Когда расцветут ликорисы

Йокогама спала. Дороги почти опустели, в обычно ярких и шумных торговых центрах погасли огни. Где-то под окнами, ветер тихо перебирал жёлтые листья, оставляя после себя едва уловимый запах осени. Луна висела низко над портом и сияла так ярко, словно бы она была вырезанной из серебра, отражая свои отблески на воде. Фёдор проснулся от легкого, но настойчивого толчка в плечо. Сначала ему показалось, что это всего лишь игра его воображения, но знакомый, чуть насмешливый шепот определённо говорил об обратном. — Федя. Федя, проснись. Он лениво приоткрыл глаза и увидел силуэт Дазая облаченного в пальто и уличную одежду, склонившегося над ним. Лунный свет пробивался сквозь небольшую щёлочку в неплотно задёрнутых шторах, освещая его каштановые волосы и хитрый прищур, который всегда являлся предвестником начала очередной авантюры. — Чего тебе? — голос русского был слегка хриплым от сна. — Одевайся и бери плед, — Дазай выпрямился и бесцеремонно сдёрнул с Достоевского одеяло. — Мы идём на улицу. Фёдор нахмурился и посмотрел на настольные часы. — Сейчас четыре утра. — Не вижу проблемы. — Осаму весело усмехнулся, уже направляясь к выходу, насвистывая себе что-то под нос. — Это же делает предстоящее лишь более романтичным. Как бы Фёдору не хотелось провалиться обратно в сладкие объятья царства Морфея, его любопытство нашёптывало, что отказываться от подобной затеи было бы глупо. Особенно, когда её предлагал Дазай. Недовольно поморщившись и потянувшись, русский встал с кровати. Ночь обещала выдаться интересной. Через двадцать минут, оба сидели в пустом вагоне метро, что было неудивительно для столь позднего часа. Фёдор закутавшись в тёплый клетчатый плед, взятый по совету возлюбленного, смотрел в отражение окна, а Дазай что-то сосредоточенно искал в своём рюкзаке. — Ты даже не спросил, куда мы идём, — заметил Осаму, взглянув на него с лукавой улыбкой. — Если бы я спросил, то ты бы всё равно ничего дельного не сказал, а лишь навесил бы мне на уши очередной расплывчатой лапши по типу того, что надо ловить момент и жить эту жизнь на полную катушку. — спокойно ответил Фёдор. Дазай драматично вздохнул. — Какой же ты проницательный и занудный! Наконец, японец вытащил бережно упакованную булочку, за которой он и лез в рюкзак, после чего развернул её и протянул Фёдору. — Будешь? Достоевский покачал головой. Дазай пожал плечами и откусил кусочек, довольно зажмурившись. — Это потому, что ты мне не доверяешь, или потому, что не любишь изюм? — А ты бы мог взять с собой просроченную еду, так ещё и с изюмом? — Ну, допустим, да. — В таком случае, по обеим причинам. Дазай хихикнул и продолжил есть. Когда парни вышли из метро, ночь оказалась на удивление тёплой, для обычно прохладной японской осени. С балконов единиц, которые всё ещё не улеглись, сочился мягкий свет настольных ламп, а около одного из парков, играли запозднившиеся джазовые музыканты. Лёгкая мелодия ненавязчиво заполняла улицу знакомыми, плавными аккордами. "You’re just too good to be true… Can’t take my eyes off you…" — И всё-таки, куда мы идём? — наконец задал вопрос Фёдор. — Скоро увидишь, — Осаму подмигнул ему и вдруг остановился, развернувшись. Затем, шатен с самым серьёзным выражением лица, галантно протянул руку: — Потанцуем? Фёдор в удивлении вскинул брови. — Здесь? — А почему бы и нет? — Дазай сделал шаг вперёд, беря парня за руки. — Разве у нас есть причины отказывать себе в удовольствии? И они закружились в медленном танце, пока ветер доносил до них знакомые слова: "I love you, baby… And if it’s quite alright, I love you, baby…" Фёдор беззлобно закатил глаза, а Дазай тихо подпевая, чуть покачнулся