнул в ответ славянин, вытирая лоб. — С характером, как и я..       Буцефал элегантно прошелся вдоль забора, будто издевался, грациозно взмахнув гривой — модель на подиуме, не иначе.       И тут, за спиной, раздался чей-то насмешливый смешок.       — Тебе не приручить этого жеребца, — проговорил знакомый холодный голос.       Украина медленно обернулся и увидел Императора. Канада сидел верхом на статном вороном коне, в военной форме, которую, надо признать, носил возмутительно хорошо.       Украинец сразу нахмурился.       — Лучше уж осла возьми, — продолжил Канада с невозмутимым лицом. — Они и послушнее, и не так упрямы. Даже тебя выдержат.       Он дал сигнал — и его отряд поехал дальше, оставив после себя лишь клубы пыли и лёгкий запах иронии.       — Тоже мне, император с юмором, — пробормотал украинец, глядя ему вслед. Потом, не выдержав, демонстративно показал язык. — Сам ты осёл, холодный!       Но тут его как будто молнией ударило — в голове у украинца родилась гениальная мысль.       — Ага… — он хитро прищурился, глядя на Буцефала. — Значит, играем по-крупному, да?       Конь не ответил, но определённо выглядел настороженно.

***

      Пару раз смачно грохнувшись с ветки и наколов себе локоть, украинец всё же победоносно спрыгнул с дерева, держа в охапке пару румяных яблок.       — Ну и фруктики у вас тут… акробатические, — пробормотал он, отряхивая сорочку.       Подбежав обратно к Буцефалу, он осторожно замер на расстоянии — как перед диким богом. Медленно, без резких движений, вытянул руку с яблоком.       — Ну давай… я знаю, ты тоже любишь сладенькое, как и я, — прошептал он почти заговорщицки. — Такие, как мы, всегда капризные.       Буцефал, как истинный гурман, не сразу повёлся. Он сделал вид, что ему плевать, демонстративно отвернулся и принялся нюхать траву. Но спустя пару томительных секунд всё же повернул голову. Его блестящие умные глаза уставились на яблоко. Молча. Мрачно. Судя по виду, он вёл с фруктом внутреннюю борьбу.       И тут, не выдержав, конь рванулся вперёд и аккуратно выхватил лакомство с руки. Захрустел, как будто ел на публику.       — Вот и славно, — довольно прошептал славянин. — Сладкое — оно и людей сближает, и лошадей.       Ободрённый успехом, он медленно потянулся к гриве.       — Потихоньку... спокойно... Мы ж уже почти друзья…       Однако, как только пальцы едва коснулись роскошной гривы, Буцефал резко фыркнул, изогнулся и с королевским презрением скинул наездника-любителя, как пылинку с плеча.       — Та блин! — прокатился по земле украинец, приземлившись прямо на зад. — Зараза ты гордая!       Конь тем временем уже снова жевал яблоко, даже не посмотрев на своего недоумевающего ухажёра.       — Ну ничего, — поднялся Независимый, стряхивая пыль. — Я ж не из таких, чтоб после первого свидания сдаваться.       Он подмигнул Буцефалу. Конь закатил глаза. Или показалось?       До самого обеда украинец возился с Буцефалом — кормил его яблоками, разговаривал, уговаривал, чуть ли не пел ему колыбельные. Лошадиный фырканье уже почти звучало как снисходительное «ладно-ладно, балуй, но без глупостей».       Пытаясь подойти, украинец снова приблизился, но конь, как по сценарию, шагнул прочь. Тогда славянин резко застыл. Буцефал тоже. Два актёра на импровизированной сцене.       Украинец хитро прищурился, отступил на шаг. Конь двинулся вперёд.       Два шага назад — и снова ответное приближение.       — Попался, артист, — прошептал он победно.       Осторожно, будто подходя к древнему идолу, он протянул руку и коснулся морды. Тёплая, живая, с лёгким запахом поля и свободы. Буцефал чуть прикрыл глаза от удовольствия, будто сам удивлялся, как приятно бывает не бодаться.       — Вот так, хороший мальчик... — улыбнулся украинец, мягко поглаживая по носу.       Пока тот был спокоен, славянин обошёл к месту, где обычно крепят седло. Но вместо того чтобы взобраться как положено, он, верный своим убеждениям, снял седло и бросил в сторону.       — Никаких оков. Едем, как равные, — произнёс он пафосно, словно это был дипломатический акт.       Схватившись за гриву, он с неожиданной ловкостью вскочил на спину жеребца. Буцефал мгновенно проснулся. Он взвился, заржал, забил копытами, изо всех сил пытаясь сбросить нахала.       — Эй! Потише, это я — твой любимый поставщик яблок! — взвизгнул Украина, вцепляясь ногами.       Жеребец метался по двору, и тут славянин с ужасом вспомнил, что... э-э... забор он не закрыл. Слишком поздно.       Буцефал, ликуя, вырвался наружу, а за ним — с воплем, качаясь, — его наездник.       — Оооой! — завопил тот, уцепившись за шею коня. — Та не так быстро! Поля — ладно, но куда ты прёшь?! Это что — каньон?! Каньяяяяаон!!       Галоп звучал как барабаны победы, а по полям летели листья, обрывки принцевого достоинства и один очень неуравновешенный всадник с криками:       — АААА! Это ж не сани, чтоб так кататься!..

