Ошибка.

```

Джону тринадцать — он приносит домой по внушительной стопке грамот еженедельно, а старшая сестра делит с ним безвкусные обеды на перерывах в шумной школьной столовой. Дома мама говорит ему сухое бесцветное ‘молодец’ и отправляет в комнату за уроки, но Джон не обижается. Она, наверное, хотела бы упрекнуть его, мол, ‘ты можешь лучше’ и всё такое, он слышал подобное от одноклассников, но лучше просто некуда — в шестом классе Джон без труда забирает первые места на олимпиадах одиннадцатиклассников и вполне заслуженно носит звание главной гордости школы. Он носит звания зануды и выскочки тоже, а ещё сидит на обедах с Сашей, потому что никто не хочет с ним дружить, но это всё пустое, правда. Изолированность и отсутствие социальной жизни проигрышно гаснут на фоне ослепительного блеска золотых медалей и постоянной похвалы и уважения от преподавателей.

```

Джону четырнадцать — у него в рюкзаке учебники и перцовый баллончик, если каким-то придуркам снова ударит в голову докопаться до него после уроков забавы ради. Пару недель назад спокойная и миролюбивая Саша устроила громкий скандал в кабинете директора и решительно опустила на дубовый стол готовенькое заявление в полицию, заставив идиотов из параллели Джона и их родителей едва не на коленях извиняться за синяк на лице младшего брата. На полученную денежную компенсацию они сходили вдвоём в любимое кафе и купили Саше новые туфли, а Джону очки взамен разбитых. Джон продолжает забирать золотые награды и первые места и его всё-всё устраивает.

```

Джону пятнадцать — и Лололошка врывается в его жизнь с неотвратимостью катастрофы. Сбивает на велосипеде по пути домой и много-много извиняется, перепуганно глядя на его стёсанные ладони, пока у самого все ноги залиты кровью из разбитых коленей. Лололошка говорит, что надо звонить в скорую, а Джон звонит Саше. На следующий день выясняется, что Ло их новый сосед и одноклассник Джона. Через пару недель Джон составляет на него целое досье и, пока Лололошка подглядывает, демонстративно пишет там большими буквами пункт ‘прилипала’. Лололошка громко возмущается и в отместку лезет его щекотать. Сквозь смех и хрипы Джону удаётся выдавить ‘что и требовалось доказать’ и Ло делает вид, что обижается. Джон обещает написать за него контрольную и наигранная обида на лице Лололошки тает сладкой сахарной ватой, сменяясь на яркую улыбку. Позже Джон узнаёт, что Ло спортсмен: Лололошка с горящими глазами восхищается очередным его первым местом в олимпиаде для старших классов и говорит, что хочет тоже чем-то похвастаться. Зовёт на какой-то там свой матч в выходные. Джон соглашается, а на выходных, сидя на трибунах, нервно заламывает пальцы, потому что хоккей, оказывается, невероятно жестокий вид спорта. Под конец матча Лололошка забивает решающий гол и успевает неуклюже показать ему сердечко, прежде чем сокомандники налетают на него с объятиями. Джон смеётся. Саша радуется, что у него появился такой хороший друг.