в такт, утянув его за собой. — Ты слишком расслаблен для человека, который затеял пляски посреди улицы, — заметил Фёдор. — А ты слишком напряжён, словно тебя впервые пригласил на танец твой симпатичный парень— Дазай наклонился чуть ближе, почти шепча. — Расслабься, Федь. Русский вздохнул, но в итоге позволил себе ослабить напряжение и оттаять в руках партнёра. Фонари мягко освещали их фигуры, а вдалеке, среди переулков, саксофон продолжал петь. "Can’t take my eyes off you…" Когда прозвучали последние ноты, Дазай шагнул назад, не отпуская руки возлюбленного. — Пойдём. Это ещё не всё. — Ты просто невозможен, — Фёдор поправил плед, всё ещё лежащий на его плечах, старательно пряча подступающие румянец и улыбку. — У меня уже намечен маршрут. — Дазай кивнул куда-то в сторону тёмной аллеи. — А ещё, я кое-что хочу тебе показать. Уверен, ты оценишь. Пара пошла дальше, минуя уютные улочки, где иногда мелькали редкие прохожие. Город затихал и медленно отдалялся — джаз уступил место шелесту листвы и редкому стрекоту сверчков. Они прошли парк — пустой и еле освещаемый встроенными в пол прожекторами. Оказавшись около старой кованой калитки, Дазай слегка толкнул её и та с тихим скрипом отворилась. Осаму жестом позвал Достоевского пройти вперёд. Они шагнули за границу города, — туда, где суматоха и высокие здания окончательно уступали место свежему воздуху и широкому, живописному полю. Тысячи алых цветов рассыпались по земле, колыхаясь в свете полной луны. — Ликорисы, — не скрывая поражения и тихого восторга, прошептал Фёдор. Ярко-алые лепестки напоминали маленькие языки пламени, будто подожжённые самой смертью. Какая ирония… Цветы, что считаются знамением несчастья и ухода, и в то же время — самые прекрасные из всех, что он видел. Он не знал, почему его глупое сердце вдруг забилось чаще. И тише. Будто боялось спугнуть момент. Может быть, от необычайно прекрасного пейзажа. Может быть, от этой сюрреалистичной тишины. А может — от руки Дазая, которая едва ощутимо умостилась на его талии. — Их так же называют хиганбанами, — Дазай снял плед с плеч Достоевского и положил его на траву, усаживаясь и жестом приглашая Фёдора присоединиться. — Говорят, что они расцветают там, где души прощаются с миром. Фёдор молчал, любуясь цветами. Затем он бесшумно лёг, кладя свою голову на колени Дазая. Осаму же запустил пятерню в гладкие волосы брюнета, мягко массируя ему голову. — Они символизируют разлуку и смерть, — продолжил он. Фёдор прикрыл глаза. — И всё же, они прекрасны. Дазай сорвал несколько цветков, повертев их в руке. — Знаешь, — сказал он после небольшой паузы, — ты бы великолепно смотрелся в венке из них. Фёдор усмехнулся, не открывая глаз. — Тогда, сплети его для меня. Шатен мягко улыбнулся и приступил к делу, переплетая стебли ликорисов между собой, стараясь не повредить хрупкие лепестки. Когда венок был готов, Дазай осторожно надел его на голову Фёдора. Тот медленно открыл глаза и взглянул на него. — Как я выгляжу? — Очаровательно, — Дазай ухмыльнулся. — Если бы смерть могла принимать человеческий облик, то, наверное, без раздумий выбрала бы твой. Достоевский тихо рассмеялся. — Тогда, тебе бы стоило держаться подальше. — Поздно, — Дазай опустил ладонь на грудь Фёдора, чувствуя тихое биение сердца любимого через ткань. — Кажется, такую смерть я буду ждать лишь с распростёртыми объятьями. — И всё же, лучше останься здесь. — Пока что-то или кто-то нас не разлучит? Фёдор улыбнулся уголками губ. — Пока ты сам не захочешь уйти. Дазай ответил не сразу. Он взглянул на венок на голове Фёдора, после чего поднял голову, наслаждаясь усыпанным звёздами небом. — Значит, останемся здесь навсегда.