***

      Буцефал мчал, будто сам ветер вселился в его копыта. Канадские прерии раскинулись перед ним бескрайними коврами: высокие золотистые травы пели на ветру, вдалеке величественно вырисовывались силуэты гор, а солнце, пробиваясь сквозь лёгкие облака, высыпало на землю россыпи света, превращая землю в живую картину. Воздух был свеж и звонок, пахло соснами, диким мёдом и свободой.       Украинец, вцепившись в гриву коня, прижимался щекой к его сильной шее. Сердце колотилось не то от страха, не то от восторга. Его волосы развевались назад, как знамя, а глаза слезились от бешеного ветра.       — Эй, мальчик, ну успокойся... — с мольбой пробормотал он, поглаживая вспотевшую шею жеребца, будто лаской мог унять бурю.       Но Буцефал, как настоящий гордый дух, не собирался подчиняться. Он нёсся дальше, пружинисто перепрыгивая через камни, взлетая над узкими каньонами, разрывая пыльную степь, словно хотел доказать: не будет он чьей-то игрушкой. Ни седло, ни всадник — никто не будет командовать им.       Украинец уже перестал понимать, сколько времени длится этот бег. То ли минуты, то ли вечность. Но вдруг за спиной донёсся шум — гул копыт и голоса.       — Эй! Пшеничноволосое бедствие! — окликнул его голос, полный насмешки и упрямства.       Украинец обернулся через плечо и... охнул.       Канада.       Высоко, прямо, с развевающимся плащом и в военной форме, он сидел верхом на могучем белом жеребце, а за ним — целый отряд. И не выглядел он ни испуганным, ни сердитым. Скорее — решительным. И раздражающе спокойным.       — Спрыгивай ко мне! — выкрикнул Император, подъезжая ближе.       — Ты совсем рехнулся?! — крикнул в ответ украинец, вцепившись крепче в гриву. — У меня тут... мягко говоря... всё не стабильно!       — Ну а когда у тебя было стабильно, sunshine? — ухмыльнулся Канада, ловко управляя лошадью.       Он уже поравнялся, и теперь их кони скакали почти бок о бок. — Либо сейчас, либо падай и катись обратно в степь. Я ж тебя потом собирать не буду!       — Ты невыносим! — простонал Украина.       — Зато надёжный. — Канада протянул руки. — Давай. Я тебя поймаю.       Хоть этот кудрявый блондин и был холоден, сейчас... в его взгляде мелькало что-то другое. Беспокойство? Настоящее, неподдельное.       Украинец опустил взгляд вниз. Под копытами Буцефала раскинулись каньоны — глубокие, бездонные, страшные. А конь мчал, будто был сам ветром, не зная пощады ни себе, ни всаднику.       Сердце билось в груди как загнанная птица. И если раньше он лишь шутил о свободе, то теперь молился о ней в буквальном смысле.       И рядом — он. Северный. Высокий. Спокойный даже на бешеном аллюре.       — Не удержишь... — прохрипел Украина, сжимая гриву, стараясь не смотреть вниз.       — В прошлый раз я тебя словил, — напомнил Канада, и голос его звучал ровно, но в нём дрожала сталь. — Слово Императора. Я тебя не упущу.       Украинец поднял глаза. Канадец наклонился с седла, протягивая к нему руку. Опасно близко и смело.       — Ну же, — шепнул он, не отрывая взгляда. — Я здесь.       Но в тот миг Буцефал резко дёрнулся, и Украина соскользнул, повиснув сбоку, держась одной рукой за гриву, почти в воздухе. Земля снизу как будто звала.       — Чёрт! — выдохнул Канада и метнулся ближе. — Хватайся!       Украина стиснул зубы. Всё тело ныло, пальцы теряли хватку… но он всё же дотянулся. Их руки сомкнулись — его загорелая, дрожащая, и его — крепкая, горячая, словно якорь.       Одним рывком он оказался в седле Императора, прижатый к его груди. Лошади резко сбавили ход, Буцефал ускакал вдаль, оставив за собой только пыль.       Славянин тяжело дышал, сжимая ткань на груди Канады. Тот не отталкивал — наоборот, обнял крепче, удерживая.       — Ты... ты в порядке? — прозвучало над ухом, тихо, почти шёпотом. И в этом голосе... было слишком много тепла.       Украина молча кивнул. Горло пересохло.       — Хочешь обозвать меня? — усмехнулся Канада. — Обычно ты это делаешь сразу после того, как я тебя спасаю.       Украинец вскинул взгляд. Щёки пылали. Он выдохнул и ответил хрипло, но с вызовом:       — Если ты ещё раз назовёшь меня бедствием… клянусь, укушу.       Канада рассмеялся — низко, открыто, запрокинув голову. Его смех звучал почти как признание.       — Тогда целуй, — ответил он, подбирая прядь волос славянина и заправляя её за ухо. — Хоть не так больно будет.       Украинец побагровел, краска стыда и растерянности залила щеки, будто сердце оголилось на ладони.       — Его же… его же вернут? — неуверенно, почти шёпотом, спросил Независимый, не отрывая взгляда от горизонта, где исчез Буцефал.       Канада, всё ещё сидя в седле, медленно отвёл глаза в сторону, будто искал ответ в пустоте между соснами.       — А ты этого хочешь?       Украинец кивнул, почти машинально.       — Да…       — Зачем? Чтобы я опять носился за тобой, как за южным ураганом с хвостом из пыли и глупых идей?       С этими словами Канада резко дёрнул поводья, его конь нехотя, но послушно повернул обратно ко дворцу. Лошади храпнули, будто выдохнули за своего всадника.       — Ну, я же не просил тебя меня спасать! — выкрикнул вслед украинец, вскидывая руки. — Сам бы справился!       Оба резко замолчали. Лошадь мерно шагала, но напряжение между седоками можно было резать ножом.       Однако первым остыл славянин. Он опустил глаза и тихо произнёс:       — Простите… ваше Величество.       — Просто Канада, — буркнул тот.       Украинец недовольно закатил глаза, но решил сыграть иначе — уж слишком удобно сидеть в седле с этим ледяным правителем. Он подался чуть ближе, глядя снизу вверх большими глазами, в которых таилось коварство всех восточных баллад:       — Хорошо, Канада. Пожалуйста... Я обещаю, больше так не поступать. Буду благоразумным. Почти.       Император приподнял бровь и сдержанно усмехнулся:       — Ты избалован. Ведёшь себя как капризный жеребёнок на балу. Думаешь, все вокруг должны падать от твоего обаяния?       Славянин тут же вскинулся, гордость его была задета. Он резко оттолкнул Канада локтем, отчего тот едва не потерял равновесие в седле, и с неслыханной дерзостью спрыгнул с лошади.       — Тогда катись сам, Император. Не думаю, что кому-то вроде тебя стоит ехать с «ребёнком». Вдруг испачкаешься.       И не оборачиваясь, зашагал прочь, подняв голову с гордым вызовом.       Отряд, что сопровождал их, переглянулся — некоторые сдержанно усмехнулись, другие просто замерли от неожиданности. Один солдат даже прошептал:              — Вот это сцена.       Канада нахмурился, осознав, что его ледяная дистанция снова проиграла горячему порыву Востока.       — Едьте без меня, — резко бросил он солдатам. — У меня тут, видите ли, назрело дело с одним… не по годам гордым.