```

Джону шестнадцать — и в их класс переводится самый отбитый придурок, которого только можно было представить. Эбардо сменил уже шесть школ, стоит на учёте за курение и мелкое хулиганство, кажется, даже оставался на второй год раз или два, а ещё привносит хаос всюду, куда ступает его нога. Эбардо весь целиком — воплощение хаоса. Небрежно обстриженные волосы, пирсинг на лице, татуировка на шее и намеренное игнорирование любых школьных правил. В первый же день он разбивает окно в мужском туалете чьей-то головой и проводит остаток учебного времени в кабинете директора. Джон и Лололошка сходятся в единодушном ‘идиот’ и преспокойно забывают о его существовании. Ненадолго. Потому что потом — ‘Джон, пожалуйста.’ Потом — ‘Ты — его единственный шанс.’ Потом — умоляющий взгляд классной руководительницы на пару с директором и, наверное, ещё десятком людей из школьного персонала, включая, кажется, даже уборщицу. Лололошка крепко сжимает пальцами его локоть и медленно качает головой — плохая идея. Отвратительная. У Джона и без того достаточно дел и проблем. Джон и сам это знает. И соглашается. Лично Эбардо оказывается ещё более невыносимым придурком, чем издалека: постоянно цепляет, шутливо с ним флиртует, обязательно лезет потрогать и померить очки, ‘симпатичные, кстати, я заберу себе, ладненько?’ и невероятно раздражает. — Ты что, уснул? Джон отзывается мычанием, лёжа лицом где-то в развороте учебника по физике, и Эбардо громко смеётся, проходясь пальцами вдоль его позвоночника. Пальцы бледные и длинные, все в колечках, с покрашенными в чёрный ногтями. Красивые. На телефон пишет Лололошка — Джон оживает на звук вибрации, но Эбардо выхватывает его из рук, отшвыривая куда-то на кровать, и ловко подпирает его стул ногой, не давая встать. Джон сжимает зубы и хмурится от едкого запаха сигарет в комнате. — Ты учить меня пришёл, вот и учи, — Эбардо тянет уголок губ в ухмылке и задорно ему подмигивает. — Ты же не слушаешь меня, — Джон сжимает в пальцах толстый учебник, больше всего на свете сейчас желая проломить им голову одного несносного идиота. — А может, ты просто рассказываешь не то, что я хотел бы послушать, — Эбардо наклоняется к нему ближе, хитро щурит глаза и тыкает пальцем в нос, как котёнка. Джон отворачивается и совершает главную ошибку в своей жизни. Номер два, сразу после данного обещания попытаться вытянуть этого мудака хотя бы на тройки. Джон спрашивает ‘а что бы ты хотел послушать?’, и Эбардо цепко хватает его за челюсть своими блядскими пальцами, поворачивая голову к себе. Выдыхает горький сигаретный дым ему прямо в лицо и тут же целует, заставляя Джона проглотить все свои возмущения. Получасом позднее, давясь хриплыми стонами и отчаянно сжимая дрожащими руками измятую простынь, насаживаясь на его блядские-длинные-красивые пальцы, Джон понимает, что Эбардо хотел бы от него услышать, когда он хватает его за волосы свободной рукой и заставляет оторвать покрасневшее лицо от подушки: — Громче, — он ухмыляется, со знанием дела сгибая пальцы внутри, и Джон почти кричит. На следующий день в школе Эбардо многозначительно машет ему ручкой с последней парты, когда они с Лололошкой заходят в кабинет, и у Джона лихорадочно краснеют щёки. Ло спрашивает, что такого случилось вчера, и ему приходится лишь покачать головой, поджав губы. Он вообще молчаливый с самого утра — слишком подозрительно хрипит сорванный голос, а он совсем не умеет врать. Лололошка обеспокоенно хмурится, но больше не лезет с расспросами, только напоминает позвать его, если вдруг что. Джон благодарно кивает в ответ. Эбардо зажимает его по тёмным углам и пустым кабинетам и бессовестно лапает, а Джон совсем не понимает, как ему сопротивляться. Не уверен даже, что хочет — когда его вновь накрывает удушливый табачный запах и настойчивые руки ласкают тело в слепых зонах камер, в местах, где не бывает учеников и преподавателей. В субботу он собирается раньше, чем Саша успевает добраться до него с привычным предложением пройтись до их любимой кафешки, и сбегает из дома до самого вечера. Возвращается зацелованный и возбуждённый. Поджимает припухшие губы и прячет под любимым шарфом