***

      Украина шёл по полю, а с каждым шагом сердце отбивало ритм всё спокойнее. Небо раскинулось над ним безмятежной лазурью, ветер шептал в колосьях, а солнце словно касалось его плечами, ласково, по-домашнему. Природа здесь была иной — щедрой, широкополой, будто приглашала отдохнуть, вдохнуть, забыть. Славянин остановился, провёл рукой по стеблю василька и немного улыбнулся. Вид у него, правда, был не царственный — пыльная сорочка, растрёпанные пшеничные волосы, щека ссадина, но глаза… в глазах была свобода. Именно она придавала ему такой опасный шарм.       Сзади послышался знакомый, слегка насмешливый, но мягкий голос:       — Чего ты добиваешься?       Украина не обернулся. Он склонился ниже, собирая цветы — один, другой, третий. Молча. Он был слишком упрям, чтобы давать ответ на первый же выпад.       — Что ваше Величество делает с простолюдином? — бросил он спустя паузу, аккуратно сплетая стебли в венок.       Канада усмехнулся:       — Ты не простолюдин. Ты Второй принц Восточной Империи. Супруг Императора северной державы. Формально. — добавил он с ехидцей. — Но ведёшь себя так, будто у тебя нет ни титула, ни статуса, ни даже капли достоинства.       Украина выпрямился, всё ещё не оборачиваясь:       — Вы сами сказали, что де-факто мы никто друг другу. — пожал плечами. — Так зачем изображать заботу?       — Потому что, возможно, мне не всё равно. — тихо произнёс Канада, и это прозвучало почти как признание.       Император, наконец, слез с коня и подошёл ближе, сдержанным шагом — так идут те, кто привык скрывать бурю под льдом. Он вскинул бровь, когда увидел, чем занят его "супруг".       — Что ваше Высочество делает? — с оттенком насмешки спросил он, глядя на букет цветов.       Украина обернулся — дерзкий, с прищуром и искоркой упрямства:       — То, что его Величеству, вероятно, покажется глупым занятием избалованного мальчишки. — и, с наигранной невинностью, показал язык.       Канада едва заметно качнул головой и вздохнул:              — Ты действительно сумасшедший.       — Зато красивый. — невозмутимо ответил Украина и водрузил венок себе на голову. — Это же всё, что вас в Востоке интересует, не так ли?       Канада стоял в легком оцепенении. Что бы он ни ожидал от этой прогулки — точно не это. Он привык к дипломатии, холодной вежливости, иногда — к неуклюжим попыткам заигрывания со стороны разных дворов. Но не к этому. Не к золотоглазому бесу, что, вместо извинений за побег, гордо стоял с венком в руках, будто вершил церемонию коронации собственной упрямости.       — Как мне назвать того, кто умудряется в одиночку устроить половину государственных беспокойств? — поинтересовался он, подтягивая поводья.       — Не знаю. Но звать меня сюда вы точно не должны были. — огрызнулся Украина и чуть отстранился, продолжая перебирать цветы, как ни в чём не бывало.       Император тихо усмехнулся, и в этом смехе прозвучал не столько гнев, сколько... раздражённое восхищение. Он привязал коня, поправил перчатки — и уже в следующую секунду нагнал дерзкого беглеца.       — И всё же, скажи, славянский хулиган... что ты тут делаешь?       — Цветы собираю. Не видно? — парировал Украина, поднимая на него глаза с тем самым наглым прищуром, за который его, возможно, и любили, и проклинали.       — Зачем? — не отставал Канада, чуть наклонив голову и будто изучая его лицо. Словно надеялся найти там хоть крупицу логики.       — Зачем? Зачем? — передразнил его украинец. — А вот затем, что мне это нравится. Шок, правда? Впиши в протокол. Допрос окончен?       Он улыбнулся резко, будто стягивая лицо невидимой нитью дерзости, и демонстративно продолжил плести венок. Канада молча смотрел. Потом перевёл взгляд на охапку растений в его руках и нахмурился.       — Что это за цветы? В первый раз вижу.       — Неудивительно, — закатил глаза Украина. — Вам только розы подавай да сорта по импортной цене. Это ж не двор, милорд, а поле. Тут цветут куколи, ромены, березка...       — Прости, что? — Канада поднял бровь так высоко, будто та могла улететь с лица. — Ты сейчас выдумал набор из детских сказок?       — Эти названия — культура. А не то, что у вас, у холодных: "бутон красный, бутон белый, бутон для скучного протокола".       — Ты и правда ребёнок. — с лёгкой насмешкой выдохнул Император. — В голове — венки, в руках — травы. Ты и сам похож на куколь. На... куколку.       Украинец в ответ прищурился и недовольно поджал губы. Его дыхание участилось, и он сжал охапку цветов так, что лепестки заскрипели.       — Зачем тогда спрашивать, если всё равно собираешься издеваться? — буркнул он и резко развернулся. — Кретин.       Канада не двинулся с места. Он просто смотрел ему вслед с тем терпеливым выражением, с которым смотрят на упрямых жеребцов: восхищение, тревога и тихое осознание, что с этим точно не справиться мягкой уздой.       Спустя мгновение он всё же тронулся с места, быстро нагнал непокорного славянина, легко схватил его за запястье и мягко, но настойчиво остановил.       — Зачем ты так груб со мной? С Императором. Со своим будущим мужем. — голос был негромким, но в нём звучало что-то странно уязвимое.       Украина рванулся было, но потом... вдруг замер. Повернул к нему лицо, и в янтарных глазах отразилась не злость, не дерзость — а тень глубокой, пронзительной боли.       — Это был любимый цветок моего батька. — произнёс он, глядя прямо в глаза канадцу, и голос его был надломлен.       — Императора УНР? — тихо уточнил Канада, уже без своего привычного надменного тона.       Украина молча кивнул. Лицо его оставалось напряжённым, но плечи дрогнули.       Канадец опустил взгляд, будто переживая что-то собственное. Потом выдохнул:       — Он был хорошим человеком. Я слышал о нём. Благородный, стойкий. Соболезную твоей утрате... Он наверняка гордился тобой. И... любил тебя.       Славянин снова кивнул, но на этот раз — тише, как будто боялся разрушить воспоминание.       — Да, он звал меня своим куколем. — пробормотал он, сжимая в руках мятые лепестки. — Говорил, что я — маленький, но выживу, где никто не выживет. Среди пшеницы, среди бурь.       Канада грустно улыбнулся, глядя на него долгим, внимательным взглядом:       — Такой же маленький... дикий и ядовитый?       Это прозвучало с лёгким оттенком шутки. Возможно, он хотел разрядить обстановку. Возможно, хотел, чтобы тот хотя бы немного улыбнулся.       Но в ответ — в его лицо полетел охапкой полевых цветов.       — Кретин! — гневно, с силой, с чистым возмущением выкрикнул Украина так, что прерии вздрогнули. Цветы разлетелись, лепестки повисли в воздухе, как взвешенные капли боли и воспоминаний.       Император, утирая лоб от одного особенно упрямого стебля, усмехнулся.       — Значит, попал в точку?       Украина фыркнул и отвернулся, но уголки его губ уже предательски подрагивали.       — Просто заткнись, Канада.       — Конечно, куколёчек. — подмигнул северянин и осторожно шагнул ближе. — Только знай, я тоже умею быть упрямым.       — Ты? Упрямым? — рассмеялся Украина, наконец сдаваясь и позволяя улыбке проскользнуть сквозь прежнюю обиду. — Да ты просто снежный молчун на троне!       — Зато с венком. — напомнил Канада и легонько коснулся его плеча.

***

      На поиски сбежавшего Буцефала отправили целый эскадрон солдат: благородных, вымуштрованных, с оперёнными шлемами и серьёзными лицами. Буцефал, судя по всему, смеялся им в лицо где-то с горизонта.       А Украина… Украины это, конечно, не касалось. Его торжественно вернули во дворец — грязного, взъерошенного и благоухающего полевыми цветами. И там его уже ждала Она. Императрица.       Во всём величии шёлка, корсета и сверкающей, ледяной ярости.       — Где ты был, дитя восточного небрежения? — прозвучало без тени приветствия, будто с колоколен слетела команда к атаке. — Этикет и богословие тебя заждались. А ты скачешь где-то, как деревенский пастушок.       Украинец только опустил глаза. Вид у него был такой невинный, будто он действительно случайно оказался на коне, в прериях, в полуобъятиях северного Императора.       Императрица окинула его взглядом, затем перевела глаза на Канаду, что всё ещё сидел в седле, выглядя слегка довольным — и слегка виноватым. Этот тихий блондин, у которого по лицу невозможно понять, то ли он собирается кого-то поцеловать, то ли объявить войну.       — Я смотрю, вы нашли общий язык, — заметила она резко, как лезвием по стеклу. — Раз уж объятия — новая форма дипломатии.       Украинец вздохнул — громко, театрально, со всем южным страданием, на которое только был способен.       — Теперь, — продолжила Императрица с торжественным холодом, — у нас уроки по изяществу походки и приветствиям с углом головы ровно в двадцать три градуса. Без вариантов.       Канада мягко улыбнулся и, чуть подавшись вперёд в седле, протянул руку:       — Позволь я помогу…       Но Украина уже отвернулся. Словно шелк шёл шлейф запаха лугов и куколей. Он ловко откинулся от груди Канады и спрыгнул сам — с гордостью, с пылом, с вызовом.       — Осторожнее, ветер. — хмыкнул Император, будто бы в его голосе не проскользнула тревога.       — Император, у вас — императорские дела, заседания, перья, бумаги и визы, — отпарировал славянин, бросив ему взгляд через плечо. — Не стоит возиться с простым бедствием.       Он ушёл прочь, оставив за собой взвихренный след полевых ароматов, горечи, упрямства и чего-то ещё… такого, от чего даже холодные стены дворца казались менее равнодушными.       Канада остался сидеть в седле. И смотрел ему вслед. Тихо. Долго. Будто пытался понять, с какого момента его сердце решило, что именно это упрямое бедствие — его судьба.

***

      Остальные дни выдались куда менее живописными. Украинца больше не выпускали из виду — как будто он был не принцем, а драгоценной вазой с трещиной: следили, чтобы не упал, не поцарапался, и — не сбежал. А он, разумеется, пытался.       Выходить наружу дозволялось лишь в сопровождении преподавателей — уроки, уроки, уроки… Прогулки по строгой траектории, под зорким взором наставниц по математике и богословию.       Пиршества первого дня оказались не более чем обманчивой приманкой для дичи. Еда с тех пор стала настолько безвкусной, что украинец начал подозревать заговор. Сегодня утром он был разбужен петушиным криком, в прямом и переносном смысле — в окно кричала гувернантка, а в коридоре кто-то уронил поднос с овсяной серостью.       Украинец тяжело вздохнул, подпер голову рукой и сказал своему отражению в зеркале:       — Видимо, я всё-таки в ссылке. Только вместо Сибири — манерный плен.       И всё же… Весть о том, что Буцефала нашли, была как солнечный луч в сером учебном аду. Славянин сорвался к любимому коню, слуга едва поспевал за ним, пока Украина слетал по коридорам как шквал радости.       — Господин! У вас урок геометрии!.. — запыхался вестовой, но украинец был уже в конюшне, обнимая лошадь, как родного.       Однако радость длилась недолго. Его вытащили за воротник, напомнив, что "эмоции — прерогатива бала, а не классов". И снова — классы, перья, очки, буквы, дроби...       Сегодняшний план побега родился спонтанно, как все гениальные идеи. Он снова спрятал очки в цветочном горшке, дождался, пока преподавательница бормочет "где они на этот раз", и выскользнул из комнаты. Пробрался по коридору, карабкаясь как кот, и уже готов был вбежать через боковое окно в зал (вдруг там, как в первый день, снова пироги и человеческая еда), когда... Столкнулся с кем-то лоб в лоб.       — Просите… — начал он автоматически, но остановился, когда перед ним возникла она. Девушка.       Величественная, с иссиня-чёрными волосами, в платье, которое явно стоило больше, чем его собственная одежда.       Она взглянула на него строго и не без драматичности отряхнула платье, как будто на него упала не пыль, а сам стыд Востока.       — Смотреть надо, куда идёте, — строго заметила она, с морщинкой недовольства между бровей. Но едва разглядела его лицо, как глаза её чуть расширились. — Ах… Вы — тот самый восточный принц? Супруг моего брата?       Украина застыл. Брата? У Канады есть сестра? Почему его не предупредили? Почему эта информация не была частью учебной программы?       — Ем… Да, да, тот самый, — натянуто улыбнулся он, стараясь изобразить благородное спокойствие, но звучал скорее как ученик, которого поймали на прогуле.       Принцесса несколько секунд изучала его взглядом, словно решала: съесть сейчас или завтра на десерт. Затем резко нахмурилась и, с идеальной осанкой и развевающимся веером, бросила мимоходом:       — И какой же идиот достался Императору…       И ушла, словно ничего и не сказала, оставив за собой шлейф духов, презрения и ледяного спокойствия.       Украинец замер, рот приоткрыт, глаза полны обиды и недоумения. Он медленно повернулся вслед этой глыбе из снега и сарказма и сдавленно выдохнул:       — Ну и гады тут все холоднокровные…       Слуги у входа закашлялись. Тонко, многозначительно.       Украина обернулся с подозрением:       — И не кашляйте! Это чистая правда.