на шее цепочку ярких собственнических следов. В воскресенье Джон пишет ‘не могу’ в ответ на приглашение Ло прогуляться по магазинам и доделывает домашку, сидя за чужим столом в чужой комнате и в чужой одежде. Эбардо приходит к нему с двумя чашками крепкого чая и пересаживает к себе на колени, утыкаясь губами в загривок. Джону трудно сосредоточиться, когда холодные руки нагло шарят под футболкой, а хрилый голос издевательски тянет на ухо ‘хороший мальчик’, и эссе по английскому остаётся недописанным. Эбардо говорит ‘похуй на твой английский’ и настойчиво тянет его на кровать. Когда он стягивает с него затасканные спортивные штаны и лёгким толчком разводит его ноги в стороны, Джону тоже становится похуй на свой английский. Под конец года Джон впервые в жизни прогуливает занятие. Он отсасывает Эбардо в тесной кабинке школьного туалета вместо положенного урока алгебры, и почти ни о чём не жалеет. Коленки побаливают да челюсть с непривычки затекает, но Эбардо крепко сжимает его волосы, натягивая на себя, и голова становится блаженно пустой — ни единой лишней мысли. — Вот так, детка, — Эбардо ухмыляется, прерываясь на последнюю затяжку, и небрежно тушит окурок о стену кабинки. Он толкается за щеку и сильно дёргает за волосы, заставляя Джона поднять на него заплаканные глаза, позволяя ему сделать единственный рваный вдох, прежде чем вновь толкнуться в самое горло. Джон уязвимо дрожит и давится вязкой спермой, но Эбардо запрокидывает его голову и велит глотать, а он почему-то слушается, показывая ему чистый язык. Эбардо зовёт его хорошим мальчиком и тянет к себе, усаживая на колени, прижимая взмокшей спиной груди, и расстёгивает ремень его брюк, не встречая никакого сопротивления. Зажимает ладонью рот, совсем глуша и так сдавленные стоны. На перемене Джон говорит Лололошке, что был в медпункте и незаметно проверяет, не запачкал ли брюки. На летних каникулах Эбардо впервые предлагает ему затянуться. Джон, как и всегда, закончил год на отлично и даже вымолил тройки для него у особенно принципиальных преподавателей, и думает, что заслужил отдых. Он кивает и нерешительно тянется зацелованными губами к фильтру — пробует у Эбардо с рук и судорожно закашливается практически сразу, заставляя его смеяться до слёз. Эбардо похлопывает его по спине и обнимает за плечи. Джон жмётся к его боку и делает глоток вкусного, в отличие от ментоловых сигарет, вишнёвого пива. А впереди ещё целое лето.

```

Джону семнадцать — и жизнь подло ставит ему подножку. Земля уходит из-под ног в один момент, когда после торжественной линейки в честь нового учебного года, пока Джон пытается найти родных в разношёрстной толпе, ему звонит мама. У него никак не получается связать слова ‘Саша’, ‘авария’ и ‘реанимация’ во что-то цельное, зато удаётся почувствовать ледяное дыхание верной подружки паники на загривке. У него странная пелена перед глазами и статичный шум в ушах вместо многоголосого гомона, когда к нему, расталкивая людей локтями, пробивается обеспокоенный Лололошка. За его спиной маячит скучающий Эбардо, но он, кажется, тоже замечает, что что-то не так и подходит ближе, грубо пытаясь оттолкнуть Ло плечом. Джон несвязно бормочет обрывки слов, и Лололошка беспомощно хмурится, почти умоляя его объяснить нормально, а Эбардо сжимает губы и толкает Джона в спину, намекая ему топать к воротам. Топать самостоятельно у Джона не получается, поэтому Эбардо хватает его за руку и тащит за собой на буксире, через плечо бросая Лололошке обещание написать, когда сам выяснит что-то конкретное. Джон послушно надевает шлем и усаживается на припаркованный за территорией байк, крепко обнимая Эбардо со спины. Протягивает ему телефон — на разбитом экране сообщение от мамы с адресом больницы и ниже, сразу после, бьющее особенно больно ‘держись, сынок’. И Джон держится. За Эбардо. Первые слёзы льются, когда врач говорит ‘шансов практически нет, мне очень жаль’. Мама зажимает ладонью рот и опускается на кожаный диван. Джон не плачет. Эбардо ловит его под руки, крепко прижимает к себе и шарит по карманам в поиске телефона, чтобы позвонить Лололошке, пока не вспоминает, что так и не вернул его