***

      Украинец со вздохом встал, отряхивая пыль с штанов и гордости. Он слегка прихрамывал — Буцефал, как видно, снова выразил своё мнение. Стоять на поле, среди зарослей васильков, с растрёпанной причёской и ссадиной на локте, было куда менее героично, чем представлялось в голове.       И тут, как назло, из тени забора вышел Он. Император с лицом вечного равнодушия, как будто вышел не из дворца, а из ледяной бури, взявшей себе отпуск.       Канада стоял спокойно, даже лениво, с тем характерным полувысокомерным выражением: я всё вижу, но комментирую только когда хочется обидеть вежливо.       — Не все кони, как у тебя, — сказал он, наблюдая, как украинец снова массирует себе бок.              Украина резко обернулся.       — О! А ты у нас ещё и специалист по коневодству? Или просто поучать пришёл, как обычно?       Канадец соизволил оттолкнуться от забора и двинулся вперёд, с той важной походкой, от которой любая бабушка у ворот смолкла бы от благоговения.       — Представь себе, мой любимый муж… — начал он с той фразой, которая уже сама по себе звучала как насмешка, — тебе посчастливилось иметь приученных лошадей. Этот же... почти дикий.       Украинец открыл рот, но Канада в этот момент уже склонился к нему ближе. Глаза их встретились — серые у одного, солнечно-яркие у второго — и замерли на несколько секунд.       Улыбка на лице канадца была почти невидимой, но опасной. Такой улыбкой соблазняют, наказывают и подписывают договора.       Канадец медленно подошёл к Буцефалу, выпрямил ладонь, и даже не касаясь — позволил коню самому принять жест. Тот фыркнул, но, чувствуя спокойствие, кивнул мордой, почти ласково.       Украинец закатил глаза.       — Предатель... — буркнул он в сторону животного. — Коня я имею в виду, не тебя. Хотя… — он выразительно посмотрел на Канада.       Канадец хмыкнул.       — Это ты не ведешь себя уравновешенно. Он чувствует твои колебания. Ты вечно весь — пыль, чувства и драка. Тут нужен покой.       — Я уже на нём ездил, между прочим! — гордо заявил славянин, выпрямляясь.       — Ага. Задом наперёд и с криком «папа, спаси». — Канада даже не скрывал насмешки.       — О, смешно тебе, да? А сам ты что? Только и умеешь, что коней гладить и хмыкать!       Император приблизился, вплотную, и наклонился, так, что его дыхание коснулось уха славянина.       — А ты… подойдёшь? Или снова убежишь, как в прошлый раз?       Украинец недоверчиво скользнул взглядом по фигуре Императора, но — вопреки гордости — сделал шаг вперёд. Осторожно, будто в воду вступая, он подошёл к коню и протянул ладонь. Его рука — смуглая от солнца, с тонкими пальцами, — легла рядом с чужой: белоснежной, выверенной, словно вырезанной из мрамора. Контраст был почти символичным.       Буцефал стоял спокойно, и это поразило больше, чем если бы он заржал. Украинец улыбнулся, не сдержав искренней, детской радости. Он провёл пальцами по тёплой шее животного, будто между ними и впрямь возникла какая-то связь.       — Слушай, у тебя есть сестра? — вдруг спросил он, не отрывая взгляда от лошади.       Канада чуть приподнял бровь, удивившись не столько вопросу, сколько моменту, в который он был задан.       — Есть. Младшая. Нова Зеландия. — ответил с лёгкой тенью улыбки. — Разве вы с ней не виделись? Она должна была встретить тебя вместе с другими.       Украинец усмехнулся криво, с той тягучей усталостью, что появляется у тех, кому слишком часто забывали сказать «добро пожаловать».       — Меня никто не встречал, кроме Её Величества. — с ленивым отчаянием покатал глазами он. — Похоже, меня тут просто все ненавидят.       Канада помолчал, словно переваривая эту правду, а потом негромко, почти с сожалением произнёс:       — Такова уж жизнь императорского дворца. Она создана не для тех, кто умеет летать.       Украинец слегка вскинул голову, но не возразил. Только ветер прошелестел между их фигур, унося с собой тень от этих слов.       Славянин тихо вздохнул, словно позволяя своей усталости прозвучать в полной тишине.       — Мне она тоже не нужна была... такая жизнь. — проговорил он почти шёпотом.       Повисла тишина. Густая, насыщенная, как летнее небо перед грозой.       — Знаешь... — Канада замялся, голос его прозвучал непривычно мягко. — Я ведь никогда не любил Амелию... Прости, если раню этими словами. Это было лишь частью долга. Честно говоря, я ничего к ней не чувствовал. Она была... слишком правильной. Слишком тихой. Скучной.       — И с чего вдруг такая откровенность?       — Просто хотел, чтобы ты знал. Ты для меня — не замена.       — Ого. Какая щедрость. Спасибо, Государь, вы успокоили мою бренную душу, — съязвил славянин, не оборачиваясь.       — Сарказм неуместен, юноша, — хмыкнул Канада, но без упрёка.       Он задержал дыхание. Ему вдруг стало трудно отвести взгляд от этой фигуры в простом учебном камзоле. Украинец был... нелепо прекрасен. Ярко, беспокойно, не по-дворцовому красив. Спутанные пшеничные волосы словно впитывали солнце, лучи которого хотелось перебирать пальцами. Загорелая кожа и лёгкие веснушки у тонких ушей. Глаза — прозрачные, будто аквамарин в тихой воде. И характер — как гроза в степи. Строптивый, живой, дикий. Когда-то Канада смотрел на него с холодной прагматичностью: союз, союз, союз. Не более. Так полагалось. Но теперь... Он и сам не понял, с какого момента стал ждать его появления. Его слов. Даже этих детских язв.       А ведь он до сих пор не сказал украинцу, что от их союза ожидают и наследника. Да, возможно, не скоро. Он ещё молод. Но если разразится война — империя потребует продолжения рода. А Канада... он и не думал, что мысль об этом не станет для него обузой.       Он отступил, чуть повернувшись.       — Мне пора, — голос его прозвучал низко, почти глухо. — Будь осторожен, куколь.       — Я — Украина! — огрызнулся славянин, глядя ему вслед. Канада лишь засмеялся, уходя. И смех его был настоящим. Лёгким. Будто после долгой зимы впервые распахнули окно.       — Ага... Запомню.

***

      Когда украинец вернулся во дворец, его никто не встретил ни словами, ни взглядом — только звонкой, хлёсткой пощёчиной. Щека отозвалась горячей болью, а мир вокруг будто на миг замер.       — Как смеешь так обращаться с Императором?! — почти с рычанием пронеслось над его головой.       Перед ним стояла Франция. Величественная и грозная, как буря над морем. Её глаза пылали ледяной яростью, а голос резал слух, как стекло.       Украинец ошарашенно прижал ладонь к щеке.       — Простите?.. — только и смог выдохнуть.       — Тогда, когда ты, безумный дикарь, посмел оттолкнуть Его Величество! Когда отвернулся к полям, будто выше него! Ты, мальчишка с окраин, осмелился превознести себя над троном! Она схватила его за волосы — резко, без жалости — и, как тряпичную куклу, швырнула в его комнату. Украинец едва не ударился о спинку кресла, но удержался, вскинув на неё полные шока глаза.       — Запомни, дитя дикой земли, — прорычала она. — Ты теперь часть Империи. И если хочешь жить в этом дворце, научись подчиняться. Или будешь выдворен обратно — туда, где твои венки никому не нужны.       Дверь за ней захлопнулась с таким грохотом, будто ей хотелось стереть его из этой роскошной действительности.       Украинец остался один. Он медленно сел на пол, всё ещё сжимая ладонью пылающую щеку. Молчание звенело. Потом первая слеза соскользнула по щеке и упала на холодный паркет.       Значит, кто-то донёс... Кто-то из отряда? Слуга? Может, сам Канада?.. Его грудь сжалась от невыносимой мысли, но разум тут же отогнал её — нет, он бы не стал. Не должен был.       Он сжался в себе, как зверёныш в клетке, и какое-то тёплое чувство внутри — то, что раньше звалось «надеждой» — медленно стонуло и угасало.       Снаружи ночь опускалась на дворец. Лунный свет падал через узкое окно, расчерчивая пол мраморными полосами. За стенами был сад, за садом — поле, за полем — океан, за океаном — свобода, которую он чувствовал в волосах, когда мчался на Зефире, своей родной земле..       А здесь — стены, холод и пощёчины.       Украинец тихо прошептал, не зная кому:       — Я же... просто хотел быть собой.

***

      Утро началось со шепота. Дворец дышал сплетнями — и все они касались его. Девушки, обучающиеся при дворе, косо смотрели, едва он появлялся в коридоре. Учителя вздыхали с заметным раздражением, а Франция — она лишь сверлила его молчаливым, леденящим взглядом, будто острием кинжала. Но, несмотря ни на что, украинец старался. Искренне. До боли в пальцах, до дрожи в коленях после затяжных поклонов и изнурительных занятий.       — Неуклюжий он, — прошептали за дверью, решив, что он всё ещё спит. — И вовсе без грации! Матушка, может, отправим его в провинцию?       — Что за глупости, Зеландия? — холодно отозвалась Француженка. — Это ударит по всей нашей династии. Твой отец и мой муж не одобрят такого решения.       — Тогда зачем он нам вообще нужен?       — Успокойся. Родит сына — и мы отправим его в замок в Альпах, пусть там и предаётся своим степным прихотям.       Украинец замер, словно удар пришёлся прямо в грудь. За дверью так просто решали его судьбу. Нагло. Холодно. Безжалостно. Сын?.. О каком сыне речь?! Он побледнел, кровь отхлынула от лица. Рожать? Быть послушным винтиком в придворной машине, лишь для того, чтобы потом у него отняли собственного ребёнка и выслали подальше?       Украинец впервые со времён смерти отца заплакал. Тихо. Не от боли — от несправедливости.