после того, как смотрел адрес. Ло приезжает быстро, бледный и потерянный. Обнимает Джона так, словно если не сожмёт как следует, он развалится прямо в его руках. Джон не обнимает его в ответ и не знает, что сказать, но Лололошка целует в висок и даже не думает обижаться. Саша умирает тем же вечером, а Джон не плачет. В школе даже разрешают взять официальный отгул, и ему хочется истерично расхохотаться прямо в трубку на звонке с классной руководительницей, но Лололошка вовремя вырывает телефон у него из рук, а Эбардо заталкивает ему в рот сразу несколько таблеток успокоительного. Джон прикусывает его пальцы и послушно глотает воду из бутылки, даже не замечая, как она течёт по подбородку и шее на футболку. Вечером мама укладывает его спать, прямо как в детстве, и нежно гладит по волосам. Джон не засыпает. Она плачет в соседней комнате всю ночь. Похороны проходят, как во сне. Воск зажжённой свечи капает на пальцы, обжигая. Джон слепо смотрит на тело любимой старшей сестры в гробу и в последний раз целует её холодный лоб онемевшими губами. Его выводят из церкви под локоть, но он не понимает, кто. К нему подходят с бессмысленными соболезнованиями, но он не слышит слов. Его сестра мертва, а он не плачет. Если заплачет — значит, поверит. Джон не хочет верить. Ему всё ещё кажется, что Саша ждёт его дома, чтобы спросить, как дела в школе и утащить его гулять на выходных вместо выполнения скучной домашки. Эбардо подходит к нему со спины, обнимая, и целует в макушку. Джону плевать, что Лололошка странно на них косится — он разворачивается в кольце его рук и утыкается носом в плечо, позволяя себе задышать, лишь ощутив знакомую заземляющую тяжесть чужой руки на затылке. Он не знает сколько проходит времени, совсем теряется в череде одинаковых бессмысленных дней и игнорирует звонки из школы. Мама сидит на успокоительных, а ему они больше не помогают. Лололошка приходит к нему домой, регулярно звонит и пишет. Напоминает, что он всегда рядом, если Джон захочет отвлечься или, в конце концов, поплакать в чью-то жилетку. Джон не плачет. Эбардо забирает его из квартиры поздно ночью и отвозит к себе. Заправляет прядь волос ему за ухо и шепчет, что у него есть намного более интересный способ отвлечься. Джон кривится в отвращении и почти шлёт его нахуй, когда тот вытягивает из кармана джинс прозрачный пакетик с парочкой таблеток. — Почти как конфетки, — он ласково гладит его грубой ладонью по щеке и очерчивает большим пальцем контур губ, заставляя их разомкнуть. Кладёт одну ему на язык и ухмыляется, как сам Дьявол. — Тебе понравится, детка. Джон понимает, что ему не нравится, довольно быстро — едва сознание начинает мутить липкой паутиной тумана. Он хмурится, пытаясь оттолкнуть от себя Эбардо, но тот валит его спиной на постель, седлает бёдра и перехватывает запястья, грубо припечатывая их к матрасу. — Почти готов, умница, — он улыбается, низко склоняясь над лицом Джона, заглядывая ему в глаза. Джон пытается вырвать руки из стальной хватки и не слушает. — Тише. Секунду потерпи. Через отведённую секунду Джону начинает казаться, что он действительно попал в Ад. Потому что Эбардо фиксирует его крепче, успевает пригрозить наручниками, и начинает без умолку болтать о Сашиной смерти. Вспоминает торжественную линейку и первые новости, медленно повторяет слова врача в тот день, словно бы смакуя каждую букву на языке, спрашивает, помнит ли он, как громко плакала его мама. Джон истерично дёргается в его руках и кричит, чтобы он заткнулся, но Эбардо продолжает. Говорит о Саше, об аварии, о маме, о больнице и похоронах. Говорит до тех пор, пока не видит в уголках его глаз первые слёзы. — Ты променял время с ней на меня, помнишь? И Джон срывается. Эбардо меняет их местами, обнимает крепко-крепко, жмётся губами к макушке и прикрывает глаза, пока Джон, не глядя и со всей силы, лупит его по плечам и груди. Эбардо прижимает его к себе, выдохшегося, и гладит по спине, пока он хрипит ему в шею ‘я тебя ненавижу’. Эбардо целует его, улыбается и отвечает ‘всё хорошо’. Джон плачет. Эбардо сцеловывает слёзы с его щёк, усаживает к себе на колени и с нажимом гладит дрожащие бёдра.