***

      С тех пор, как двери комнаты с громким хлопком закрылись за спиной Франции, украинец изменился. Не сразу — медленно, как степь под инеем, но неотвратимо.       Он стал тише, плавнее, молчаливее. Там, где раньше вспыхивал, — теперь склонял голову. Там, где пытался спорить, — теперь молча выслушивал. Учителя были поражены: ученик, некогда упрямый и острый, как степной ветер, вдруг стал примером сдержанности. Он соблюдал все нормы этикета с такой точностью, словно их вписали в его кровь. Поднимал бокал в нужной грации, держал осанку, как статуя античного бога. Даже походка его сменилась: из вольной и небрежной — в выверенно-королевскую, с мягким размахом, будто каждый шаг был заранее отрепетирован на мраморе королевских залов.       В залах шептались: "Так вот каков он — супруг Императора".       Франция взглядывала на него с лёгкой, почти незаметной тенью удивления в глазах. Даже она, казалось, не ожидала такого послушания. Он стал тем, кем они хотели его видеть: образцом, украшением, куклой — сверкающей, отполированной, ослепительной. В это утро он появился в одном из залов, где стены отражали свет, как водная гладь. Его одежда была безупречна: глубокие сапфировые оттенки, вышивка серебром по вороту, манжеты сшиты как у королевской геральдики. Волосы — уложены, но не лишены той природной лёгкой небрежности, что так шла его образу. Он больше не бежал, не прятался, не хмурился. Он сиял — почти так, как того хотела Франция.       Но лишь внешне.       И вот — шаги.       Тихие, тяжёлые, размеренные, как поступь того, кто привык входить в залы, не спрашивая разрешения.       — Что с тобой стряслось, куколь? — голос Канады, привычно ленивый, но с ноткой удивления, разнёсся по залу, словно порыв тёплого ветра в зале, где всё было до тошноты выверено и хладно.       Украинец обернулся на автомате — движение было почти прежним, живым. Но мгновение спустя он сдержал себя, развернулся медленно, с королевской грацией, и изящно склонил голову, как учили:       — Приветствую Вас, Ваше Величество, — произнёс он едва слышно, с оттенком хрупкой вежливости, как бокал хрусталя, небрежно поднесённый к губам.       Канада приподнял бровь, как художник, внезапно заметивший, что на его любимом холсте кто-то дорисовал чужую кисть.       Перед ним стоял юноша, поразительно прекрасный: в тканях, цвета полночного неба, с золотыми отливами; волосы аккуратно уложены, взгляд опущен — не смиренный, но выученный. Украинец выглядел так, будто был выточен из мрамора и благородства. Безупречный. И... чужой.       — Тебя, что, уже дрессировали? — выдохнул Канада с насмешкой, но в ней что-то дрожало — неуверенность? досада?       — Простите? — украинец поднял глаза, его голос был мягок, как бархат, но в нём звенел лёд непонимания.              Канада приблизился. Шаг за шагом. Словно подходил не к супругу, а к отражению в искажённом зеркале.       — Где же тот, кто называл меня «холодным кретином» в гневе? — пробормотал он. — Где твой степной нрав? Или его, как и всё здесь, перелицевали под серебряные вилки и французскую мораль? Украинец чуть повёл плечами — жест почти из театра: одновременно признание и отказ от борьбы.       — Простите, но… — голос его дрогнул, хоть он и держался стойко. — Быть собой становится затруднительно, когда за это оставляют след на щеке.       Канада замер. Губы его скривились в лёгкой усмешке — не насмешке, нет, скорее горечи. Он протянул руку и двумя пальцами приподнял подбородок супруга.       — Значит, теперь ты будешь паинькой? Сядешь в золотую клетку и будешь петь по нотам?       Славянин опустил ресницы. Внутри него бушевала буря. Но снаружи — гладь. Прозрачная, как лёд на озере, под которым вот-вот треснет тишина.       — Если Вам этого хочется, Ваше Величество.       — О, не делай вид, что ты благороден, — усмехнулся Канада. — Ты просто устал драться. Я вижу.              Он отстранился. Тень — почти живая — пробежала по его лицу. Он не злился. Он был... разочарован. Глубоко. Не в украинце — в себе. Потому что потерял что-то дикое, настоящее. Что-то, во что влюбился.       — Ясно.. Я собирался прокатиться верхом, — произнёс он, оборачиваясь через плечо. Голос снова стал ровным. Официальным. — Если тебе вдруг надоест играть фарфорового ангела, присоединись. Я предпочитаю спутников из плоти, а не из фарфора.                    Он ушёл, не дожидаясь ответа. Украинец остался стоять, глядя в спину уходящего. Что-то внутри сжалось.

***

      С величественной грацией, будто сама природа выточила его из мрамора силы и воли, по просторам Империи ступал жеребец — исполин с гривой цвета морской пены, сверкающий под солнцем, как облако, упавшее на землю. А верхом — молодой Император. Канада.       Высокий, будто вырезанный из белого гранита, широкоплечий, мускулистый — сама его одежда, плотная и дорогая, будто трещала на сгибах от натянутой мощи тела. Белоснежные волосы развевались на ветру, как стяг над крепостью. А лицо — сосредоточенное, хмурое, словно он нёс в себе бурю Арктики и ответственность целой северной державы. Он был молчалив, величественен и опасен, как грозовой фронт.       И вдруг — как вспышка молнии среди чистого неба — мимо него стремительно пронёсся глянцево-чёрный конь. Как сгусток ночи, мулатный жеребец рассёк воздух, сверкая копытами. Его грива развевалась, как плащ героев из преданий. А на нём — словно звезда в чёрной ночи — сиял миниатюрный всадник. Светлый, почти прозрачный от яркого солнца, юноша был будто воплощение весны: лёгкий, упрямый и непокорный. Украина.       Канада не сразу понял, что у него вырвался смех. Редкий, искренний, как детская радость. Он резко тронул поводья:       — Но! — и конь тут же рванулся вперёд, послушный как шторм собственному ветру.       Он догнал славянина быстро.       — Признаюсь, вы меня удивили, Ваше Высочество, — проговорил Император, ухмыляясь. — Всё-таки его укротили.       Украинец, не оборачиваясь, лишь фыркнул — движение лёгкое, но с вызовом:       — Не укротил, — сказал он. — Стал ему другом.       И кони понеслись вместе — две стихии, две страны, два живых сердца. Они мчались над каньонами, мимо пастбищ, где уже начали щипать свежую траву дикие кони. Просторы Империи дышали весной. Золотые поля, лиловые цветы на склонах, солнце, словно вино, разлито по вершинам. Пахло землёй, свободой и жизнью.       Им казалось, что дворец — где-то далеко, почти в другом мире. А здесь, в этом быстром ветре, в этих раскалённых копытах и смехе в груди — они были просто собой.       Постепенно кони сбавили бег. Воздух всё ещё гудел от движения, но само время, казалось, замедлилось.       — Красиво выглядишь, — заметил Канада, нарушая золотую тишину, в которой пела степь и лениво игрались лучи заката. Его голос был будто укус лёгкого ветра — не ранит, но щекочет.       Украинец, весь раскрасневшийся после скачки, с выбившимися прядями и дыханием сбившимся от скорости, бросил на него быстрый взгляд из-под ресниц, сверкающих светом. Его губы дрогнули в усмешке:       — Я в курсе, — отозвался он с игривой самоуверенностью. — Естественная трагедия для окружающих.       — Я, вообще-то, про коня, — невинно добавил Император, отводя взгляд с выражением почти трагического сожаления.       Славянин дернулся так, будто его душу поцеловала молния. Щёки налились краской, он моментально отвернулся и спрыгнул с коня, делая это с таким изяществом, будто собирался подать пример самой античной скульптуре.       — Вот и снова! — усмехнулся Канада. — Убегаешь, как только теряешь контроль над сарказмом.       Он ловко соскочил с жеребца, лениво привязав поводья к ветке. Ветер играл его белыми волосами, а лицо озаряла едва заметная, почти мальчишеская улыбка.       — Ты ведь знаешь, — добавил он, подходя ближе, — в древности считалось грубым жестом — поворачиваться спиной к Императору.       — В древности тебя бы за такие намёки отправили к львам, — буркнул украинец, стараясь не выдать смущения.       — Возможно, — кивнул Канада с видом тонкого историка, — но сначала ты бы родил мне наследника. А львы — уже потом.       Украина вскинул бровь и воззрился на него, как на загадку в экзаменационном билете. Канада тем временем, глядя ему прямо в глаза, почти шёпотом добавил:       — Если ты приручил коня — может, осмелишься и меня укротить? Хотя бы немного. Ради разнообразия.       — Сначала тебе придётся отказаться от короны, — усмехнулся украинец, — или хотя бы перестать шутить так, будто ты её съел.       — Хм, я бы с радостью снял корону, — Канада потянулся и добавил с ленцой: — особенно если ты предложишь мне взамен венок из полыни и три пощёчины.       — Тогда ты точно станешь ближе к моим традициям, — сдержанно хмыкнул славянин. — И да, я по-прежнему обижаюсь за коня.       — Поверь, я обижаюсь, что ты красивее моего коня. Он теперь в депрессии.       Они рассмеялись — сначала украдкой, потом по-настоящему, искренне. Ветер гулял по равнине, а два сердца вдруг стали чуть ближе. Не по приказу. А по велению какой-то весенней, упрямой и прекрасной свободы.       — Ну и природа тут… волшебная, — сказал Украина, поднявшись на вершину холма. Он раскинул руки, как будто хотел обнять небо. Ветер играл его волосами, ткань на груди трепетала от дыхания и ветра.       Канада задержался взглядом — не просто на силуэте, а на самой сути: в юношеской фигуре, хрупкой и загорелой, читалась та самая красота, которую не создают ни шёлка, ни драгоценности. Она была необузданной, как и степь под их ногами.       — Да, — тихо сказал он, — но ты ведь хочешь отсюда сбежать, моё Солнце.       Славянин резко обернулся, будто его окликнули настоящим именем.       — Хочу… — голос был сдержанный, но искренний. — Потому что хочу быть собой. Без золота, без перчаток до локтя, без условностей.       Канада подошёл ближе, медленно, словно бы наступал на хрупкое стекло.       — Впервые вижу такого, как ты… — прошептал он. — Дикого, красивого, настоящего. А ещё — доброго. Это самое опасное.       Он взял его за руки, осторожно, почти с благоговением, и наклонил голову чуть набок. Словно признавал в нём кого-то древнего, забытого, важного.       — Я не думал, что ты разбудишь во мне огонь, который я давно считал прахом, — признался он.       Украинец вспыхнул до самых ушей, растерянно глядя в глаза напротив. Император был слишком близко. Слишком тёплый. Слишком живой. И слишком... опасный в своём обаянии.       Канадец облизнул свои губы — медленно, будто пробуя слова до того, как их произнести.       — Такой ты… — прошептал он. — Как вспышка в полынной ночи. Как стихия, что забыла спросить разрешения у неба, прежде чем родиться.       — Только попробуйте меня поцеловать — я…       — Закричите? — наклонился ближе Император, с той самой ленивой усмешкой, от которой плавились даже северные льды.       — Зажмурюсь, — почти прошептал Украинец, и тут же стыдливо отвернулся.       Канада рассмеялся — тихо, как смеются люди, которым позволено чуть больше, чем остальным.       — Тогда, боюсь, мне придётся рискнуть быть наказанным.       Канада решительно подался вперед, накрыл губами сочные, словно спелые ягоды, губы украинца. Тот лишь сильнее зажмурился, его ногти впились в плечи Императора, не то от сопротивления, не то от нарастающего возбуждения. Канадец крепко сжал талию юноши, притягивая его к себе, лишая всякого пространства между ними. Украинец почувствовал твердость его тела, напряженные мышцы под тонкой тканью, и, будучи прижат так плотно, лишь глухо простонал в губы канадца, его глаза судорожно сжались.       Канадец настойчиво требовал ответа, его поцелуй стал более глубоким и влажным, словно стремясь проникнуть в самую душу украинца. Руки уверенно легли на ягодицы юноши, притягивая его бедра вплотную, так что украинец отчетливо почувствовал твердое биение его возбуждения прямо между своих ног. Украинец застонал глухо, его тело невольно подалось вперед, и он крепче обхватил плечи Канады, чувствуя, как нарастает внутреннее напряжение.       Их губы с влажным чмоком оторвались друг от друга. Украинец инстинктивно потянулся вверх, вставая на носочки, а Канада наклонился, словно снисходя к своему очарованному созданию. его взгляд был прикован к алеющим губам юноши. — Для неопытного, весьма многообещающе… — с лукавой усмешкой прошептал Канада, его дыхание коснулось влажных губ украинца.       Украина смотрел на него снизу вверх, его губы были чуть припухшими, а взгляд из-под опущенных ресниц выражал растерянность и одновременно зачарованность. Несомненно, это ощущение было для него новым и приятным.       — Я… я такое только в книжках читал… — пролепетал славянин, чувствуя, как кончики его ушей заливаются румянцем.       — Ты просто восхитителен… — выдохнул Император, его взгляд скользил по нежным чертам лица украинца, и он вновь приблизился к его губам, словно магнитом притянутый. — Как я мог столько времени упускать такое сокровище?       — Ох, ваше Величество… разве не грешно для такого благочестивого католика предаваться столь… интимным занятиям до благословения церкви и вашего законного брака? — с игривой ухмылкой спросил украинец, но его глаза не отрывались от соблазнительных губ напротив.       Прикосновения, поцелуи, слова канадца обжигали своей теплотой. И ответ канадца был красноречивее слов. Он жадно впился в губы украинца, его руки крепко обвили его талию, притягивая его так близко, что между ними не осталось и дуновения ветерка.       — М-м... а ты, оказывается, не такой уж и холодный, как притворяешься, — лениво протянул украинец, поигрывая пальцами по груди Императора.