```

Джону восемнадцать — и в выпускной вечер он жадно глотает крохотную таблетку с языка Эбардо, как делал уже десятки раз до этого, и отказывается от предложенного Лололошкой сока. Эбардо настойчиво пихает ему в ладонь стакан с виски и обнимает за талию, целуя в висок. Лололошка кривит в отвращении губы и демонстративно отворачивается. Эбардо плевать, а значит, Джону плевать тоже. На торжественной церемонии днём он вышел на сцену и забрал свою заслуженно-незаслуженную золотую медаль и аттестат в яркой красной обложке. По-хорошему, он должен был скатиться до, как минимум, хорошиста. По-плохому, его должны были исключить за количество прогулов без уважительной причины. На деле же его пожалели, списав всё на горе от потери старшей сестры, и закрыли глаза на поведение и посещаемость. Смотрели с сочувствием, когда он появлялся на занятиях, думали, наверное, что он рыдает в подушку сутками напролёт. Джон безучастно кивал, глядя в экран телефона, где Эбардо в сообщениях подробно расписывал, что сделает с ним этим вечером. Джон нетерпеливо собирал вещи и уходил с уроков раньше положенного. — Детка, порядок? Джон вздрагивает и кивает, утыкаясь носом Эбардо в шею. Вдыхает въевшийся намертво запах сигарет и одеколона. Ведёт самым кончиком по узорам тату, прикрыв глаза, и Эбардо сжимает пальцы на его талии крепче. До синяков. Он пихает стакан с недопитым виски кому-то, кто первый попадается на пути, пока Эбардо тащит его за руку к выходу, на ходу вызывая такси. В машине он ощутимо сжимает его бедро пальцами, а Джон трётся щекой о его плечо. Уже дома Эбардо нависает над ним, растрёпанный и довольный, и Джон податливо выгибается навстречу его касаниям, позволяя грубо стягивать дорогущую одежду и безбожно трепать идеальную укладку. — Такой чувствительный, когда обдолбаешься, — Эбардо смеётся ему в губы, оглаживая грудь, и Джон хрипло стонет. — Прелесть. Телефон, брошенный на кровать вместе с Джоном, вибрирует входящим вызовом. Джон не замечает. Эбардо сбрасывает звонок от Лололошки вместо него. Джон Дейви Харрис, пожизненный отличник, золотой медалист и гордость школы, обдолбанный и пьяный, тянет руки, податливо разводя коленки, к худшему человеку в своей жизни. Эбардо ошибка. Паразит. Смертельная зараза. От таких избавляются, замазывая корректором. Вырезают операционным путём. Отрубают вместе с конечностями, чтобы не пустить дальше отравлять организм. Эбардо, может, и плохой, но Джону с ним хорошо. Краешком сознания он понимает, что оступился, согласившись тогда помочь ему с учёбой. Эбардо целует его, настойчиво проталкивая проколотый язык в рот, и Джон целует его в ответ.

```