***

      Они лежали вдвоём, укутанные в собственное тепло, на наспех раскинутой одежде среди высокой травы. Тела — расслабленные, в обнимку, как будто они принадлежали друг другу с самого начала времен.       Точнее, украинец буквально облепил Канаду: обвив его ногами и руками, как будто боялся упустить. Его лицо утопало в мускулистой руке Императора, а сам он излучал довольство — с хитрой улыбкой и полузакрытыми глазами.       Канада лежал, глядя в небо, и рассеянно перебирал пшеничные пряди его волос. Он казался спокойным, но внутри было бурное море.       Славянин лениво потянулся, выгибаясь, как кот, и тут же поймал на себе взгляд.       — Ты прекрасен, — прошептал Канада, улыбаясь. Он обнял его крепче, притянул к себе. — Я... впервые чувствую себя настолько живым.       — А с девушками, значит, мертвым был? — поддразнил украинец, прищурившись.       Канада усмехнулся, перевернулся на бок, прижавшись ближе. Его нос почти касался уха возлюбленного.       — Как выяснилось, я... куда больше люблю мужчин, — его голос стал мягче, ниже. — Особенно тех, — губы скользнули по шее, — кто дерзкий, — поцелуй в висок, — молодой, — его руки уверенно обвили талию, — и чертовски обольстительный.       Он резко притянул украинца к себе, утопая лицом в его растрёпанные, пахнущие солнцем и травой волосы. Держал крепко, будто боялся, что тот растает под пальцами, как утренний туман.       — Теперь ты останешься со мной? — выдохнул он в его висок, тихо, почти несмело.       Украинец чуть отстранился, посмотрел ему в глаза. Взгляд был ясным, но настороженным — как у зверя, привыкшего выживать.       — В каком смысле? — голос звенел, как струна, натянутая ветром.       — Формальний брак, — Канада ответил сдержанно, но в его глазах — тревога, почти мольба. — Публично. Навсегда. Без масок, без придворной игры. Чтобы не просто быть вместе — а принадлежать друг другу.       Он встряхнул белоснежными волосами, отводя взгляд, будто испугался, что сказал слишком много.       — Я знаю, — добавил он, почти шёпотом, — ты не золото и не шёлк. Ты не трофей для витрины. Ты степь, ты буря, ты пыль на сапогах и пламя в груди. И всё же… я хочу тебя. Совсем. Не как Император. Как человек. Как мужчина.       Украинец долго молчал. Ветер шевелил его светлые волосы, солнце играло на скулах. Он словно застыл между полётом и падением.       — А если я однажды уйду? — спросил он. — Если сердце поведёт меня обратно, на Восток? В мои луга, мои руины, мою боль?       Канада усмехнулся, горько и мягко одновременно. Поднёс руку к его лицу, провёл большим пальцем по щеке.       — Тогда я буду ждать у границы. Хоть сто лет. Пока снова не поднимется ветер, несущий твой запах.       Славянин закрыл глаза — на миг. И в этот миг в его лице проступила нежность.       — Ты правда хочешь взять в мужья юношу, что фыркает, спорит, раскидывает вещи по дворцу и плачет по ночам, а после сбегает?       — Только если он ещё будет меня целовать, когда седеют мои волосы. — Канада наклонился ближе. — И будет смеяться рядом, когда мне станет страшно.       Тишина обняла их, живая, шелестящая. Где-то рядом снова фыркнули кони, словно одобряли молчаливое согласие природы.       Украинец прижался лбом к груди Канады. Его голос прозвучал глухо, но твёрдо:       — Тогда венчай меня... но не с Империей. С тобой.

***

      Минуло немало дней, прежде чем над собором зазвонили колокола — и наступил тот день, который вошёл в историю не только Северной Империи, но и в сердца её подданных. День великого венчания.       Церковь была католической, старинной, вознесённой на холме, и в свете витражей золотыми бликами играли лики святых. Мраморный пол отражал пламя сотен свечей, а своды звенели от хора, будто ангелы с небес сошли воспеть этот союз.       Когда к алтарю ступал молодой славянин, облачённый в бело-голубые ткани, едва слышно шуршащие, весь зал замер. Он шёл с высоко поднятой головой, хотя руки дрожали под тканью. Над его волосами, цвета пшеницы, нависал брачный венец — тяжёлый, сияющий, как сама корона судьбы.       Он стал Мужем Императора. Официально. Во всеуслышание. Во славу, но и во взгляды интригующих, шепчущихся придворных. К ним тянулись сплетни, как лианы к свету, но среди них всё равно расцвела истина: теперь он — часть державы. Живое сердце её.       Ночь после венчания была тиха. Резиденция Канады в столице казалась почти святой в своей пустоте. Только пара верных слуг и солдаты у ворот — и больше никого.       Украинец лежал на широком ложе, среди льняных простыней, обнажённый до пояса. Свет свечей колебался на его коже, делая её ещё теплее, мягче. Он робко дотронулся до плеча мужа — впервые по-настоящему. Его пальцы дрогнули, словно касались чего-то запретного, но долгожданного.       Канада смотрел на него с тёплой, чуть уставшей улыбкой. Его тело было мощным, словно высеченным из мрамора, и при этом удивительно ласковым, почти укрывающим.       — Мы не обязаны… если ты не хочешь, — прошептал он, не отводя взгляда.       Славянин чуть улыбнулся, взгляд его был смелее, чем голос:       — А если хочу?       Канада притянул его ближе. Тела сомкнулись, как две реки, нашедшие общее русло. Но даже в этой близости была тишина — не страсть, а понимание.       Позже, лёжа в объятиях, когда свечи почти догорели, канадец прошептал:       — Когда ты уезжаешь?       Украина провёл пальцами по его волосам:       — Скоро. Но Вы не обязаны следовать.       Канада разрешил ему отлучиться. Свободно. Без охраны, без указов. На острова, которые славянин давно мечтал увидеть. Сиракузы, Фиджи, далёкие земли, где нет придворных шёпотов, только шум волн и запах соли.       — А если я не вернусь? — спросил украинец, глядя в потолок.       — Я подожду, — тихо ответил Канада. — Даже если это будет вся жизнь. Потому что с того дня, как венец коснулся твоей головы… я уже принадлежу тебе. Не по праву, а по любви.       Украинец опустил взгляд на мужа. Его Императора. Его.       — Тогда не прощайся. Просто жди.       И они замолчали. В комнате пахло воском, лавандой и чем-то новым. Чем-то, что могло называться счастьем.       Куколи тихо трепал ветер где-то в поле — едва уловимо, словно гладил своими прохладными пальцами макушки трав. Они стояли тонкие, изящные, будто сотканные из самого зноя и света, и покачивались в такт дыханию земли. Шёпот шелеста был почти неразличим, но если прислушаться — можно было подумать, что это не просто ветер, а сама степь что-то поёт. Что-то древнее. Сокровенное.       Где-то вдали перекликались жаворонки, и небо было высокое, безмятежное, с лёгкой вуалью облаков, словно наряд невесты, забытой на ветру.       И среди этого простора, где всё дышало свободой и тишиной, где звуки были мягкими, как дыхание во сне, ничто не мешало чувствам быть настоящими.